Жанр: Драма
Александрийский квартет 4. Клеа. Комментарии переводчика.
...единены как плод и кожура. Я вовсе не стараюсь тебя задеть, нини.
Я просто не желаю потворствовать тебе!
"Какое это, должно быть, счастье, когда тебя не интересует литература, письмо, -
глаголет Дарли с заунывной жалобной ноткой в голосе. - Я так вам завидую". Врет; если
уж на то пошло, не завидует ни капли. Брат Осел, я расскажу тебе одну историю. Как-то
раз приехала в Европу группа китайских антропологов - изучать наши обычаи и
верования. Прошло недели три, и ни одного из тех китайцев в живых не осталось. Они
просто померли, все как один, от смеха, от безудержного смеха, и похоронили их с
отданием всех подобающих воинских почестей! Ну, что ты на это скажешь? Мы даже из
идей умудрились сделать платную форму туризма.
А Дарли говорит себе, потупив взор в стакан с джином. Я отвечаю молча. По правде
говоря, я просто оглушен помпезностью собственных фраз. Они грохочут в черепе моем
громоподобной отрыжкой Заратустры или как ветер, что свищет в бороде Монтеня. По
временам я мысленно трясу его за плечи и кричу: "Чем должна быть литература -
путеводной нитью или же снотворным? Решай! Решай!"
Но он не здесь, и он меня не слышит. Он попал сюда проездом из библиотеки или из
пивной, а не то с концерта, где давали Баха (и на манишку каплет соус с подбородка).
Наши туфли выстроились в струнку на полированной медной подставке под стойкою
бара. Вечер уже зевает по углам за нашими спинами, обещая утомительнейшую из
перспектив - пахать местных баб. А тут сидит себе Брат Осел и разглагольствует о книге,
которую он, видите ли, пишет и каковая, как норовистая лошадь, брякает его раз за разом
задницей оземь. Настоящая-то тема - не искусство, а наши собственные задницы. Нам
что, во веки вечные жрать и похваливать сей консервированный, с вышедшим сроком
годности салат традиционного романа? А не то приевшийся, подтаявший крем-брюле
изысканных стишков, тихо плачущих - на сон грядущий - в железном холодильнике
души? Если б научиться нам скандировать порезче и посочнее ритм, нам всем дышалось
бы куда как более свободно! Бедные, бедные книги господина Л.-Г. Дарли, неужто им
навсегда суждено остаться лишь описаниями душевных состояний... человекоомлета?
(Искусство является в точке, где пробужденный дух от души воздаст хвалу и славу
форме.)
"Эта за мной".
"Нет уж, старина, за мной".
"Нет-нет, я настаиваю".
"Нет. Очередь моя".
В результате этой дружеской перепалки мне случайно выпадает свободная минута,
как раз чтоб записать на обтрепавшейся манжете тезисы к автопортрету. Они, сдается мне,
описывают феномен во всей красе и славе, и притом с восхитительнейшей
лапидарностью. Итак, пункт раз. "Как всякий толстый человек, я склонен к
самолюбованию". Пункт два. "Как всякий молодой человек, я вознамерился было в гении,
но тут, по счастью, рассмеялся". Пункт три. "Не птичий полет, но Глаз Слона - вот
вожделенная точка зрения". Пункт четыре. "Я понял: чтобы стать художником,
необходимо счистить кожуру всех милых сердцу эготизмов, благодаря которым
самовыражение воспринимается как единственное средство взросления! И, поскольку это
невозможно, я назвал сие Всемерной Шуткой!"
Теперь Дарли говорит о разочарованиях! Но, Брат Осел, освобождение от чар есть
суть игры. С каким высоким пылом мы, помнится, в былые, в бозе почившие времена
съезжались в Лондон из своих провинций, неся под мышками разбухшие от рукописей
саквояжи. Ты помнишь? С каким высоким чувством мы оглядывали в первый раз
Вестминстерский мост, повторяли равнодушный Вордсвортов сонет и задавались мыслью:
вот интересно, а его француженка дочь подурнела оттого, что она француженка? И вся
столица, казалось нам, дрожала в ожидании талантов наших, нашей проницательности и
широты. Слоняясь по Мэллу, мы, я помню, дивились, кто все эти люди - высокие, с
орлиным профилем мужчины, сидящие тут и там на балконах и прочего рода
возвышенностях с мощными биноклями в руках. Чего они так напряженно ищут,
оглядывая улицы и площади? Кто они - такие собранные, с одним на всех стальным и
гордым взором? Мы робко теребим за рукав полисмена и задаем ему вопрос. "Это всё
издатели", - мягко отвечает нам полисмен. Издатели! И наши сердца замирают. "Они
выискивают свежий талант". Боже милостивый! Так это же нас они ищут и ждут! И
добрый полисмен, понизив доверительно голос, говорит нам тоном самым что ни на есть
фальшиво-задушевным: "Они все ждут, когда родится новый Троллоп"*. [Энтони
Троллоп (1815-1882) - английский романист.] Ты помнишь, как при этих словах
саквояжи вдруг оттянули нам руки? Как застыла в жилах кровь и как зашаркали по
тротуару ноги? Нам явлена была застенчивая греза о неком озарении, из тех, что виделись
Рембо: незаживающий, как рана, стих, он ничему не учит, ничего не объясняет, он
заражает - он не похож на заливное из intuition rationalisee*! [Рационализированной
интуиции (фр.).] Но мы зашли в неправильную лавку, с неправильной мелочью в кармане!
Нас пробирало холодком, когда мы видели, как опускается на Трафальгарскую площадь
дымка, обвивая наши ноги усиками эктоплазмы. Миллион моралистов сидел, пожирая
сдобные булочки с чаем, и ждал, но не нас, Брат Осел, он ждал нахального зануду
Троллопа! (Если вы не удовлетворены вашей формой, протяните руку за кюреткой.) И ты
еще удивляешься, что я смеюсь порою невпопад? Ты задавался вопросом, что вызвало во
мне, таком застенчивом и робком, столь явную потребность говорить афористично?
Коль встретишь ты ядящего лягушек,
И из-под задниц выдирателя подушек,
И сильно пьющего и спросишь, кто же он, -
Се я, замаскированный эйрон.
Кто мы есть, в конце концов, как не коллеги по работе над сонною душой нашей
нации, и чего еще нам ждать, как не естественной, автоматической реакции отторжения,
ведь публика не любит, когда ей лезут в душу. И по-своему она права. А как еще, я ведь
тоже не люблю, когда мне лезут в душу, Брат Осел, как, собственно, и ты. И дело не в том,
что кто-то нас с тобой обидел; просто не повезло, вот и все. Из десятка тысяч причин, по
которым книги мои популярностью пользоваться не должны, я назову тебе лишь одну,
самую первую, ибо она включает в себя все прочие. Пуританская культура требует от
искусства двух основных вещей: оно обязано утверждать основы господствующей морали
и льстить национальным чувствам. А что сверх того - от лукавого. Я вижу, твои брови
поползли вверх, Брат Осел. Даже и ты понимаешь полную нереальность подобных
пожеланий. И все же здесь ответы на любой вопрос. Пуританская культура, к сожалению,
не знает, что такое искусство, - какие к ней могут быть претензии? (Религию оставляю
епископам - там от нее вреда всего больше!)
Кто хром, тот справит костыли,
Кто болен, лечит свой недуг,
Но если дух неисцелим,
Страшней любой болезни дух.
Терпенье - колесо, и я к нему прикован,
А время - пустота внутри кольца пустого.
Мы составляем понемногу антологии неудач своих и несчастий, личные словарики
глаголов, любимых наших герундиев и связок. А первым передал посланье, адресованное
нам, тот вещий полисмен в холодном лондонском тумане! Явившись отеческою тенью, он
умудрился изложить нам в двух словах самую суть проблемы. Вот мы с тобой вдвоем в
этом чужом городе, сплошь выстроенном из блесткой мишуры и хрусталя цвета смегмы,
городе, чьи m?urs, приди нам в голову фантазия описать их подробно, сочли бы прихотью
горячечного ума. Брат Осел, нам с тобой предстоит еще усвоить самый трудный из всех
уроков - истину нельзя взять силой, ее приходится молить, упрашивать: "Явись!" Ты
меня слышишь? Опять на линии помехи, твой голос уплыл далеко-далеко. Я слышу, как
ревет вода!
Будь, юноша, суров, но если силы хватит
Всех баб перепахать - спеши, мой друг, пахать их.
Хоть так, хоть эдак, но задай трезвону
В коровий бубенец английской музы сонной.
Не вздумай выбирать, оно себе дороже.
Да, кстати, не забудь и музу трахнуть тоже.
Прошлой ночью я марал бумагу у себя в гостинице и вдруг увидел на столе муравья.
Он прополз по краю чернильницы, а на бумажной гладкой белизне ни с того ни с сего
заколебался - в том самом месте, где я только что вывел слово "Любовь"; перо мое
споткнулось, муравей повернул назад, свеча внезапно оплыла, мигнула и погасла. Чистые
октавы теплого желтого света заплясали у меня перед глазами. Я собирался начать фразу
словами: "Любовь, теоретики твои и адвокаты..." - но мысль оплыла и погасла следом за
свечкой! Чуть позже, я уже почти успел уснуть, мне в голову пришла еще одна идея. И я
написал карандашом на стенке над кроватью: "Что делать, если человек не разделяет
собственных своих воззрений на любовь?" И услышал злой свой выдох, а потом уснул.
Проснувшись утром, чистый насквозь, как свежеперфорированный аппендикс, я вывел на
зеркале палочкой для бритья - автоэпитафию:
"Опять забыл, об чем писал, зараза!" -
Была последняя Персуорденова фраза!
Что же до теоретиков и адвокатов любви, я рад был, что они убрались восвояси, а не
то я непременно выбрел бы с их помощью на дорожку с указателем: "Там секс", - сей
безнадежный долг, что тяготеет над подкоркой возлюбленных моих сограждан.
Смыслосуть! Верифицируемый смысл и доказуемая суть хаотического мира сего,
единственное истинное поле применения наших с тобою талантов, Брат ты мой Осел. Но
ведь единственное честно-благородно и безо всякого надрыва сказанное слово из этой
сферы - и наши интеллектуалы учинят в ответ такое блеянье и ржанье, на какое лишь
они одни на всей земле способны! Для них секс - либо Дождь Златой, либо
наполеоновское бегство из Москвы. А для нас? Нет, ежели серьезно - представим на
одну минуту, что мы говорим серьезно, и я объясню тебе, что я имею в виду. (Ку-ку, куку,
веселый звук, невнятный для свиного уха.) Я имею в виду нечто большее, нежели они
в состоянии помыслить. (Печально-странная фигура явственных половых коннотаций в
лондонской сизой дымке - на Эбери-стрит гвардеец ждет титулованного джентльмена.)
Нет-нет, совсем иная область изысканий, которой не достичь, коль не оставишь за спиной
сей terrain vague* [Пустырь (фр.).] неполноценных душ и духов. Наша тема, Брат Осел,
всегда одна и та же, от века и неизменно, - я проговорю тебе слово по буквам: l-o-v-е.
Четыре буквы, в каждой - том. Point faible* [Слабое место (фр.).] человеческой души,
самая берлога carcinoma maxima*! [Главной карциномы (лат.).] И как так вышло, что со
времен древнегреческих она у нас смешалась и сделалась неотличима от cloaca maxima*?
[Главной клоаки (лат.).]
Тайна сия велика есть, и ключик от нее у евреев, коли я хоть что-то понял из
истории. Ибо народу этому, талантливому и беспокойному сверх меры, народу, который
отродясь не знал искусства и весь свой Богом данный созидательный порыв израсходовал
на построение этических систем, мы, так сказать, обязаны своим рождением на свет -
ведь он в буквальном смысле слова оплодотворил европейскую, западноевропейскую
душу, впрыснув ей со стороны весь спектр идей, построенных на "расе" и политике
сексуального воздержания во имя процветания вышеуказанной "расы". Слышу, слышу,
как Бальтазар ворчит и щелкает хвостом! Но откуда бы, позволь тебя спросить, взялись у
нас фантазии о чистоте породы и крови? Неужто я не прав, когда ищу и нахожу в Книге
Левит, в жутком тамошнем перечне всевозможнейших запретов, исток маниакальной
страсти "плимутских братьев" и прочих разного рода сектантов регламентировать все и
вся под страхом смертной казни? Закон Моисеев на много сотен лет прищемил нам,
несчастным, тестикулы; оттого-то бледные сыны и дщери наши сплошь выглядят как
стриженные наголо деревья по весне. Отсюда и жеманное бесстыдство наших взрослых
собратьев, обреченных на пожизненное половое созревание! Ну, говори же, Брат Осел! Я
тебе нужен? Если я не прав, скажи лишь слово! Но в моем понимании сей
четырехбуквенной лексемы - я, кстати, несказанно удивлен долготерпением
отечественной цензуры, ей давно бы следовало внести вышеозначенное слово в черный
список, к трем другим до кучи, - я всеохватен и весьма решительно настроен. Я имею в
виду весь чертов спектр - начиная с крохотных, зеленых от ползущих вверх побегов
трещинок на человечьем сердце вплоть до ее высших духовных совместимостей с... ну,
скажем, с первичными законами природы, если тебе угодно. Что, Брат Осел, неверный
выбран путь в исследовании феномена человека? Сей глубинный дренаж души? Издать
бы нам с тобой большой-большой альбом наших вздохов!
Зевес надысь поставил раком Геру,
Задать явивши волю Гере жару.
Но в Гере еженощные баталии
Отбили тягу к половым усилиям.
Зевес, однако, при наличии эрекции
Плевать хотел на дамские эмоции.
Медведем он, орлом, бараном делался,
Покуда Геры плоть не пробудилася.
Блудить, так это всякий бог здоров,
Но... как вам изобилие!
Но здесь я опускаю взор с боязнью, ибо углядел немалую опасность: я едва не
перестал воспринимать себя с должной серьезностью! А подобные оскорбления
смываются только кровью. Кроме того, я не расслышал последнего твоего замечания, чтото
насчет выбора стиля. Да-да, Брат Осел, выбор стиля есть вещь прежде прочих важная; и
в цветочном магазине родной словесности ты порою встретишь странные и ужасные
цветы, где сверхъестественна эрекция тычинок. О, если бы писать, как Рёскин!* [Джон
Рёскин (1819-1900) - выдающийся английский искусствовед, критик и эссеист, один из
основных столпов викторианской эстетики, оказавший несомненное влияние на
становление ведущих течений в живописи, литературе и архитектуре своего времени.]
Когда бедняжка Эффи Грей* [Речь идет об Эвфемии Чалмерз Грей, которая с 1848 по
1854 г. была женой весьма активного в "романтической" сфере жизни Рёскина. Развод
состоялся по его инициативе, причем на следующий же год Эффи Грей вышла замуж за
художника Джона Эверетта Милле.] попыталась залезть к нему в койку, он простонапросто
сказал девчонке: "Брысь!" О, если бы писать, как Карлейль!* [Томас Карлайл
(1795-1881) - выдающийся английский историк, философ, критик и эссеист. В тексте
романа я предпочел воспользоваться "принятой" в отечественной традиции
транслитерацией его фамилии.] Всевластье чар, и мысли, и пера. Когда Шотландец
спустится с вершин, Что в город прянет вскоре вслед за ним? Ясное дело, Весна-Красна. И
во всем, что бы ты ни сказал, вдосталь будет правды и остроты ума через край; правды,
конечно, весьма относительной, и остроты куда больше, нежели ума, однако в целом
схолиасты рецептурою сильны, и есть чему у них поучиться, коль скоро уж стиль для тебя
так же важен, как для меня, несчастного, - суть.
Ну, с кого бы нам начать? Китс, пьяный звучаниями слов, искал меж гласными
созвучий своей внутренней музыке. И выстукивал терпеливой костяшкою пальца гулкую
домину безвременной своей кончины, вслушиваясь в тусклый отзвук обещанного,
наверное, бессмертия. Байрон с языком обходился свысока, как со слугой хозяин; и язык,
не будучи лакеем по природе, прорастал тропической лианой сквозь трещины в его
стихах, едва не задушив бедолагу насмерть. Он жил взаправду, и жизнь его была полна
воображения самого неподдельного; сквозь фикцию порывов и страстей просвечивает
маг, пусть сам он, скорей всего, о том и знать не знал. Донн встал ногой на обнаженный
нерв, и под высоким напряжением его череп сам собой разразился симфонией нестройных
звуков. Истина должна прошибать насквозь, таких он придерживался мнений.
Испуганный тем, как легко течет его стих, он нарочно делает нам больно; и, чтобы голос
вдруг не оборвался, его стихи приходится жевать до боли в скулах. Перед Шекспиром вся
как есть Натура стоит склонивши голову. Поуп методом измучен был* [Александр Поуп
(1688-1744) - виднейший поэт английского классицизма, любимый автор лорда
Байрона.], как гимназист запором, и вот надраивал, полировал поверхности форм своих,
чтоб только было нам где поскользнуться. В великие стилисты попадают те, кто часто и
понятия не имеет об эффектах стиля. Они решают все задачки на ходу, по неграмотности
не заглядывая в книжки! Элиот прижал прохладную подушку с хлороформом к
горячечным устам перенапрягшегося от обилия знаний духа. Его безупречное чувство
меры, его отчаянная смелость возвращаться из раза в раз на одну и ту же плаху - всем
нам вызов; да, но позвольте, где же улыбка? Ты в пляс - он корчится от боли, растянул,
бедняга, связки! Он вместо света выбрал серый цвет и причастился от Рембрандтовой
чаши. Блейк и Уитмен - связанные кое-как посылки в оберточной бумаге, а там, внутри,
священные сосуды, взятые во храме в долг; дернешь чуть сильнее за бечевку - то-то
будет грохоту и звону! Лонгфелло ознаменовал собой начало эпохи изобретателей и
рационализаторов, он первый выдумал механическое пианино. Жмешь на педаль - оно
само стихи лабает. Лоренс был - побег всамделишнего дуба, в обхват и в высоту
достигший нужных измерений. Зачем он только дал понять, что и сам об этом знает, что
сок берет из древнего ствола, - и сразу стал общедоступной мишенью. Оден же все
говорит и говорит. Он выпустил из бутылки разговорный...
Но будет, Брат Осел, довольно; подобной критики под каждым под забором скосишь
стог! Помпезная, напыщенная чушь, и совсем уже не в духе старейших наших
университетов, где доблестные рыцари науки все пыжатся методом сухой возгонки
добыть из искусства хотя бы тень оправдания собственному образу жизни. "Доктор, ведь
есть еще надежда?" - читаешь в их глазах отчаянный вопрос. В конце концов, нельзя же
не сыскать хоть зернышка надежды во всем том беспредельном море слов, что льется
неостановимо, от поколения к поколению, из уст беспардонного нашего племени. Или,
может, искусство - просто белая тонкая трость, какой снабжают всех слепых, чтобы они
стук-стукали себе по ухабистой дороге, которой даже и не видят, но уверены, что она
должна быть где-то у них под ногами? Брат Осел, тебе решать!
Случилось как-то раз, что Бальтазар поставил мне в упрек уклончивость словес моих
и мнений. И я ответил, ни секунды не подумав: "Поелику слова суть такие, какие они
есть, и люди суть такие, какие они есть, - может, лучше говорить всегда не то, что ты
думаешь, а с точностью до наоборот?" Когда впоследствии я поразмыслил над сказанной
фразой (я, кстати, и знать не знал, что придерживаюсь подобных взглядов), она показалась
мне более чем здравой и даже исполненной мудрости! И к черту рефлектирующую
личность: видишь ли, мы, англосаксы, патологически не способны думать за самих себя; о
самих себе - сколько угодно. Размышляя о себе, мы путешествуем с комфортом по всем
возможным языкам и весям и пробуем на вкус все мыслимые диалекты родного наречия:
от хрен поймешь йоркширской трескотни до - на выдохе, будто горячую картофелину во
рту катают, - пришепетывания дикторов Би-би-си. Вот здесь мы на коне, ибо зрим себя
отдельно от реальности, как некий насекомый феномен под микроскопом. Сама идея
объективности есть в этом смысле не что иное, как наше возведенное в степень
лицемерие. Но едва только начнешь думать за себя - лицемерие, езда с комфортом более
невозможны. А какой же англичанин не любит проехаться с комфортом? Ах! - да слышу,
слышу я твой вздох: еще один, мол, доморощенный гений, надзиратель и тюремщик душ!
Как они все нас достали! Твоя правда, и правда весьма печальная.
Как, Альбион, скучна твоя езда!
Как педантично ходят поезда!
И я потрачу жизненный свой путь,
Чтоб кверху дном локомотив перевернуть.
Долой езду, да здравствует!
Ежели образ на твой вкус нуждается в увеличении, обратимся к Европе, к той, что
простирается, скажем, от Рабле до де Сада. Эволюция от желудочного самосознания к
самосознанию головному, от еды и плоти к сладкому (сладкому!) разуму. В
сопровождении хора переменчивых недомоганий, за коими следим с насмешкою.
Прогресс от религиозных озарений к язве двенадцатиперстной кишки! (А может, без
мозгов оно и здоровей?) Но, Брат Осел, есть одна заковыка, которой ты не взял в расчет,
когда решил вступить в борьбу за обладание Почетным Поясом Супертяжеловеса от
Искусства за Истекающее Тысячелетие. И жаловаться поздно. Ты думал, что тебе удастся
обойтись без взбучки, что от тебя потребуют всего-то навсего продемонстрировать
умение играть словами. Но слова... это всего лишь эолова арфа, дешевый ксилофон. Даже
и морского льва можно научить держать на морде мяч, а не то еще играть на тромбоне, в
цирке-то, нет? А что лежит за всем за этим?..
Нет, серьезно, если уж ты вознамерился быть - не скажу оригинальным, пусть
просто современным, - ты мог бы попробовать фокус на четыре карты в форме романа;
просто нанизав на единую ось четыре сюжета и каждый посвятив, ну, хотя бы одному из
четырех ветров небесных. Континуум, вот уж воистину, и воплощение не temps retrouve*
[Обретенного времени (фр.).], но temps deliver*. [Времени освобожденного (фр.).]
Курватура пространства сама по себе даст тебе стереоскопический характер
повествования, в то время как человеческая личность, увиденная через посредство
континуума... не возникнет ли в этом случае некоего призматического эффекта? Кто
знает? Бросаю идею на драку собакам. Я могу себе представить форму, которая, при
условии удачного ее воплощения конечно, способна отследить в человеческих
взаимоотношениях проблемы причинности или неопределенности... И, в общем, ничего
особливо recherche*. [Изысканного (фр.). В контексте приведенных выше французских
словосочетаний явный намек на роман М. Пруста "В поисках утраченного времени" ("A
la recherche du temps perdu").] Обычная история по типу "мальчик встретил девочку". Ты,
однако, обретешь таким образом необходимую точку опоры, и тебе не придется, подобно
большинству современников, тащиться сонно вдоль пунктирной линии сюжета.
Рано или поздно подобного рода вопросы перед тобой встанут непременно.
("Никогда не быть нам в Мекке!" - так, кажется, говаривали чеховские сестры, забыл, в
которой пьесе.)
И сферу духа он от сферы половой
Не различал. И термином "Натура"
Охватывал и мир, и обнаженных гурий.
Природу - разом. Гурий - по одной.
Мечта, хотя бы только мечта о том, чтоб удержать ускользающий образ истины во
всей его ужасающей множественности, - у кого достанет смелости на подобного рода
мечты? (Нет уж, нет уж, давайте лучше пообедаем все вместе, с надлежащей радостью
душевной, объедками древних пиршеств и станем ждать, пока наука расклассифицирует
нас на истинных засланцев из выси небесной и просто протирателей штанов.)
Кто удильщики сии на берегах туманной Леты, что пытаются на залежалый хлеб
поймать цветную ленточку в петлицу?
Ведь пишешь-то, Брат Осел, для париев духа, для умирающих от жажды духовной!
И таких всегда будет большинство, даже и в далеком светлом будущем, когда последний
нищий заимеет свой мильон в надежных государственных бумагах. Смелей, было бы
слово сказано, а слушатель найдется. Гения, которому нельзя помочь, следует вежливо
игнорировать.
И не подумай, что я против постоянных тренировок в технике, в ремесле. Никоим
образом. Хороший писатель должен уметь писать все. Но великий писатель есть слуга
великих "Да" и "Нет", заданных структурою его собственной души и подлежащих
воплощению в жизнь. Но где же он? Где он?
Ну что, спроворим в четыре руки четырех-, а не то и пятипалубный колосс, а, как
ты? "Почему оступился священник", совсем неплохое название. Быстрей, они ждут,
гипногогические фигуры на фоне лондонских минаретов, муэдзины книготорговли.
"Получит священник и девушку, и должность или одну только должность? Прочтите
нижеследующую тысячу страниц, и вы найдете ответ на этот вопрос!" Стриптиз из
английской частной жизни - нечто вроде благочестивой мелодрамы в исполнении
труппы церковных старост* [Непереводимая игра слов. Churchwarden, "церковный
староста", звучит по-английски близко к Pursewarden.], приговоренных за групповое
рукоблудие со взломом к пожизненным фобиям! И мы накроем медным тазом всю
родимую реальность к обоюдному удовлетворению сторон и напишем сей шедевр
простой хорошей прозой, гладкой, как вышеназванный таз. И тем победим, надев крышку
на коробку без боков. И снищем (прости Господи!) дружбу кучки равнодушнейших
сквалыг, которые читают, чтобы подтвердить правоту - не догадок своих, нет, но
предубеждений!
Помню, старик Да Капо сказал мне как-то вечером: "Сегодня трахнул пять
девчонок". Что, звучит вызывающе, на твой взгляд? Звучало бы, пожалуй, если бы я тем
самым пытался что-то себе доказать. Но если бы я, к примеру, сказал тебе, что заварил
кряду пять сортов чаю, чтобы побаловать свое изнеженное нёбо, либо же усладил трубку
пятью сортами табака, ты бы и бровью не повел, ведь так? Мало того, ты стал бы
восхищаться мной, какой, мол, я эклектик, - а?
Кенилворт из FO, наманикюренное пузо, сказал мне как-то раз этак печально, что он
"заглянул на днях" в Джеймса Джойса из чистого, понимаешь, любопытства и был весьма
неприятно удивлен, обнаружив, что литератор сей груб, заносчив и невоздержан. "Все
дело в том, - ответил я ему, - что он покупал возможность поработать в тишине и
одиночестве, давая черномазым уроки по полтора шиллинга в час! И оттого - не
приходило в голову? - имел самое полное право чувствовать себя свободным от таких,
как ты, невыразимчиков, вбивших себе в голову, что искусство есть нечто автоматически
присовокупляемое к диплому о высшем образовании; деталь мундира, так сказать,
классовая привилегия, вроде как писание акварелек для викторианских дам! Да он бы
вскочил с кровати с криком "Мама!", если бы ему, не дай Бог, приснилась твоя рожа, с
мягкой такой, чуть на сторону, снисходительной миной и бездной самоуважения, какие,
знаешь, бывают иногда на лицах благородных, до девяносто третьего колена, золотых
рыбок!" С тех пор мы с ним не разговариваем, чего я, собственно, и добивался. Целое
искусство - наживать себе нужных врагов! И все-таки была в нем одна черта, которая
меня восхищала: он так произносил слово "С-сивилизованный", как будто изгибал его по
ходу буквой S.
(Брат Осел завел о символизме и дельные, кстати, вещи говорит, не могу не
признать.) Символизм! Аббревиация речи в поэму. Геральдический
...Закладка в соц.сетях
