Жанр: Драма
Маятник Фуко
...тебя делал, подумать страшно.
Я снова начал посещать "Пилад", теперь это была для меня биржа, в
"Пиладе" я находил заказчиков.
Однажды я там увидел Бельбо, он, кажется, тоже до того времени не часто
рассиживался в "Пиладе" и вернулся только с тех пор, как узнал Лоренцу
Пеллегрини. Все такой же, седины немного больше и немного похудевший, но не
слишком.
Он отреагировал на меня сердечно (применительно к его буйному
темпераменту). Несколько быстролетных фраз о старом времени, обоюдное
умолчание о последней серии событий, в которых участвовали мы вдвоем, и об
эпистолярном продолжении этой серии. Комиссар Де Анджелис больше не
показывался. Дело сдали в архив или вроде того. Я рассказал ему о своей
работе, и он, кажется, заинтересовался.
- Честно говоря, мне тоже хотелось бы заниматься чем-то в этом роде, Сэм
Спейд от культуры, двадцать долларов в день плюс командировочные.
- Но не приходят обольстительные и загадочные леди и никто не спрашивает
о мальтийском соколе, - сказал я.
- Не теряйте надежды. Вам нравится эта работа?
- Не то чтобы нравится, - ответил я цитатой из него самого. - Это
единственное, что я, может быть, хорошо умею.
- Good for you3, - отвечал он.
Мы встречались еще не раз, я рассказывал ему о бразильских впечатлениях.
Однако взгляд его при этом вечно как-то витал, более чем обычно. Когда в
баре не было Лоренцы Пеллегрини, взгляд сгущался и повисал над входною
дверью, а когда она была, он беспокойно перелетал по залу вслед за ее
перемещениями. Как-то вечером перед самым закрытием он проговорил, как
всегда отсутствуя глазами:
- Слушайте, нам, скорее всего, понадобится ваше сотрудничество, причем на
длительное время. Вы могли бы работать на нас по полдня, скажем, несколько
раз в неделю?
- Надо подумать. О чем идет речь?
- Крупная металлургическая фирма заказывает книгу о металлах. Иллюстрации
должны преобладать над текстом. В общем, популярно, но серьезно. Вы
понимаете, в каком жанре. Металлы в истории человечества, от железного века
до сплавов, употребляемых в ракетостроении. Нам нужен кто-то для поисков в
библиотеках и в архивах, для подбора иллюстративного материала,
высококлассного: старые миниатюры, гравюры из альбомов прошлого века на
разные темы, ну не знаю, литье, громоотводы.
- Ладно, я завтра зайду и поговорим.
Тут подошла Лоренца Пеллегрини.
- Отвезешь меня домой?
- Почему сегодня я? - спросил Бельбо.
- Потому что ты мужчина всей моей жизни.
Он покраснел как мог покраснеть только он - и взгляд его был направлен в
еще более странную, чем обычно, точку. Потом сказал ей:
- Присутствовали свидетели. - И мне:
- Я мужчина всей ее жизни. Лоренца Пеллегрини.
- Добрый вечер.
- Добрый вечер. Он поднялся и прошептал ей что-то на ухо.
- С какой стати? - отвечала она. - Я попросила тебя отвезти меня на
машине до дома.
- А, - сказал Бельбо. - Извините, Казобон, я работаю таксистом вот у этой
дамы неизвестно чьей жизни.
- Балда, - ласково сказала она и поцеловала его в щеку.
36
Позвольте тем временем советовать грядущему, или же настоящему читателю,
если он подвержен меланхолии. Пусть не ищет знаков или провозвестий в том,
что сказано ниже, дабь не причинилось ему беспокойства, и не вышло более
зла, нежели пользы, если он применит это к себе... как большинство
меланхоликов.
Р. Бартон, Анатомия меланхолии, Вступление R. Burton, Anatomy of
Melancholy, Oxford, 1621, Introduzione
Было ясно, что Бельбо и Лоренца Пеллегрини связаны. Я только не знал,
насколько тесно и насколько давно. Файлы Абулафии тоже не помогают
реконструировать сюжет.
В частности, не датирован файл об ужине с доктором Вагнером. Знакомство с
доктором, с одной стороны, существовало еще до моего отъезда в Бразилию, с
другой - продолжалось после моего прихода в "Гарамон"; соприкасался с
доктором и я, а значит, ужин с Вагнером мог иметь место как до, так и после
того вечера в "Пиладе". Если до - представляю себе смущение Бельбо и его
подавленное отчаяние.
Доктор Вагнер из Вены, с многолетней практикой в Париже, чем
обусловливалось ударение в фамилии на последнем слоге, чем щеголяли его
знакомцы, вот уже лет десять наезжал в Милан по приглашению двух
революционных групп - реликтов шестьдесят восьмого года. Группы устраивали с
ним дискуссии и, разумеется, каждая предлагала альтернативную радикалистскую
трактовку его взглядов. Зачем и почему этот известный человек
спонсоризировался у экстрапарламентариев, я никогда не мог понять.
Теории Вагнера сами по себе не носили политической окраски, и захоти он,
мог бы ездить по приглашениям университетов, клиник, академий. Наверное,
дело в том, что условия революционеров были для него выгоднее остальных, а
главными качествами доктора являлись эпикурейство и привычка к княжескому
шику. Частные же организации платили щедрее, чем государственные,
следовательно, доктор Вагнер мог приезжать в первом классе, останавливаться
в лучшем отеле, а счета за лекции и семинары выписывать по тарифам
психиатрических сеансов.
Каким образом, со своей стороны, революционные группы находили
идеологическое вдохновение в теориях господина Вагнера - это другой
разговор. Хотя в те годы психоанализ Вагнера развивался по линии настолько
деконструктивистской, диагональной, либидинозной и некартезианской, что из
него и впрямь могла браться теоретическая подпитка любой, в том числе
революционной деятельности.
Правда, не было понятно, как переварит эти идеи рабочий класс; обе
ревгруппы оказались на перепутье - выбирать рабочий класс или Вагнера, и
выбрали Вагнера. Была проведена идеологическая поправка, согласно которой
движителем новой революции выступал не рабочий класс, а интеллигенция.
- Чем интеллектуалиэировать пролетариат, легче опролетарить
интеллигенцию, а зная тарифы профессора Вагнера, ждать придется недолго, -
сказал мне на это Бельбо.
Вагнерианская революция была самой дорогостоящей в истории человечества.
В издательстве "Гарамон" по субсидии одного психологического института
был переведен и издан сборник мелких статей профессора, узкоспециальных, но
ценных для поклонников Вагнера именно в силу давности и редкости. Вагнер
прибыл в Милан, чтоб провести презентацию, тогда-то и началось их общение с
Бельбо.
Имя файла: Доктор Вагнер
Дьявольский д-р Вагнер Серия двадцать шестая Кто в это серое нахмуренное
ут
Во время обсуждения я выступил с замечанием. Сатанический старец
раздражился, но не выказал. Отвечал, наоборот, обольстительно.
Так Шарлюс витает над Жюпьеном4, пчела над венчиком. Гений не выносит
нелюбимости. Он должен обольстить нелюбящего, влюбить его. Сделано: я
полюбил Вагнера.
Но, вероятно, Вагнер меня не простил, потому что в вечер развода нанес
мне смертельный удар. Не сознавая, инстинктивно: не сознавая обольщал, не
сознавая решил меня покарать. В контексте деонтологии5 он психоанализировал
меня бесплатно. Подсознательное кусает и своих надсмотрщиков.
Похоже на историю с маркизом Лантенаком в девяносто третьем. Корабль
вандейцев попадает в грозу у бретонского берега, внезапно орудие отскакивает
от лафета, и в то время как корабль роет волны то носом, то кормой, пушка
мечется обезумело от форштевня до вахтерштевня, сокрушая все на пути.
Канонир корабля (увы, именно тот, чьей нерачительностью было вызвано опасное
происшествие) с беспримерной храбростью, с цепью в руках кидается наперерез
чудовищу, грозящему убить, одолевает его, связывает, возвращает в мирное
русло, спасает корабль, экипаж, задание. Следует возвышенно-литургическое
действо по сценарию ужасного Лантенака. Команду строят на квартердеке,
отличившегося вызывают перед строем, командир награждает его высшей военной
наградой, сняв орден с собственной шеи, обнимает, лобызает, а орава оглашает
воздух бесчисленными ура.
После этого несгибаемый Лантенак провозглашает, что именно этот, не
знающий страха, был виновником аварийной обстановки, и что он должен быть
расстрелян.
О дивный Лантенак, о доблестный, справедливый, неподкупный! Так же
поступил со мною доктор Вагнер, я горжусь его дружбой, он убил меня, одарив
меня истиной, убил меня, объяснив мне, чего именно я желаю, объяснил мне,
чего я, желая, страшуся.
История начинается по кафе и барам. Потребность влюбиться. Есть вещи,
которые предчувствуются. Невозможно влюбиться вдруг. А в периоды, когда
влюбление назревает, нужно очень внимательно глядеть под ноги, куда
ступаешь, чтобы не влюбиться в совсем уж не то.
Почему во мне назревало влюбление именно в этот период? Наверное, от
того, что я как раз бросил пить. Работа сердца связана с работой печени.
Новая любовь дает чудный повод запить снова. Снова двинуться по барам и
кафешкам.
Бар быстролетен, вороват. Бар вытекает из сладкого ожидания в течение
целых суток, покуда не окунешься в полумрак кожаных полукресел, в шесть
часов вечера там нет ни единого человека, омерзительные завсегдатаи
сползутся к вечеру, когда будут играть музыку. Предпочитаю малоприличный
американ-бар, пустынный в предвечернюю пору, официант подходит только после
третьего зова с готовым новым мартини.
Мартини - залог всего. Не виски, а именно мартини. Субстанция белого
цвета, поднимешь стакан и внутри увидишь оливку. И разность между
лицезрением возлюбленной через мартини-коктейль, налитый в треугольный бокал
- он непростительно мал - и ее же лицезрением сквозь джин мартини on the
rocks, который подают в широком стакане, и лик дробится кубиками льда,
дробленый лик двоится, когда вы сдвигаете стаканы и прижимаетесь челом
каждый к своему холодящему стеклу - годятся на это стаканы, а бокалы не
годятся никак.
Так мимолетен бар. Потом жди, дрожа, следующего дня. Нет уверенности -
шантажа.
Кто влюбляется по барам, не нуждается в совершенно собственной женщине.
Пусть некто вас одалживает друг другу.
Фигура этого некто. Он дает ей огромную свободу, будучи вечно в отъезде.
Подозрительно либерален. Я мог звонить тебе в двенадцать ночи, он был
дома, а ты нет, он говорил, что тебя нету, более того, кстати к слову, вы не
знаете случайно, где она может быть? Единственные моменты ревности. Но
именно таким образом я отбивал Цецилию у саксофониста. Любить или только
думать, что любишь, как вечный священнослужитель той стародавней мести.
С Сандрой все осложнилось. На этот раз она почувствовала, что у меня это
серьезно, и отношения нашей совместной жизни сделались напряженными. Нам
надо расстаться? Тогда расстанемся. Нет, подожди, обсудим. Нет, так
продолжаться не может. В общем, проблема была в Сандре.
Когда встречаешься по барам, драма твоей страсти фокусируется не на том,
с кем ты встречаешься, а на том, с кем расстаешься.
В то время имел место ужин с доктором Вагнером. На лекции в тот день им
было дано, в ответ на провокационный вопрос, определение психоанализа:
Речь шла об отношениях пары, о разводе как иллюзии закона. Захваченный
собственными проблемами, я участвовал в дискуссии с жаром. Мы позволили себя
втянуть в диалектическую чехарду, говорили сами, в то время как Вагнер
молчал. Мы забыли, что перед нами сидит оракул. Вдруг с задумчивым видом он
вдруг с полууснувшим видом он вдруг с грустно-равнодушным видом он вдруг как
будто совсем некстати Вагнер вступил в разговор (я хочу в точности передать
его слова, они врезались в мою память совершенно точно, в данном случае я
безусловно не ошибаюсь):
- За всю мою жизнь я ни разу не имел пациента, невротизованного
собственным разводом. Причиной страдания всегда выступает развод Другого.
Доктор Вагнер даже в устной речи ставил заглавную Д в слове Другой. В
любом случае я подскочил как будто уязвленный аспидом
виконт подскочил как будто уязвленный аспидом ледяной пот жемчужными
каплями выступил на его челе барон наблюдал за виконтом сквозь ленивые
колечки дыма тончайших русских сигарет
- Вы имеете в виду, - спросил я, - что депрессия охватывает человека не
из-за его собственного развода, но из-за возможного или невозможного развода
того третьего лица, которое ответственно за кризисное состояние той пары,
членом которой этот человек выступает?
Вагнер посмотрел на меня с изумлением обывателя, впервые имеющего дело с
умственным расстройством. И спросил, что я хочу этим сказать.
Действительно, что бы я ни хотел сказать, выразился я глупо. Тогда я
попытался конкретизировать умозаключение. Я разложил на скатерти приборы.
- Вот, это я, Нож, женатый на Ложке. Есть еще Вилочка, замужем за
Ножиком, за другим, чем я, за Мекки Мессером. Так вот, я, Нож, думаю, что
переживаю из-за того, что собираюсь оставить свою супружницу Ложку, и в то
же время не желаю этого, в то время как я люблю Вилочку, но меня вполне
устраивает, если бы она оставалась себе со своим Ножичком. Вы же, доктор
Вагнер, говорите мне, что на самом деле я страдаю из-за того, что Вилочка не
расстается с Ножичком. Это так?
Вагнер уведомил сидевшего с нами сотрапезника, что никогда не говорил
ничего подобного.
- Как это не говорили? Вы же сказали, что никогда не видели, чтобы люди
были невротизованы собственным разводом, а всегда разводом кого-то другого.
- Может быть, не помню, - отвечал доктор Вагнер скучливо.
- А если вы это говорили, имели ли вы в виду то, что имел в виду сейчас
я?
Вагнер выдержал паузу в несколько минут.
Бывшие за столом замерли, не решаясь даже сглотнуть. Вагнер сделал знак,
чтобы ему налили в бокал вина, внимательно посмотрел жидкость на свет и
только потом заговорил.
- Если вы поняли в этом смысле, значит, вы хотели в этом смысле понять.
Потом он отвернулся в другую сторону, пожаловался, что ему жарко,
помурлыкал оперную арию, дирижируя сухарем, как будто бы перед невидимым
оркестром, зевнул, сосредоточился на сливочном торте, а потом, после нового
припадка немоты, попросил препроводить его в гостиницу.
Все смотрели на меня так, как будто я испортил им вечерю, на которой
могло было быть возглашено Окончательное Слово.
И действительно мне была возглашена Истина.
Я тебе позвонил. Ты была дома, с Другим. Я не спал всю ночь. Все стало
ясно: я не мог переносить, чтобы ты была с ним. Сандра не имела отношения.
Последовали душераздирающие полгода. Я гнал тебя как дичь, преследовал,
дышал в шею, требовал, чтобы прекратилось твое сожительство с Другим,
внушал, что ты мне необходима вся, целиком, пытался убедить, что ты
ненавидишь Другого. У вас с ним пошли ссоры, Другой становился
требовательным, ревнивым, не уходил по вечерам, а когда уезжал, то звонил
два раза в день и посередине ночи. Однажды он тебя ударил. Ты попросила у
меня денег, тебе надо было бежать, я снял то немногое, что имелось в банке.
Ты покинула супружеский кров, подалась в горы с какими-то друзьями,
адреса не оставила. Другой в отчаянии звонил мне, спрашивал, знаю ли я, куда
ты уехала, я не знал, а выглядело это будто я обманываю, потому что ему-то
ты сказала, что бросаешь его ради меня.
По возвращении, сияющая, ты оповестила меня, что написала Другому
прощальное письмо. В этот момент у меня промелькнула мысль, что придется
что-то решать насчет нас с Сандрой, но ты не дала мне времени серьезно
обеспокоиться. Ты сказала, что познакомилась с одним человеком, у него шрам
через всю щеку и очень богемная квартира. И теперь ты будешь жить у него.
- А меня ты не любишь?
- Наоборот, ты мужчина всей моей жизни, но после всего, что имело место,
мне необходимо прожить этот этап, не веди себя по-детски, постарайся понять,
в конце концов я ради тебя оставила мужа, пусть время сделает свою работу.
- Как ради меня? Ты говоришь, что уходишь к другому!
- Ты интеллигентный человек, к тому же прогрессист, не веди себя как
мафиозо. Скоро увидимся.
Я кругом обязан доктору Вагнеру.
Кто бы ни рассуждал о четырех вещах, лучше бы он не рождался, суть: что
над, что под, что прежде и что после.
Талмуд, Хагига 2.1
Я объявился в "Гарамоне" как раз в тот день, когда принесли устанавливать
Абулафию, и когда Бельбо и Диоталлеви устраивали знаменитое прение об именах
Бога, а Гудрун подозрительным взором сверлила незнакомых мужчин, внедрявших
что-то беспокойное в дебри ее любимых пыльных рукописей.
- Садитесь, Казобон, вот вам проекты и заявки по истории металлов.
Заведя меня к себе в кабинет, Бельбо выложил на стол рукопись, предметный
указатель, наброски художественного оформления. От меня требовалось читать
текст и подбирать иллюстрации. Я сказал, что в миланских библиотеках, судя
по всему, можно найти подходящий материал,
- Этого недостаточно, - сказал Бельбо. - Вам придется поездить. Например,
в музее науки в Мюнхене замечательная фотоколлекция. Потом, конечно, Париж,
Консерваторий Науки и Техники. Мне бы самому хотелось туда съездить, да
времени нет.
- Хороший музей?
- Тревожный музей. Триумф механицизма в готическом соборе... - Он
поколебался, подровнял стопку бумаг на столе. Потом, как будто опасаясь,
чтоб не прозвучала чересчур серьезно его откровенность: - Там Маятник.
- Какой маятник?
- Маятник Фуко.
Он рассказал мне о маятнике Фуко именно то, что я думал и видел недавно,
в субботу, в Париже, а может быть, в Париже в субботу я понимал все и видел
таким образом именно из-за того, что меня подготовил Бельбо. Но в первый
раз, после его рассказа, я не выразил сильного энтузиазма, и Бельбо
посмотрел на меня как на человека, который в Сикстинской капелле спрашивает:
"И это все?"
- Дело, что ли, в атмосфере этой церкви - уверяю вас, вы ощутите
сильнейшее чувство. Мысль о том, что все течет, но при этом у вас над
головою - единственная стабильная точка универсума... В ком нет веры, тем
это позволяет снова обрести Бога, не ставя под удар свое неверие, потому что
Бога в данном случае можно назвать Нулевым Полюсом. Для людей моего
поколения, сытых разочарованием по горло, это довольно заманчиво.
- Моему поколению пришлось разочаровываться не меньше вашего.
- Вот это мания величия. Да ведь вы-то разочаровывались только один
сезон.
Запели "Карманьолу", глядь, а вокруг сплошная Вандея. Скоро вам
полегчает.
С нами было другое. Сначала фашизм, хотя мы были в то время почти детьми,
воспринимали его как сыщики-разбойники; тем не менее точка отсчета - судьбы
храбрых - нами была от фашизма получена. Потом другая точка отсчета,
Сопротивление, особенно для того, кто, как я, наблюдал его со стороны. Для
нас Сопротивление стало такой же непреложностью, как путь злака, как
коловращение времен года, как равноденствие... или солнцестояние, я всегда
их путаю... Для одних существует Бог, для других рабочий класс, а для многих
и то и другое. Как утешительно для интеллектуалов было знать, что существуют
рабочие, красивые, здоровые, сильные и готовые перестроить мир.
А потом - это, кстати, застали уже и вы - рабочие продолжали
существовать, а рабочий класс не продолжал. Его, очевидно, убили в Венгрии.
Появились вы.
Для вас, наверное, все выглядело естественным и даже праздничным. Моему
же возрасту казалось наоборот. Можете объяснять как вам угодно: сведение
счетов, угрызение, раскаяние, регенерация. Мы потеряли время, между тем
появились вы - носители энтузиазма, храбрости, самокритичности. Тогда мы,
тридцатипяти-сорокалетние, испытали прилив надежды, пусть унизительной, но
надежды. Мы возмечтали обучиться у вас, только что пришедших. Даже ценой
того, чтобы все начинать с нуля. Мы перестали носить галстуки, мы выбросили
приличные плащи и купили куртки на барахолке, и кое-кто из нас уволился с
работы, чтобы не прислуживать классу хозяев...
Он закурил сигарету и притворился, что притворяется взволнованным - это
был его способ выбираться из патетических положений.
- ...в то время как вы сдали вс°, сразу на всех фронтах. Мы, с нашими
искупительными паломничествами на Ардеатинские братские могилы, отказались
сочинять рекламные лозунги для кока-колы, потому что были антифашистами. Мы
согласились на пожизненное побирушничество у Гарамона, потому что книги, как
минимум, демократичны. А вы с тех пор и по сегодняшний день придумываете как
бы отомстить буржуям, которых вам не удалось повесить. Вы публикуете для них
кассеты и буклеты, превращаете их в кретинов, сплавляете им свой подержанный
дзен-буддизм, свои хипповые мотоциклы, в придачу с техруководствами по их
самостоятельному, ха-ха, техобслуживанию. Вы перепродали нам по антикварным
ценам ваши цитатники Мао и на эти средства стали устраивать балы новой
культуры. И не постыдились. Мы же стыдимся всю жизнь. Вы нас обманули, вы не
были носителями очищения, вы были носителями юношеской прыщевой сыпи. Вы нас
стыдили за то, что у нас не хватило духу стать подпольщиками в Боливии. А
сами придумали стрелять в спину мирным соотечественникам, шедшим домой с
работы. За десять лет до того нам приходилось лгать, чтобы вас не сажали в
тюрьмы. А потом вы лгали в свою очередь - чтобы сажать в тюрьмы ваших же
друзей. Вот почему мне так симпатична эта машина. Она глупа, сама не верит,
от меня не просит веры, делает что я говорю, дурак я - дура и она... или он.
Честное взаимоотношение.
- Я...
- Вы ни при чем, Казобон. Вы удрали на другое полушарие вместо того,
чтобы швыряться камнями, вы защитили диплом, вы ни в кого не стреляли. И при
всем при том, вообразите, сколько-то лет назад я ощущал шантаж и с вашей
стороны. Поймите правильно, ничего личного. Поколенческие циклы. Когда же я
увидел Маятник, в прошлом году, я осознал все.
- Все?
- Почти все. Видите ли, Казобон, Маятник тоже лжепророк. Вы на него
глядите, вы верите, будто бы он единственная стабильная на свете точка, но
если вы отцепите его от купола Консерватория и перевесите в бордель, он не
утратит своей силы. Есть и другие маятники, один в Нью-Йорке, во дворце ООН,
еще один в Сан-Франциско в музее науки, и не знаю, сколько еще.
Маятник Фуко неподвижен, земля вращается под маятником - в какой бы точке
он ни был установлен. Каждая точка мира становится точкой отсчета, стоит
только привесить к ней маятник Фуко.
- Бог повсеместно?
- В определенном смысле да. Поэтому Маятник так меня тревожит. Он мне
сулит беспредельность, однако я ответственен за решение: где я ее размещу,
эту беспредельность. Значит, недостаточно обожать Маятник там, где он
находится, необходимо каждый раз брать на себя ответственность, искать для
него истинное место. И все же...
- И все же?
- И все же - надеюсь, вы не воспринимаете все это серьезно? Впрочем, я
зря беспокоюсь, таких, как я, всерьез не воспринимают... И все же, как было
только что сказано, мне кажется, что в течение жизни мы привешиваем Маятник
в великое множество мест, и никогда это не действует по-настоящему, а
действует только в Консерватории... Может быть, в универсуме существуют
места более лучшие и менее лучшие? Может быть, самое лучшее - потолок этой
комнаты? Нет, никто не поверит. Необходима атмосфера. Не знаю. Может быть,
мы ищем да ищем совершенное место, а оно рядом с нами, а мы его не видим, а
чтоб его найти, надо во все это по-настоящему верить... Пойдемте к господину
Гарамону.
- Повесим Маятник у него?
- О суетность. Идемте делать серьезное дело. Чтобы вам заплатили, надо,
чтобы хозяин вас повидал, понюхал, пощупал и полюбил. Подойдите под руку
хозяина. Она излечивает от чесотки7.
Тайный Магистр, Магистр Совершенный, Магистр Любознательности,
Распорядитель Строений, Избранный из Девяти, Кавалер Царского Ковчега
Соломонова или Магистр Девятого ковчега. Великий Шотландец Священного Свода,
Рыцарь Востока, или же Меча, Князь Иерусалимский, Рыцарь Востока и Запада,
Князь-Кавалер Златорозового креста и Рыцарь Орла и Пеликана, Великий Прелат
или Верховный Шотландец Небесного Иерусалима, Достопочтенный Пожизненный
Великий Магистр Всех Лож, Рыцарь Прусский и Патриарх Ноева колена, Кавалер
Королевской Секиры или Князь Ливана, Князь Кущей, Рыцарь Медного Змия, Князь
Сочувствия или же Благодати, Великий Рачитель Храма, Рыцарь Солнца или
Князь-Адепт, Рыцарь Св. Андрея Шотландского или Великий Магистр Света,
Рыцарь Великоизбранный Кадош и Кавалер Белого и Черного Орла.
Высшие посвящения Масонства Древнего и Принятого Шотландского Обряда
Мы двинулись по коридору, он оканчивался тремя ступеньками и дверью с
рифленым стеклом. За дверью открывалась новая вселенная.
Насколько темны, закопчены и пыльны были помещения у нас за плечами,
настолько же пространство впереди походило на дипломатический зал
аэровокзала. Приглушенная музыка, голубоватая окраска стен, уютная приемная
великолепного дизайна, стены увешаны портретами господ депутатского вида,
вручающих крылатые победы господам сенаторского вида. На журнальном столике
небрежно брошены, как в приемной зубного врача, лакированные журналы
"Литературная изысканность", "Поэтический Атанор", "Роза и Шип", "Италийский
Парнас", "Верлибр"... Ни одного из них я никогда не видал до того, и теперь
мне известна причина: эти журналы распространяются тол
...Закладка в соц.сетях
