Жанр: Драма
Александрийский квартет 2. Бальтазар
...- высший класс. С
центуриона слетает каска; Помбаль водружает его на эстраду и начинает ритмично
ударять костлявым его превосходительства задом в большой барабан, целуя притом
самого господина посла взасос. Представляю, как он сейчас ликует. До конца досмотреть
не удается - смыкается толпа, домино пополам с конфетти, с серпантином, и стирает
Помбаля, как мокрой тряпкой с грифельной доски. Мы как сардины в банке, тело к телу,
капюшон в капюшон, глаза в глаза. Жюстин так и не видно.
Старина Тиресий,
Нет никого любезней,
Нужней и бесполезней,
Чем
Старина Тиресий.
Где-то около двух часов пополуночи занимается пожар - виной тому один из
каминов на втором этаже, но, честно говоря, ничего серьезного не происходит, и пожар
даже веселит нашу публику совершеннейшей своей уместностью. Суетятся слуги, и сразу
же их оказывается как-то слишком много; потом я замечаю самого Червони: он, без маски,
бежит вверх по лестнице - и тут же где-то рядом заливается трелью телефон. Повалил
вдруг откуда-то дым, как серная пыль из бездонной шахты, клубами. Буквально через
несколько минут подъехала пожарная машина со включенной сиреной, и холл заполонили
маскарадные фигуры pompiers* [Пожарных (фр.).] с топорами и ведрами. Встреченные
бурею восторга, они - топоры наизготовку - прошествовали наверх, к камину, и
мужественно разнесли его на куски. Другая часть того же племени взобралась на крышу и
принялась лить воду, ведро за ведром, в дымоход. Весь второй этаж тут же погрузился в
некое подобие лондонского смога - дым, копоть, водяной пар. Со всех сторон, крича от
восторга, в туман сбежались маски и принялись выплясывать, как дервиши. Те маленькие
недоразумения, без которых праздник не праздник. Я вдруг поймал себя на том, что кричу
со всеми вместе. Должно быть, я к тому времени уже изрядно выпил.
В большой, увешанной гобеленами комнате звенел и звенел телефон, иголочкой
прокалывая шум. Я увидел, как слуга снял трубку, поднес ее к уху, потом положил с
телефоном рядом и, как охотничий пес, пошел рыскать по комнатам, пока наконец не
вернулся с Нессимом, улыбающимся и без маски. Нессим сказал что-то в трубку, быстро и
нетерпеливо. Потом точно так же положил ее на столик, дошел до большой бальной залы
и с порога принялся внимательно оглядывать танцующих. "Случилось что-то?" -
спросил я, подходя к нему и скидывая на ходу капюшон. Он улыбнулся и покачал
головой. "Никак не найду Жюстин. Клеа рвется с ней поговорить. Ты ее не видел?" Да уж,
вопрос так вопрос! - я целый вечер только и делал, что искал ее кольцо, -
безрезультатно. Мы постояли еще, вглядываясь в медленный хаос танцующих пар,
внимательно, как два рыбака в ожидании поклевки. "Нет", - сказал он, и я отозвался:
"Нет". Подошел Пьер Бальбз, встал рядом и тоже снял капюшон: "Я танцевал с ней
минуту назад. Вышла, должно быть".
Нессим вернулся к телефону и сказал громко, я слышал каждое слово: "Она где-то
здесь. Да, совершенно точно. Нет. Ничего не случилось. Пьер только что с ней танцевал.
Тут столько народу. Может быть, она вышла в сад. Передать что-нибудь? Может, она
перезвонит тебе позже? Договорились. Нет-нет, просто загорелся камин. Уже погасили".
Он положил трубку и обернулся к нам. "В любом случае, - сказал он, - у нас в холле
рандеву без масок, в три".
Бал снова впитал нас, как капли, и даже исполнившие свой долг пожарные уже
успели присоединиться к танцующим. Краем глаза я заметил четырех полногрудых
демониц, несших в оранжерею бесчувственную тушу упившейся вусмерть прачки, под
бурные аплодисменты собравшихся. Помбаль, должно быть, в очередной раз вступил в
бескомпромиссный поединок с одним из своих любимых сортов виски. Шляпу он
потерял, но у него хватило предусмотрительности надеть под нее огромный парик -
мелким бесом завитые соломенного цвета кудельки. Пожалуй, его и впрямь никто не
узнает в таком-то парике.
Ровно в три Жюстин вошла в холл из сада и сняла маску; Нессим предложил нас
подбросить, меня и Пьера, но мы решили остаться и поддержать по мере сил слабеющее
пламя праздника. Гости засобирались домой, одна за другой отъезжали машины. Нессим
нежно ее поцеловал и спросил: "Где твое кольцо?" - вопрос этот давно уже вертелся у
меня на языке, но я все не решался... Она улыбнулась - так очаровательно, так невинно
- и сказала в ответ: "Я танцевала последний тур с Тото, буквально несколько минут
назад, и он его стащил. Где этот маленький пакостник? Я без колечка домой не поеду".
Мы обыскали весь этаж, но Тото не нашли, и Нессим - он очень устал - решил списать
его как пропавшего без вести. Поручение Клеа он тоже не забыл передать - и моя
любимая женщина послушно, на моих глазах, подошла к телефону и набрала нужный
номер. Говорила она тихо, и пару раз на ее лице появилось - и погасло - удивленное
выражение; в конце концов она сказала: "Ну конечно же, со мной все в порядке", -
прежде чем пожелать Клеа спокойной ночи, несколько, на мой взгляд, не ко времени.
Затем они вышли наружу, и луна окатила их с головы до ног холодным молочным светом;
мы с Пьером проводили их до машины. За рулем сидел Селим, бесстрастный,
ястребиноликий. "Доброй ночи!" - сказала Жюстин, чуть коснувшись губами моей
щеки. Еще она шепнула: "Завтра!" - и, покуда мы шли обратно к дому, это слово
отдавалось у меня в голове на все лады, как свист пролетевшей мимо пули. На лице у
Нессима странное выражение проказливой безмятежности, как у человека, решившего
расслабиться после серьезной траты сил.
Кое-кто успел уже допиться до духовидения - в оранжерее видели призрака.
Общий смех. "Но я уверяю вас, - Атэна Траша, почти на взвизге. - Мы сидели на
диване, я и Жак, ну скажи им, Жак!" Подбежал кто-то в маске, пискнул из пищалки ей в
лицо и метнулся назад. "Это Тото!" - крикнули из толпы. Я ухватил домино за рукав,
скинул капюшон - то была Хлоя Мартиненго. "Но я уверяю вас, - снова Атэна, - оно
простонало нечто вроде... - Атэна запнулась на миг - лицо застыло задумчивой хмурой
гримаской - и пропела вдруг совершенно загробным, сходящим понемногу на нет
голосом: - Justice... Justice*". [Справедливость; правосудие (фр.) Слово только одной
буквой отличается от имени "Жюстин".] Кругом снова рассмеялись, несколько голосов
принялись наперебой передразнивать ее. "Justice, - заревело домино и понеслось вверх
по лестнице. - Justice!"
Снова оставшись один, я вдруг почувствовал: мое разочарование понемногу
принимает форму физического чувства голода - и пересек не торопясь бальную залу в
направлении столовой, откуда неслась весь вечер возбуждающая канонада - там
открывали шампанское. Бал был все еще в разгаре, домино бились в танце, как белье на
ветру, визгливым поросячьим выводком заходились саксофоны. В алькове сидела, подняв
до колен подол платья, - ноги у нее и в самом деле хороши - Друзилла Банубула; она
растянула ногу, и два кающихся арлекина накладывали ей на колено повязку. Она упала,
или ее, скорее, нарочно сшибли с ног. На кушетке за ее спиной беспробудно спал
негрский знахарь с моноклем в глазу. В следующей комнате чувствительная дама в
вечернем туалете играла на рояле джаз и пела, и пьяные слезы ручьями текли у нее из
глаз. Толстый старик с волосатыми ногами, одетый Венерой Милосской, склонился над
ней. Он тоже рыдал и тряс брюхом.
В столовой между тем оказалось сравнительно тихо, и я сразу же заметил
Персуордена - он был без маски и, кажется, довольно пьян. Он что-то говорил,
обращаясь к Маунтоливу, а Маунтолив ходил вокруг стола странной своей скользящей с
подскоком походкой и накладывал на тарелку ломтики холодной индюшки и салат.
Персуорден сварливо и бессвязно ругал Червони за то, что вместо шампанского тот
выставил "спуманте". "Осторожность и еще раз осторожность, - крикнул он мне через
всю комнату, - это просто жидкая головная боль". Но свой стакан он тем не менее
наполнять не забывал, четким, преувеличенно аккуратным движением. Маунтолив бросил
на меня через плечо внимательный мягкий взгляд - я как раз потянулся за тарелкой - и
с явным облегчением назвал меня по имени. "А, Дарли, - сказал он, - а мне вдруг
почудилось, что вы - один из моих секретарей. Они шпионили за мной весь вечер.
Испортили мне удовольствие. Эррол даже и мысли не допускает о том, чтобы нарушить
протокол и уехать раньше Главы Миссии; мне пришлось спрятаться в саду и ждать, пока
до этих бедолаг не дойдет, что я уже уехал. Когда я только поступил на службу, мой
тогдашний шеф просто насмерть меня загонял по всяким нудным приемам, и я дал себе
слово: если когда-нибудь сам стану послом, младших сотрудников посольства я от
подобного рода обязанностей избавлю". Говорил он необычайно мягко, не расставляя
четких акцентов и пауз, и собеседник сразу же проникался к нему невольной симпатией; я
тоже не избежал общей участи, хотя и знал, что это у него профессиональное, как у
большинства дипломатов высокого класса. Он столько лет тренировался на своих
подчиненных, ненавязчиво заставляя их забывать о разнице в статусе, что выработал в
конце концов маску предельной искренности, совершенно естественную на первый
взгляд, в действительности же невероятно фальшивую. Как великие актеры, способные с
пол-оборота сыграть любое чувство. И тем не менее я каждый раз с досадой ловил себя на
откровенной к нему симпатии. Мы медленно сошлись у стола, переговариваясь, наполняя
тарелки.
"Дэвид, что ты видел в саду?" - с издевкою спросил Персуорден, и посол
посмотрел на него задумчиво и прямо, словно желая упредить неосторожную и, более
того, неуместную фразу. "Я видел, - улыбнулся Маунтолив и взял бокал, - Я видел
влюбленного Амариля у озера - он беседовал с женщиной в домино. Может быть, мечте
его и впрямь суждено осуществиться?" Амарилева любовь была притчей во языцех. "Дайто
Бог".
"А что ещё? - сказал Персуорден тоном вызывающим и весьма вульгарным, так,
словно собирался Маунтолива шантажировать. - Что еще, кого еще ты там видел,
Дэвид?" Он и впрямь был пьян, и в тоне его, хоть и дружеском, зазвучали вполне
хулиганские нотки. Маунтолив порозовел и уставился к себе в тарелку.
С тем я их и оставил и отправился в обратный путь, вооруженный полной тарелкой и
бокалом шампанского. В душе шевельнулось чувство некоторой - с оттенком презрения
- неприязни к Персуордену и сочувствия к Маунтоливу, которого поставили в неловкое
положение. Мне хотелось уединиться, поесть в тишине и подумать о Жюстин. В холле
тузили друг друга три ярко нарумяненные грации, все до одной мужчины, судя по
голосам, и я каким-то чудом пронес мимо них свой груз без потерь. Шутливо рыча, как
разыгравшиеся псы, они старались ухватить друг друга за гениталии. Мне вдруг пришла в
голову мысль подняться в библиотеку - уж там-то об эту пору никого быть не должно.
Не так давно Червони приобрел доселе неизвестные рукописи Кавафиса - а вдруг он их
не запер. Червони был заядлый библиофил.
На втором этаже толстый человек на тощих ножках, одетый Красной Шапочкой,
барабанил в дверь клозета; слуги "гуверами" пылесосили покрытые сажей ковры и
переговаривались вполголоса. Библиотека была этажом выше. В одной из спален
ритмично скрипела кровать, внизу, в ванной, кого-то рвало, в густой хроматической
гамме. Поднявшись по лестнице, я толкнул ногой герметично закрывающуюся дверь, она
подалась с суховатым сосущим звуком и впустила меня. Длинная комната была пуста,
отблескивал неярко свет на полированном дереве полок, на стеклах, и только в дальнем
конце, у огня, сидел Мефистофель - и держал на коленях книгу. Он поднял голову и снял
очки, чтобы получше меня рассмотреть, - Каподистриа. Ничего не скажешь, костюм по
хозяину. Крючковатый хищный клюв, маленькие, близко посаженные глазки. "Входи, -
крикнул он. - Я уж было испугался, что кому-то взбрело в голову заняться здесь
любовью, в таком случае... toujour la politesse...* [Здесь: все-таки вежливость обязывает
(фр.).] я бы счел себя обязанным... Что ты там ешь? Тут чудно, у огня. А я как раз пытался
отыскать одну цитату, она у меня весь вечер не шла из головы".
Я сел с ним рядом и поставил тарелку на столик между креслами - прошу! "Я хотел
взглянуть на новые рукописи Кавафиса", - сказал я.
"Они все под замком - рукописи".
"Понятно".
Огонь горел ярко, поленья трещали, и в комнате, уставленной книгами вдоль стен,
было уютно и тихо. Я скинул капюшон, прошелся вдоль полок, разглядывая корешки, и
снова сел в кресло. Да Капо тем временем закончил что-то списывать из книги на листок
бумаги. "Чудно, - сказал он с отсутствующим видом. - Это собрание буддийских
текстов в восьми томах - дело рук отца Маунтолива. Ты знал?"
"Кажется, слышал", - от прямого ответа я предпочел уклониться.
"Он служил в Индии судьей. Потом вышел в отставку, но никуда оттуда не уехал, он
и сейчас там; крупнейший в мире специалист по текстам на пали, я имею в виду
европейцев, конечно. Да уж... Маунтолив его уже лет двадцать не видел. Говорит, стал
теперь одеваться как saddhi*. [Святой (хинди).] Вы, англичане, до мозга костей
эксцентрики. Что бы ему не работать над своими текстами где-нибудь в Оксфорде, а?"
"Может быть, климат?"
"Может быть, - он согласился. - Вот. То, что я искал, - так и знал, что гденибудь
в четвертом томе". Он с силой захлопнул книгу.
"Что там?"
Он повернул листок с выписанной цитатой к огню и прочел мне с видом
озадаченным и вместе с тем довольным: "Плод от древа добра и зла по сути своей -
лишь плоть; да и яблоко по сути - только прах яблока".
"И ты хочешь сказать, что выписал это из буддийского текста?" - спросил я.
"Нет, конечно, это Маунтолив-старший, собственной персоной, из предисловия".
"Мне кажется..."
Где-то поблизости раздался придушенный крик, и Каподистриа вздохнул.
"Не знаю, какого черта я каждый год являюсь на этот треклятый карнавал, - сказал
он сварливо, допивая свой виски. - И время-то астрологически неблагоприятное. То есть
- для меня. И что ни год - случается какое-нибудь безобразие. Просто с души воротит.
Два года назад Арнельха вынули из петли в доме Фонтана, в галерее для музыкантов. Не
правда ли, забавно? Очень с его стороны неосмотрительно, если он сам до этого
додумался. А потом Мартэн Фери дрался на дуэли с Джакомо Форте... И не захочешь,
вспомнишь про дьявола. Потому-то я дьяволом и оделся. И болтаюсь тут, жду, когда
народ побежит продавать мне души. Ага!" Он втянул носом воздух, потер ладонью о
ладонь - звук шелеста пергаментных страниц - и рассмеялся коротко и сухо. Потом
встал и сунул в рот последний ломтик индюшки: "Бог ты мой, ты видел, который теперь
час? Нет, мне пора домой. Вельзевулу время спать".
"Вот и мне тоже, - сказал я, разочарованный тем, что так и не взглянул на почерк
старого поэта. - Мне тоже".
"Тебя подбросить? - спросил он, когда, минув еще раз глотнувшую воздуху дверь,
мы окунулись в осоловелую от музыки атмосферу гаснущего праздника. - Вряд ли стоит
искать хозяев, чтобы пожелать им спокойной ночи. Червони сейчас, должно быть, давно
уж спит".
Лениво перебрасываясь фразами, мы спустились в зал, где музыка текла сплошным
потоком и волнами синкоп набегала нам под ноги. Да Капо снова водрузил на место маску
и шел со мной рядом этакой зловещей черной птицей - демон, да и только. С минуту мы
стояли и смотрели на танцующих, потом он зевнул и сказал: "Н-да, вот уж где самое
время и место цитировать Кавафиса - "Бог оставляет Антония". Доброй ночи. Я сплю на
ходу, а потому уезжаю, хотя, боюсь, сей вечер еще будет горазд на сюрпризы. Иначе не
бывает".
И он не ошибся. Я постоял еще немного, тупо глядя на танцующие пары, потом
спустился вниз, в прохладную темень ночи. У ворот еще стояли лимузины и сонные
слуги, но улицы уже успели опустеть, и шаги мои звучали диковато и резко, отлепляясь за
моей спиной от тротуара. На углу Фуад парочка белых шлюх безнадежно подпирала
стену. Они торопливо затянулись и окликнули меня один раз, негромко. В волосы они
вплели цветы магнолии.
Зевая на ходу, я зашел на Этуаль, чтобы проверить, не на работе ли еще Мелисса, но
там никого не оказалось, кроме какого-то пьяного семейства, которое наотрез
отказывалось идти домой, хотя Золтан уже соскирдовал вокруг них на танцевальной
площадке столы и стулья со всего зала. "Она пошла рано, - объяснил он мне. - Бэнд
уходил. Девочки уходили. Все уходили. Только вот эти canaille* [Канальи, сброд (фр.).] из
Асуана. У нее брат полицейский, мы закрывать опасаемся". Какой-то толстяк взялся вдруг
изображать танец живота, сладострастно поводя лобком и бедрами, и вся компания
принялась хлопать в такт. Я ретировался и прошел еще под окнами жалкой Мелиссиной
квартирки в смутной надежде - а вдруг она не спит. Мне нужно было с кем-нибудь
поговорить; нет, я просто хотел стрельнуть сигарету. И все. Это уже потом мне захотелось
бы спать с ней, ласкать, сжать в объятиях любимое стройное тело и, вдыхая кислый запах
перегара и сгоревшего табака, все время думать о Жюстин. Но света у нее в окошке не
было: она или спала, или еще не вернулась. Золтан сказал, что она уехала с компанией
каких-то вдребезги пьяных деляг, переодетых адмиралами. "Des petits commercants
quelconques"* [Этакие мелкие лавочники (фр.).], - фыркнул он презрительно и тут же
извинился.
Нет, это будет пустая ночь, будут блики болезненно-тусклого лунного света на
гребнях волн во внешней гавани, и море станет снова и снова бездумно вылизывать
пирсы, и линия берега пропадет, растворится, растает в предутренней белизне,
отблескивая серым, как слюда. Я постоял немного на Корниш, отрывая кусочек за
кусочком от полоски серпантина, и каждый подавался под пальцами с некой сухой
непреложностью, как рвутся, наверное, нити человеческого взаимопонимания. Потом
побрел, полусонный, к дому, и в голове у меня вертелись слова Да Капо: "Сей вечер еще
будет горазд на сюрпризы".
И в самом деле, в доме, который я только что покинул, начало сюрпризам уже было
положено, хотя мне, понятное дело, узнать о том суждено было только на следующий
день. Впрочем, дело ведь не в самих сюрпризах, а в том, как принято к ним относиться в
нашем Городе - со смирением почти мусульманским. Ибо никогда вам не удастся задеть
александрийца всерьез; трагедия у нас - лишь приправа к разговору о ней, жизнь и
смерть - лишь формы случая, а случай всесилен; и лишь улыбки, улыбки, да разве что
разговоры станут чуть оживленнее - сознанием всевластия судьбы. Ты не успеешь даже
досказать александрийцу печальную новость, а он уже ответит тебе: "Я так и знал. Что-то
в этом роде должно было случиться. Иначе не бывает". Случилось же вот что.
У Червони в оранжерее стояло несколько старомодных chaises-longues* [Шезлонгов
(фр.).], и на них в начале вечера навалили горы пальто, пелерин и накидок; когда гости
стали расходиться, вокруг шезлонгов началась обычная суматоха - снимали домино,
разыскивали свои пальто и шубы. Кажется, Пьер раскапывал очередной курган в поисках
своей бархатной куртки, а нашел - его. Как бы то ни было, я уже успел уйти и бродил в
это время по Городу.
Тото де Брюнель лежал под грудой пальто, в бархатном черном домино, еще теплый,
как-то нелепо задрав аккуратные - как две свиные котлетки - маленькие ручки, словно
собака, перевернувшаяся на спину, чтобы ей почесали живот. Одной рукой он потянулся
было к пробитому виску, но жест сей умер, едва начавшись, - так он и остался лежать,
подняв одну руку чуть выше другой, словно зажав в них невидимый жезл. Огромную
булавку из Помбалевой шляпы кто-то наискось, с невероятной силой вогнал ему в голову,
пришпилив намертво капюшон к виску. Атэна и Жак занимались любовью в буквальном
смысле слова над его недвижным телом - факт, который при иных обстоятельствах
восхитил бы его безмерно. Вот только он и в самом деле был мертв, le pauvre Toto*
[Бедняжка Тото (фр.).], и, более того, на пальце у него все еще красовалось кольцо моей
любимой женщины. "Justice!"
"Конечно, каждый год происходит что-нибудь в этом роде".
"Да-да, конечно". - Я еще не совсем проснулся.
"Но Тото - вот уж в самом деле не ожидал".
Бальтазар позвонил мне около одиннадцати утра и рассказал все по порядку.
Сонный, похмельный, я слушал его, и история эта казалась мне даже не просто
невероятной, но совершенно непредставимой. "Кому-то придется дать показания, я
потому и звоню. Нимрод постарается, чтобы полиция не слишком усердствовала. Нужен
свидетель, один, кто-нибудь из гостей, - Жюстин предложила тебя, если ты, конечно, не
возражаешь. Ты не возражаешь? Ну и прекрасно. Да, конечно. Нет, меня Червони поднял
с постели без четверти четыре. На них с женой эта история так подействовала... Я
помчался к ним, чтобы... ну, чтобы сделать все необходимое. Они, наверное, до сих пор
еще не пришли в себя. Булавка оказалась из шляпы - да, твоего друга Помбаля...
дипломатическая неприкосновенность, естественно. И все-таки он был очень уж пьян...
Конечно, он ни на что такое совершенно не способен, но ты же знаешь полицию. Он уже
встал?" Будить его в столь ранний час я бы не рискнул, о чем и сказал Бальтазару. "Ну,
как бы то ни было, - сказал Бальтазар, - эта смерть разворошила не одно осиное гнездо,
и Французское консульство в этом списке отнюдь не на последнем месте".
"Слушай, да ведь на нем же было кольцо Жюстин", - сказал я и запнулся и лишь
секунду спустя сам понял смысл этой фразы; все дурные предчувствия последних месяцев
обрели вдруг плоть и кровь и, вставши за моей спиной, принялись толкать меня под
локоть. Меня бросило в жар, потом в холод, и, чтобы не упасть, я привалился спиной к
стене. Ровный, жизнерадостный тон Бальтазара вдруг показался мне неуместным и
непристойным. Долгая пауза. "Да, о колечке я тоже знаю, - сказал он наконец и добавил
с тихим смешком: - Но вряд ли в нем все дело. Тото, ко всему прочему, был любовником
Амара, а Амар человек ревнивый. Да и любая другая причина..."
"Бальтазар", - сказал я севшим голосом.
"Я позвоню, если еще что-нибудь узнаю. Procus-verbal в семь у Нимрода в конторе.
Там и увидимся, ладно?"
"Пусть так".
Я положил трубку и пулей, нет, каленым ядром влетел в Помбалеву спальню.
Занавески были задернуты, постель - в жутчайшем беспорядке, - он явно только что
был здесь. Ботинки и разного рода детали от его вчерашнего костюма - по всей комнате,
в местах и положениях самых живописных; по крайней мере, до дому он вчера добрался.
Парик, как выяснилось, он и вовсе обронил за дверью, на лестничной площадке, - позже,
ближе к полудню, на лестнице раздались его тяжелые шаги, и он вошел с париком в руке.
"Со мной все кончено, - сказал он коротко, с порога. - Кончено, топ ami".
Несчастье буквально распирало его изнутри, и он двинулся через всю комнату прямиком к
своему креслу для подагры, словно в предчувствии немедленного приступа сей лично в
нем заинтересованной болезни. "Кончено", - повторил он, опускаясь в кресло и надувая
щеки. Я, все еще в пижаме, озадаченный и ошалелый, ждал дальнейших разъяснений.
Помбаль тяжко вздохнул.
"В моей конторе всё знают, - произнес он мрачно. - Во-первых, я действительно
вел себя по-свински... да... генеральный консул свалился сегодня с нервным кризом..." И
вдруг на глазах у него разом от ярости, стыда и бессилия выступили настоящие слезы. "И
знаешь, что еще? - Он чихнул. - Парни из Deuxieme считают, что я специально
отправился на бал, чтобы воткнуть булавку в де Брюнеля, самого лучшего и самого
надежного из всех агентов, какие только были у нас здесь за всю историю!"
Он заревел вдруг в голос, этаким ослом, и слезы его неким фантастическим образом
стали претворяться в смех; он утирал текущие по щекам ручьи и захлебывался рыданьями
с хохотом пополам. Потом, во власти тех же пароксизмов, он выпал из кресла на пол,
ежом, сипя и пыжась, свернулся на ковре; доплелся кое-как до обшитой панелями стены и
принялся ритмично биться о нее головой, выкрикивая после каждого удара сквозь смех и
слезы чудесное, великолепно многозначное слово - этакую summa отчаянья и муки:
"Merde. Merde. Merde. Merde. Merde..."* [Дерьмо (фр.).]
"Помбаль, - не слишком уверенно позвал я, - ради Бога!"
"Пошел вон! - заревел он с пола. - Я ни за что не перестану, покуда ты не
уберешься. Ну пожалуйста, уходи". Мне стало жаль его, и я ушел, напустил себе
холодной воды в ванну и нежился там, покуда не услышал, как он достает из кладовки
хлеб и масло. Он подошел к двери в ванную и осторожно постучал. "Ты здесь?" -
спросил он. "Да". - "Тогда забудь все, что я тебе тут наговорил, - прокричал он через
дверь. - Забудешь, а?"
"Уже забыл".
"Слава Богу. Спасибо тебе, mon ami".
И я услышал его тяжелые шаги - обратно в комнату. Мы разошлись по постелям и
молча валялись до самого ланча. Ровно в час тридцать пришел Хамид и накрыл ланч, хотя
охоты есть ни у кого из нас не было. Посреди унылой трапезы зазвонил телефон, и я
пошел брать трубку. Жюстин. Она, очевидно, была в курсе всего, что я знаю о Тото де
Брюнеле, потому как о самом происшествии не сказала ни слова. "Послушай, - сказала
она, - верни мне это чертово кольцо. Бальтазар уже затребовал его в полиции. Да, то
самое, что взял Тото. Но, кажется, нужно, чтобы кто-то пошел, опознал его и написал
расписку. Да, на допросе. Большое тебе спасибо, что ты сам вызвался пойти. Можешь себе
представить, Нессим и я, и вдруг... нужно ведь только дать показания. А потом, дорогой
мой, мы могли бы встретиться, и ты бы мне его отдал. Нессиму нужно лететь в Каир по
делам сегодня после обеда. Может, в саду Авроры, в девять? Времени у тебя
предостаточно. Я буду ждать тебя в машине. Очень хочу поговорить с тобой. Да. Ну, мне
уже пора. Спасибо тебе еще раз. Спасибо".
Мы снова сели за ланч, товарищи по несчастью, придавленные грузом вины и
усталости. Хамид стоял в сторонке - сама заботливость - и молчал. Ему ли знать о
наших бедах? А с другой стороны: непроницаемое, смуглое, в оспинах лицо,
единственный с тяжелым веком глаз - что там, внутри, кто знает?
XI
Стемнело; я отпустил такси на площади Мохаммеда Али и пошел не торопясь к
субдепартаменту префектуры, где располагалось ведомство Нимрода. Напуган
...Закладка в соц.сетях
