Жанр: Драма
Маятник Фуко
... не быть единственным хранителем. Он
ссылался на опыт каких-то предшественников, которые якобы после разгадки
секрета таинственно исчезали. Он готов был показать нам документы, но только
после подписания контракта, а Бельбо не мог подписывать контракт, не
посмотрев на материалы, и стороны разошлись, договорившись увидеться в
будущем. Полковник действительно упоминал о встрече с неким Раковски,
добавив, что тот - бывший главный редактор "Журналь дю секрэ". Собирался
обратиться к тому за предисловием. Раковски, кажется, советовал ему не
торопиться с публикацией. Полковник скрыл от Раковски, что собирается в
"Гарамон". Все.
- Ясно, ясно, - сказал Де Анджелис. - Какое он произвел впечатление?
- Человека неуравновешенного. Явно страдает ностальгией по былым
геройствам, по иностранному легиону.
- Да, он геройствовал в легионе, и не только там. Мы вообще-то за ним
давно присматривали, хотя не очень строго. Знали бы вы, сколько у нас таких
молодцов. Его на самом деле зовут не Арденти, хотя французский паспорт -
настоящий. Он уже несколько лет появляется в Италии наездами и был опознан,
но не стопроцентно, как некий капитан Арковеджи, приговоренный к смертной
казни заочно в 1945 году. Сотрудничество с СС, бог знает сколько народу
отправлено им в Дахау. Во Франции за ним тоже наблюдали, он был судим за
мошенничество и выкрутился чудом. Предположительно, повторяю,
предположительно, но не точно, он есть и то лицо, которое под именем
Фассотти в прошлом году жульнически предлагало одному мелкому миланскому
промышленнику войти с ним в долю для разыскания сокровищ Муссолини.
Фассотти утверждал, что знает, где именно перед расстрелом в Донго дуче
успел опустить в озеро Комо сундуки с золотом, драгоценностями и
документами, и что достаточно нескольких десятков тысяч долларов, чтобы
нанять водолазов и катер... Получив деньги, исчез. Теперь и от вас я слышу,
что сокровища - его пунктик.
- Что насчет Раковски? - спросил Бельбо.
- Уже запросили. В "Принце Савойском" действительно зарегистрировался
Раковски, Владимир, с французским паспортом. Почтенный господин, особых
примет не имеется. Словесный портрет совпадает с тем, который получен от
тутошнего швейцара. В аэропорту говорят, что он был зарегистрирован на
сегодняшнем раннем рейсе на Париж. Я задействовал Интерпол. Маурицио, есть
новости из Парижа?
- Пока что нет, комиссар.
- Вот вам. В общем, полковник Арденти, или кто там за него, появился в
Милане четыре дня назад, чем он занимался первые три - поди угадай, вчера в
два предположительно встретился с Раковским у того в гостинице, скрыл от
того, что направляется к вам... Это существенная деталь. Вечером он
возвращается в гостиницу, скорее всего с тем же Раковским и еще с каким-то
субъектом. После чего наступает полный туман. Если даже его и не убили, в
любом случае номер обыскали. Чего ради? Что они ищут? В его пиджаке - да,
вот еще, если он ушел действительно на своих ногах, то в любом случае без
пиджака, пиджак с паспортом остался в номере, но не думайте, что этим дело
облегчается, потому что старец клятвенно утверждает, что на кровати труп
лежал в пиджаке, но что это могла, с другой стороны, быть комнатная куртка,
попробуйте работать с подобными показаниями. Ладно, я говорил про пиджак.
Там оказалось довольно много денег, я бы сказал, чересчур много...
Значит, эти люди искали не деньги. Единственную подсказку в данном деле я
могу получить от вас. У полковника были какие-то документы? Как они
выглядели?
- Коричневая папка, - сказал Бельбо.
- А по-моему, красная, - вмешался я.
- Коричневая, - повторил Бельбо. - Но я не очень запомнил.
- Красная или коричневая, - сказал комиссар, - но здесь нет никакой.
Вчерашние посетители унесли ее. Значит, именно эта папка - ядро
детектива.
Я думаю, что ваш Арденти совсем не собирался публиковать книгу. Он
накопал какие-то данные, чтобы шантажировать Раковского, и пытался
использовать издательские контакты как пружины давления на того. Вполне в
его стиле. Что дает нам возможность выдвинуть новые гипотезы. Парочка
уходит, ограничившись угрозами. Арденти перепуган и решает оторваться,
бросает все на свете и забирает только папку. И неизвестно ради какой цели
устраивает так, чтобы старик засвидетельствовал, что видел его труп. Хотя
это немного слишком романтично и не объясняет перерытую комнату. С другой
стороны, если те двое его убили и забрали папку, зачем им забирать еще и
труп? Ладно, будем разбираться. Извините, мне необходимы ваши документы. Он
повертел мой студенческий билет. - Философия, так, так.
- Не я один, - парировал я.
- Лучше бы вас было меньше. Значит, занимаетесь тамплиерами. Что я должен
читать, чтобы понять все про этих тамплиеров?
Я назвал ему две книги, популярные, но достаточно серьезные. Добавил, что
настоящие сведения о тамплиерах относятся только к периоду до процесса, все
что было потом - голословные измышления.
- Понятно, понятно, - сказал он. - Еще и тамплиеры на мою голову. На эту
группировку у меня еще досье не было.
Появился Маурицио с телефонограммой. - Только что получено из Парижа.
Комиссар прочитал. - Очень прекрасно. В Париже Раковского знать не знают,
паспорт с этим номером украден два года назад. Очень превосходно. Господина
Раковского на свете нет. Вы говорили про как его там... - он заглянул в свои
записи, - "Журналь дю секрэ". Запросим информацию. Но я и без нее знаю, что
либо такого журнала нет вовсе, либо он прекратил выходить еще при царе
Горохе. Хорошо, господа. Спасибо вам за сотрудничество, может быть, мне
придется еще раздругой вас потревожить. А кстати, последний вопрос.
Этот Арденти намекал на свои связи с какими-либо политическими
объединениями?
- Нет, - сказал Бельбо. - Намекал, что оставил политику ради сокровищ...
- ...а не был вытурен за бездарность. - Комиссар повернулся ко мне: -
Вам, наверно, полковник не понравился.
- Этот тип людей мне несимпатичен, - ответил я. - Но я не давлю их
железными проволоками. Разве что мысленно.
- Конечно, конечно. Возиться вам лень. Не беспокойтесь, господин Казобон,
я не из тех, кто считает, что все студенты террористы. Идите с богом.
Счастливого диплома.
Прощаясь, Бельбо спросил: - Простите, комиссар, просто чтоб знать. Вы из
угрозыска или из органов?
- Тонкий вопрос. Мой коллега из угрозыска был тут ночью. Так как потом в
архивах обнаружилось кое-что на вашего друга Арденти, к делу подключили
меня. Я из органов. Но не знаю, хорошо ли подхожу на свое место. Жизнь не
так проста, как можно подумать по детективам.
- Я и сам догадывался об этом, - процитировал старый комикс Бельбо. Пожал
руку комиссару и вышел.
Мы ушли, но определенную неловкость я продолжал ощущать. Не в комиссаре
было дело, он как раз оказался неплохим, - а во мне самом, я впервые в жизни
очутился в скользком положении. Лгал. И Бельбо лгал тоже. При прощании у
подъезда "Гарамона" обоим было не по себе. - Да ничего мы страшного не
сделали, - сказал Бельбо виноватым голосом. - Будет комиссар знать об
Ингольфе и катарах или не будет - что это меняет? Зачем повторять такой
бред? Полковник мог улетучиться по тысяче причин. Может быть, Раковский из
Моссада и наконец восстановил справедливость. Может быть, он работает на
какого-нибудь крутого босса, которого наш полковник обжулил.
Может быть, это старый дружок по Иностранному легиону и они что-нибудь не
доделили. Или киллер из Алжира. Скорее всего, погоня за тамплиерскими
кладами занимает второстепенное место в судьбе полковника. Да, я понимаю,
исчезла только та папка, красная или коричневая... М-да. Хорошо, что вы мне
возразили, тем самым твердо дали понять, что я видел ее только краем
глаза... Я молчал, а Бельбо не знал, как ему закончить.
- Ну, скажите, что я опять сбежал, как тогда на демонстрации.
- Глупости какие. Все правильно. Я пойду. Мне было его жалко, потому что
он чувствовал себя подлецом. Я же не чувствовал, потому что меня еще в школе
научили, что полиции надо врать. Из принципа. Но правы те, кто говорит, что
от нечистой совести дружба портится.
С того дня мы не встречались. Я был бы для него ходячим упреком, он - для
меня.
Но этот случай еще раз доказал ту закономерность, что студент всегда
выглядит подозрительнее, нежели выпускник университета. Я проработал еще год
и написал двести пятьдесят страниц о суде над тамплиерами. В те времена
защита диплома равнялась свидетельству о лояльности по отношению к
государству, и поэтому на защите со мной обошлись мягко.
Через несколько месяцев многие студенты приступили к вооруженным акциям,
эпоха больших демонстраций под открытым небом заканчивалась.
У меня было ужасно мало идеалов. Но имелось алиби: в лице Ампаро я
обнимал стопроцентное воплощение третьего мира. Ампаро отличалась красой,
марксистской идеологией, бразильским подданством, энтузиазмом,
раскованностью. Все было при ней: восхитительно перемешанная кровь и годовая
стажировка в Италии, увы, близившаяся к концу.
Мы встретились на одной вечеринке и я повел себя спонтанно, предложив ей
сразу же заняться любовью. Предложение имело успех. Спустя некоторое время
та же Ампаро переслала мои бумаги в университет Рио, где как раз требовался
преподаватель итальянского. Со мной заключили контракт на два года при
возможности продления. В Италии мне становилось тесно, и я уезжал с
удовольствием. К тому же в Новом Свете, сказал я себе, не будет тамплиеров.
Какая ошибка, прокомментировал я эту мысль в субботу вечером в музее, в
перископе. Взойдя по ступеням "Гарамона", я был введен во Дворец. Говорил же
Диоталлеви: Бина есть Дворец, который вырастает из первоначального замысла,
Заложенного в сефире Хохма. Хохма - это источник, Бина - река, берущая
начало из него, до тех пор, покуда все не ввергнутся в великое море
последней из сефирот, а в сефире Бина уже заранее оформлены все формы.
Древнегреческий философ II в.н.э., последователь Платона.Назад
0Исход 3-14. 2Назад
1 Джеймс Альфред ван Аллен (род. в 1914 г.) - американский физик,
открывший пояса радиации, опоясывающие Землю. Назад
2 Данте, канцона CIV, 1. Перев. Е. Солоновича (изменено Е.Костюкович "Три
донны" вместо "Три дамы").
Три дамы к сердцу подступили вместе, Расположась кругом, Затем что в нем
самом Любви угодно было воцариться.
{Речь идет об аллегориях Справедливости, Правды и Законности) Назад
3 Тех женщин, что я знал, на горизонте тень: Их жесты жалобны и взоры их
печальны, Как семафоры под дождем... (Блез Сандрар). Назад
4 Finis Austriae - кризис австро-венгерской империи накануне первой
мировой войны (термин С.Цвейга). Назад
5 Джордже Баффо (1694-1768) - итальянский поэт. Назад
6 Роман английской писательницы Джордж Эллиот (1819-1880). Назад
7 Для этого случая (лат. ). Назад
8 Новые поэты (poeti novi) I в. до н.э. - Валерий Катон, Лициний Кальв,
Катулл. Определение Цицерона. Назад
9 Под сению крил твоих. Господи (Псалмы 56-2). Назад
10 Слава Братства (лат.) - устав ордена розенкрейцеров. Назад
11 Продвижспис науки (англ.). Назад
12 Магистры, братие во Храме,
Кто неусыпными трудами
Его расширил, укрепил И золотом обогатил - Где все они? Что с ними
сталась?
(Хроника-продолжение "Романа о Фовелеп Жерве дю Бю {нач. XIV в). Назад
13 И я в Аркадии (лат.) Назад
14 Итало Бальбо (1896-1940) - известный авиатор, министр аэронавтики в
правительстве Муссолини. Назад
15 Храмом Соломона латинские хронисты называли мечеть Аль-Акса,
выстроенную в XI веке и ставшую после завоевания крестоносцами Иерусалима
церковью Святого Гроба Господня. Назад
16 Христово воинство (лат.). Назад
17 Роман о тамплиерах французского писателя Пьера Клоссовского,
написанный в 1965 г. Назад
18 Жан де Жуанвиль (1224-1317) - участник и летописец крестовых походов,
возглавляемых Людовиком IX (Святым Людовиком). Назад
19 Верь крепче и греши сильнее (лат.) Назад
20 Пистолет, излюбленный политическими террористами. Назад
21 1773 г., эпизод борьбы английских колоний в Северной Америке за
независимость. Назад
22 Жак Массю - французский генерал, командир французских парашютистов во
время войны в Алжире (1954-1962). Назад
23 Под брашном, пожираемым скотом
И им влекомы, в чреве полнотравном Таятся вои звучны копием... Назад
24 Вольфрам фон Эшенбах (примерно 1170-1220) - немецкий поэт-миннезингер.
Назад
25 Камень. (Матфей 16.18). Назад
26 Катары - члены еретических сект. Назад
27 Краем света (лат.). Назад
28 Одно из основных каббалистических сочинений, написанных в средние
века, приписываемое разным авторам. Назад
29 ...грааль до того тяжеловесен,
что никому из грешных человек не поднять его вовек.
Вольфрам фон Эшенбах, Парцифаль, IX, 477 {старонемецк.). Назад
30 ...чтобы рыцарям Грааля вопросов не задавали.
Вольфрам фон Эшенбах, Парцифаль, XVI, 819 (старонемецк.). Назад
Маятник Фуко — Часть IV. ХЕСЕД
IV
ХЕСЕД
23
Аналогия противоположных есть взаимоотношение света к тени, пика к
бездне, полного к пустому. Аллегория, матерь любых догм, есть замена
отпечатка - следом, действительности - тенью; она есть ложь истинности и
истинность лжи.
Элифас Леви, Догма высокой магии.
Eliphas Levi, Dogme de la haute magie, Paris, Ваilirе, 1856, XXII, 22
Я попал в Бразилию из любви к Ампаро и остался из любви к стране.
Я никогда не понимал, почему эта дочь потомков голландцев, которые
поселились в Ресифи и смешались с индейцами и суданскими неграми, девушка с
лицом жительницы Ямайки и манерами парижанки носила испанское имя. Я никогда
не мог осилить бразильские имена. Их не найдешь в ономастических словарях, и
существуют они только в Бразилии.
Ампаро говорила, что в их полушарии, когда вода всасывается в водослив
раковины, струя, образующая воронку, вращается не в ту сторону, как у нас.
Я не мог проверить, так ли это на самом деле. Не только потому, что в
нашем полушарии никому и в голову не взбредет следить, в каком направлении
завихряется вода, стекаемая в умывальник, но и потому, что после моих
различных опытов в Бразилии я осознал, что это очень трудно заметить.
Всасывание происходит слишком быстро, чтобы можно было уследить за ним, а
его направление зависит, наверное, от силы и наклона струи, формы
умывальника или ванны. И потом, если бы это было правдой, то что происходило
бы тогда на экваторе? Вода лилась бы, вероятно, прямо вниз, не завихриваясь,
или не текла бы совсем?
В те времена я решил не драматизировать эту проблему, но в субботу
вечером, в перископе, мне поверилось, что все действительно зависит от
теллурических глубинных токов и что Маятник бережет именно этот секрет.
Ампаро была непреклонна в своей вере. "Неважно, каков будет результат
опыта, - говорила она, - речь идет об идеальном законе, который можно
проверить в идеальных условиях, то есть не проверить нигде. Но факт остается
- закон правдив". В Милане Ампаро привлекала своей разочарованностью. В
Бразилии же, ощущая праистоки родной земли, она стала какой-то недосягаемой,
экстравагантной, способной к подкожному рационализму. Я чувствовал, что ею
владеют древние страсти, но она всегда обуздывала их, патетическая в своем
аскетизме, принуждавшем ее отказываться от соблазнов.
Я оценивал яркую противоречивость ее натуры, наблюдая за дискуссиями с
товарищами. Собрания проходили в бедно обставленных домах, украшениями в
которых служили пара плакатов, множество предметов народного творчества,
портреты Ленина, северо-восточная терракота, которую обожали cangaceiro, или
индейские фетиши. Я прибыл в Бразилию в смутное с точки зрения политики
время, и, имея богатый опыт, приобретенный в своей стране, решил держаться в
стороне от идеологии, особенно там, где ее не понимал. Речи товарищей Ампаро
только усилили мое чувство неуверенности, хотя и открыли новые просторы для
интересов. Естественно, они все были марксистами и, на первый взгляд,
говорили почти как все европейские марксисты, но на самом деле речь шла об
иных вещах; во время какой-нибудь дискуссии о борьбе классов они вдруг
начинали рассуждать о "бразильском каннибализме" или о революционной роли
афро-американских культов.
Итак, слушая речи о культах, я пришел к убеждению, что здесь даже
идеологическое движение идет в обратном направлении. Они обрисовали мне в
общих чертах панораму внутренних маятниковых миграций, когда обездоленные с
севера направлялись на промышленный юг, становились люмпен-пролетариатом в
огромных метрополиях, задыхающихся в облаках смога, потом, потеряв всякую
надежду, возвращались на север, чтобы через год снова предпринять побег на
юг; но во время этих колебаний многих из них всасывали в себя большие города
и, поглощаемые многочисленными автохтонными церквами, они отдавались сеансам
спиритизма, взыванию к африканским божествам... И здесь товарищи Ампаро
расходились во мнениях: для одних культы были возвращением к корням,
противостоянием миру белых, для других - наркотиком, при помощи которого
господствующий класс укрощал огромный революционный потенциал, еще для
кого-то это было горнилом, в котором белые, индейцы и негры расплавлялись,
обретая смутные перспективы и неясную судьбу. Ампаро верила, что религия (и
особенно псевдотуземные культы) всегда была опиумом для народов. Позже,
когда я держал ее за талию в Школе Самбы, пристраиваясь к серпантину
танцующих, которые чертили синусоиды в невыносимом ритме барабанов, для меня
стало очевидным, что она примыкала к этому миру всем своим естеством -
мышцами живота, сердцем, головой, ноздрями... А потом мы выходили, и каждый
раз она первая с сарказмом и горечью препарировала глубокую оргиастическую
набожность, медленное, неделя за неделей, месяц за месяцем, сгорание в
ритуале карнавала. "Это те же племенные и шаманские нравы, - говорила она с
революционной ненавистью - как и в футболе, когда проигрывающие расходуют
энергию, которая пригодилась бы им для борьбы, подавляют чувство мятежа,
чтобы применить заклинания и колдовство, вымаливая у богов всех возможных
миров смерть для защитника противников, забывая о власти, которая
доброжелательно наблюдает за их исступлением и энтузиазмом, и добровольно
обрекая себя на жизнь в мире иллюзий".
Постепенно у меня исчезло ощущение различия. В этой вселенной лиц,
несущих на себе отпечаток столетней истории неконтролируемой гибридизации, я
привыкал не различать расы. Я отказался определять, чем отличается прогресс
от бунта или - как говорили товарищи Ампаро - от заговора капитала. Разве
мог я думать по-прежнему как европеец, когда узнавал, что надежды крайних
левых поддерживает некий епископ Нордеста, подозреваемый в том, что в
молодости симпатизировал фашистам; а сейчас он с неутомимой верой высоко
возносит факел восстания, ставя все с ног на голову, чем повергает в ужас
Ватикан и барракуд с Уолл Стрит, подогревая ликующий атеизм пролетарских
мистиков, покоренных грозным и очень добрым ликом Богоматери, которая,
одолеваемая семью скорбями, наблюдала страдания своего народа.
Однажды утром, побывав с Ампаро на ее любимом семинаре по классовой
структуре люмпен-пролетариата, мы отправились на машине в сторону взморья.
На пляже тут и там виднелись подношения, свечки, ритуальные белые
корзины.
Ампаро сказала, что это подарки Иеманже, матери вод. Машину мы
остановили.
Ампаро медленно подошла к кромке прибоя. Я спросил, верит ли она во все
это. Она огрызнулась, что верить в это невозможно. Потом добавила: " Бабушка
водила меня сюда на пляж и просила богиню вырастить меня красивой, умной и
счастливой. Какой это ваш философ рассуждал о черных кошках, коралловых
рожках, в смысле "это неверно, но я верю"? Ну так вот: лично я в это не верю
- но это верно".
Тогда-то я и решил подэкономить на зарплатах и попытаться съездить в
Баию.
Именно в то время, и я это знаю точно, меня начало убаюкивать ощущение
сходства: все имеет таинственные аналогии со всем.
Возвратясь в Европу, я трансформировал эту метафизику в механику и
поэтому попал в западню, из которой и сегодня не нахожу выхода. Но тогда я
действовал в потемках, где различия стирались. Как и подобает расисту, я
думал, что верования других могут превратить сильного человека в кроткого
мечтателя.
Я изучил чужие ритмы, способы релаксации тела и ума. Я осмыслил все это в
тот вечер в перископе: чтобы бороться с мурашками в конечностях, я двигал
ими так, словно стучал в агогон. "Подумай только, - говорил я себе, - чтобы
освободиться от власти неведомого, чтобы доказать себе, что не веришь в
него, ты принимаешь его очарование". Как атеист, который видит ночью дьявола
и рассуждает так: дьявола, конечно же, не существует, это только иллюзия,
порожденная возбужденным сознанием, или, возможно, расстройством
пищеварения, но дьявол не знает этого, ведь он верит в свою теологию
наизнанку. Что могло в нем, таком убежденном в своем существовании, вызвать
страх? Вы креститесь, и он, наивный, исчезает во вспышке серы.
Со мной произошло то же, что и с одним умником-этнологом, который в
течение многих лет изучал каннибализм и, бросая вызов тупоумию белых,
рассказывал всем, что человеческое мясо имеет изысканный вкус.
Безответственное высказывание, так как никто не сможет продегустировать это
мясо. Но в конце концов кто-то, жаждущий правды, захочет проверить это на
нем самом. А когда его сожрут кусок за куском, он уже не узнает, кто прав, -
остается лишь слабая надежда на то, что все пройдет в соответствии с
ритуалом, чтобы как минимум оправдать собственную смерть. Так же и я в тот
вечер должен был поверить, что План подлинный, в противном случае в течение
последних двух лет я был бы всемогущим творцом злобного кошмара. Лучше бы
кошмар оказался действительностью: если вещь настоящая, то она настоящая, и
ничего с этим не поделаешь.
Пока я блуждал в сумрачном лесу подобий, получилось письмо от Бельбо.
Дорогой Казобон,
я не знал вплоть до вчерашнего дня, что Вы в Бразилии, я как-то потерял
вас из виду и даже не знал, что Вы защитились (мои поздравления), хорошо,
что ваши друзья в "Пиладе" смогли дать Ваш адрес. Я считаю, что следует
поставить Вас в известность о некоторых новостях, касающихся дурацкой
истории с полковником Арденти. Прошло уже больше двух лет, если не ошибаюсь,
но все равно мне хочется еще раз попросить у Вас прощения за то, что, не
подумав, припутал Вас к этому делу.
Я почти забыл об этом злосчастном эпизоде, но две недели назад я совершал
прогулку по Монтефельтро и, в частности, побывал замке Святого Лео. В
восемнадцатом веке, кажется, это было папское владение, в общем папа именно
туда сослал Калиостро, заточив его в камеру без двери (туда попадали, в
первый и единственный раз, через люк в потолке) и с окошком, сквозь которое
приговоренный мог видеть только две приходские церкви. Там на нарах, где
Калиостро спал и умер, я увидел букет роз и мне объяснили, что у него до сих
пор масса поклонников, паломничающих по калиостровеким местам. Самые
настырные из пилигримов - члены "Пикатрикса", тот миланский кружок со
специализацией по мистериософии, выпускающий, в частности, журнал, который
называется - оцените фантазию - "Пикатрикс".
Так как я любопытен и досуж, по прибытии в Милан я приобрел номер этого
самого "Пикатрикса", из которого почерпнул, что через несколько дней у них
намечалось собрание, гвоздем которого по программе было пришествие духа
Калиостро. Я пошел посмотреть.
Штаб-квартира имеет следующий вид. Сплошные транспаранты с
каббалистическими знаками, куча сычей, филинов, ибисов и скарабеев, а также
сомнительных восточных божеств. В глубине виднеется трибуна, на просцениуме
- горящие факелы, вместо подставок неотесанные поленья, в самом конце
алтарь, на алтаре треугольной формы покров и статуэтки Озириса и Изиды.
Вокруг расставлены: Анубис2, бюст Калиостро (я так думаю; кого же еще?),
позолоченная мумия марки "Хеопс", два пятисвечных канделябра, гонг,
подпертый двумя переплетенными аспидами, столик, на столике платок с
иероглифами, а на нем - пюпитр. Еще там были две короны, две треноги,
чемоданного вида саркофаг, трон, кресло под семнадцатый век, четыре
разрозненных стула - в общем, гостиная Робин Гуда. Свечи, свечонки, свечуги,
сплошное пылание, понятное дело, интеллекта.
Выходят на сцену семь отроков в подрясниках цвета ясного, жара алого -
цвета красного, следом за ними главный заклинатель, который в то же время
исполняет обязанности заведующего "Пикатриксом" и имеет трогательную фамилию
Брамбилла, общую для большинства миланских булочников. Мотая по полу розовой
с прозеленью мантией, Брамбилла выводит за собою звезду программы:
девицу-медиума.
Выйдя, Брамбилла увенчал сам себя тройною короной с полумесяцем, вытащил
ритуальный меч, начертал на просцениуме магические фигуры, адресовался к
каким-то ангельским духам, кончающимся на "эль", что сразу напомнило мне
псевдо
...Закладка в соц.сетях
