Жанр: Драма
Сказки для парочек
...и отсутствие принцессы на девичий каприз.
- Наверное, она на диете, дорогой, - обронила королева. - Ты ведь знаешь
этих девочек-подростков. Они еще
слишком малы, чтобы по достоинству оценить вкус учащенного пульса.
Его Величество важно кивнул, его мысли были заняты более весомыми
предметами, такими как отличный запасец
меда, заготовленный сегодня на клеверном лугу.
Тонкая шея юного Дэвида ныла. Он провел семь часов, ворочая головой
вперед и назад. То наблюдая с близкого
расстояния за безмятежными оленями, то вглядываясь в далекое небо. Он отмечал
каждое движение оленей, которых скоро
убьет; затем проверял: взошла ли звезда, одна и другая. Знаток астрономии и
астрологии, он помнил, не только когда и где
взойдет последняя звезда, но и в каком астрологическом доме она появится и что
это означает. Сегодняшняя ночь
благоприятствовала новым начинаниям. Принцесса, тоже знавшая о предзнаменовании,
запихнула в чемодан косметичку.
Наконец взошла последняя звезда, в чем принц и не сомневался, как не сомневалась
сама звезда, - эффектное появление с
опозданием ровно на три эффектных минуты.
Как Дэвид чуял запах оленей, так и они чуяли его присутствие. Но принц
пробыл рядом с ними так долго, что олени
решили, будто он не представляет опасности, и провели ночь, размышляя над
влажной травой под копытами. Дэвид
подползал ближе, дюйм за дюймом, в болезненно медленном темпе. В левой руке он
держал нож, правой отталкивался от
земли, в голове была только одна мысль: лезвие должно остаться острым и чистым.
Он подобрался на десять футов к
самому старому самцу. В ярком свете последней звезды, за сорок минут до
рассвета, рога оленя осеняли и мальчика, и все
вокруг - они простирались ввысь, за верхушки деревьев и дальше в ночь. Острия
рогов были заточены искусней и тоньше,
чем любой нож. Еще на два фута ближе, на три, на четыре. Самец поднял голову,
потревожив олениху слева от себя. Принц
затаил дыхание, усилием воли заставил затаиться каждую молекулу своего тела.
Тишина, лишь запах винного дыхания
ребенка. Ничего не изменилось. Олениха снова задремала, а самец выдрал зубами
еще один пучок травы. Пора.
Дэвид вскочил и выпрямился во весь рост. А весь его рост укладывался в
длину между землей и сердцем оленя.
Глаза человека и животного встретились - нож пронзил мех, шкуру, мышцы и
сухожилия, в единый миг достигнув цели.
Олень удивленно захрипел, испустил последний вздох и тяжело рухнул к ногам
принца; при падении он поддел на рога
двух оленят. Мальчик изогнулся в прыжке, окровавленный нож прокладывал ему путь,
тащил его за собой, как на привязи.
Дэвид едва успел осознать свое следующее движение, а нож уже полосовал горло
оленихи, вонзался в легкие молодого
оленя и отсекал голову еще одной самке. Третья олениха с молодым самцом и двумя
малышами ринулись во тьму леса и
неминуемое утро.
Принц стоял в тишине - шесть мертвецов у его ног, четверо пали от его
руки.
Солнце уже сочилось сквозь тень, падало на верхушки деревьев с востока.
Омываемый холодным светом, принц
бережно вынул оленьи сердца. Два детеныша, вздернутые на рога вожаком стаи, не
были, строго говоря, добычей принца, но
поскольку они пали на охоте, он причислит их к военным трофеям. Врать он не
станет. Да и смысла нет. Каждую тушу
отволокут через весь любопытствующий город в парадную залу для пиров. Там
соберутся вместе лесничихи и браконьеры,
они изучат смертельные раны и сложат песнь об отважном и ловком мальчике.
Отложив в сторону священный нож, Дэвид сгреб в охапку шесть сердец,
прижал их к собственному сердцу и
шепотом вознес молитву о высшем прощении. В теле семилетнего мальчика поселилось
сознание мужчины. Он выполнит
свой долг и потребует за то благословения. Дэвид сложил сердца в деревянный
короб - надо принести доказательства - и
пустился в обратный путь. Тяжелый короб оттягивал юные руки. К тому времени,
когда Дэвид достиг дворцовых ворот, там
уже собрались сотни зевак, следившие за каждым его усталым шагом, переживавшие
за мальчика-мужа: донесет ли он
сердца в целости и сохранности до Парадного зала. И Дэвид донес, рухнув без сил
к ногам матери; его хватило лишь на то,
чтобы величественным жестом вручить короб королеве.
Позвали доктора, сердца были осмотрены и признаны здоровыми. Двенадцать
девственниц отрядили в лес за
оленьими тушами. С мальчика стянули грязную одежду, отец речной водой смыл с
него кровь животных, а мать вручила
ему сердца, одно за другим. Принц собственноручно вставил каждое сердце в
полость, откуда оно было вырезано. Сердца
идеально легли на место. Браконьеры и лесничихи уже принялись слагать хвалебную
песнь, когда главный врач потребовал
тишины. Все умолкли, и врач простер нож над головами мертвых животных. Произнес
заклятие нового рождения, шепотом
подхваченное присутствующими и громко выкрикнутое мальчиком. В тот же миг все
шесть сердец снова забились, раны
затянулись. Первым поднялся на ноги матерый самец, ошеломленный и растерянный.
Но он скоро понял торжественность
обстоятельств, поднял своих сородичей, и олени гурьбой направились в Дэвиду. Все
шестеро преклонили колени перед
мальчиком, и принц был окончательно признан совершеннолетним.
А потом начались песни, пляски, фейерверки и гулянья. Малышей, пронзенных
рогами вожака, возвратили в лес, а
четверку, убитую непосредственно рукой принца, отвели на кухонный двор, где
олени с благодарностью отдали себя на
заклание и с честью были доставлены на королевский пир.
По традиции веселые празднества длились неделю; отбивные из оленины
чередовались с пирогами из оленины,
бутербродами с холодной запеченной олениной, и под конец, когда горожане почти
насытились, жареными пирожками с
олениной.
Принцесса радовалась, что не осталась пировать, она вообще подумывала
стать вегетарианкой. И хотя маленький
принц чувствовал, что на празднике чего-то или кого-то не достает, он был
слишком захвачен новой дружбой с охотничьим
ножом, чтобы беспокоиться о пропаже.
32
Я встаю много позже первых лучей солнца и еще час просыпаюсь. Когда я
наконец прихожу в себя, отхожу от
холодных снов в жаркой постели, утренний свет уже покидает город. Остервенелый
дождь налетает на мои окна в поисках
щели или трещины, норовя заползти внутрь и напакостить. Я крайне уязвима. Но
сейчас не время осторожничать. Я плохо
спала, не отдохнула для следующей атаки. Время идет, а я даже не замечаю. Я уже
опаздываю.
Итак, следующий шаг. Я оцениваю свое состояние, глядя в зеркало. Нет у
меня состояния, оно осталось дома, где я
давно не была. Швы синеют на сморщившейся коже, на бесформенных стежках засохла
кровь. Я брожу по башне, изредка
вспоминая, что надо поесть, попить. Хлеб зачерствел, вода застоялась. Здесь
плохо кормят. Надо бы распустить мои
длинные золотистые локоны, высунуться из окна и поднять на веревочке корзинку с
провиантом, что ждет на крыльце.
Надо смаковать свиные ножки, запивать их медом и заедать свежими фигами. Надо
жить в реальном мире. Я вдруг
замечаю, что мерзну, и догадываюсь натянуть толстый махровый халат. Ткань,
смягченная ополаскивателем, царапает мой
сверхчувствительный эпидермис. Я тощее скелета. Отопление включено на полную
мощность, шторы я задернула,
отгородясь от стихии, но холодок крадется по моей спине в ночи, проникает в
нервную систему, насылает дрожь на мои
члены. Я такого не планировала, да и не могла планировать. Новообразование - не
моих рук дело, но оно выросло из меня. И
из него.
Я думаю о нем: интересно, что он сейчас делает? Я скучаю по нему. Часть
меня скучает. Это скоро пройдет.
Я моюсь в зеркальной ванной; спина отражается в бесчисленных мглистых
коридорах. Отскребаю мертвые кожные
клетки, тру себя металлической мочалкой, пытаясь содрать его прикосновения. Я
провожу сорок девять минут в
обжигающей воде. Уповая на волшебную силу чистоты. Орудую мыльным камнем.
Наконец мои усилия приносят плоды, и
липкие струпья опадают с быстро заживающей кожи. С медленно заживающей сердечной
полости. Отжившие клетки и
мертвые волосы забивают сток. Я смываю с себя мертвечину, холодным душем
выдавливаю мужчину из моей плоти.
Полностью очистившись, меняю пропотевшие простыни, навожу порядок в башне, этом
плавильном тигле; еще раз мою
пол - на тот случай, если прошлой ночью я не заметила капелек крови. Башня
готова. И я готова настолько, насколько это
возможно. А что мне еще остается? Работа не ждет.
Зажигаю свечи - ночные свечи в память о предках, о прошлом и будущем,
последний трепещущий мемориальный
огонек в честь моего нынешнего "я". Когда он отгорит, я обновлюсь. Снимаю
махровый халат и ложусь голышом на пол.
Холодно. Мне не хватает тепла чужого тела. Чужих губ. Я уже обдумала, какой
будет моя новая мода, мое следующее "я".
Прежнюю форму я отбрасываю, ее относительный успех не оправдал моих ожиданий. Я
хотела изобразить юную
соблазнительницу, но эта малюсенькая бьющаяся часть меня превратилась в глупую
бабу. Я похожа на это мир больше, чем
предполагала.
Ложусь на деревянный пол и закрываю глаза, укладываюсь поперек древесных
волокон и начинаю погружаться в
них. Это осознанный выбор. И мой долг. Мускулы хватаются за возможность
расслабиться и, отдавшись переживанию,
теряют чувственную память как о далеком, так и - что существеннее - о недавнем
прошлом; мускулатура становится одним
целым с плотью, плывущей против волокон. Я разглаживаю каждый напряженный член,
и призраки медленно и неслышно
стекают с меня на пол. Момент полной готовности придет сам собой, тело даст о
нем знать. Телесная суть отлично сознает
важность миссии, зародившейся в генетическим коде, который есть я. Будущая
королева. И я не сверну с намеченного пути.
Я иду, падаю, отказываюсь от одного, от другого, отказываюсь от него - у меня
нет выбора, и мне доступно все. Вот оно,
начинается. Из жесткого волокнистого дерева, из его бесшумного размеренного
ритма вытягиваются щепки; заноза
впивается в меня и толстой штопальной иглой извивается под моей кожей. Каждая
паркетина помнит, как она была живым
деревом; помнит корни, уходившие глубоко в мягкую землю; помнит ветви,
простиравшиеся высоко во влажное небо. Этот
лакированный пол возомнил меня реальным миром, созданным для того, чтобы он мог
поселиться во мне. Скальп зажат
тысячью крошечных заноз, они колют и мнут голову. Моя форма - с головы до пят,
все до единой активные точки -
приходит в мучительное движение. Я не ропщу. Тело должно расстаться с внешним
слоем.
Надеюсь, я не зря мучаюсь.
Никогда мне не было так больно. Раньше я блаженствовала, принимая новое
обличье. А сейчас кричу в агонии.
Ору, широко открыв рот и не издавая ни звука. Я хорошая соседка. Боль - для меня
новость, но ничего иного я и не ожидала
- наказание заслужено. Я была дурой, но не невеждой. Я знала, на что нарываюсь.
Эта плоть была любима, согрета
желанием - ощущение, с которым она не желает расставаться. А мне был преподан
еще один хороший урок. Похоже,
сегодня я далеко продвинусь в умственном развитии. Теперь я знаю, что ожидания
не всегда совпадают с результатом. А
боль - слишком короткое слово.
Продолжаю. Здесь главная я, а не мое тело. И я ему это докажу.
Исключительно силой воли я удлиняю ноги. Кости голени и бедра тянутся
друг к другу. Новая длина сокрушает
коленную чашечку, утрамбовывает костяные щепки в растянутом хряще. Потревоженный
хрящ пружинит и обматывается
поношенными сухожилиями. Кости щиколотки распадаются, пощелкивая; и мириады
крошечных осколков снова
складываются, увеличивая размер ноги с четырех с половиной до шестого. Я подношу
скрюченные руки к лицу: пальцы
растопырены, хрящи удлиняются, костяшки трещат, кожа натягивается, покрывая
растущие кости. Желтый жир капает с
потрескавшегося эпидермиса; хотя прежняя "она" обладала милой округлостью без
каких-либо признаков ожирения, новая
"я" будет высокой и очень худой. В подкожном жирке я более не нуждаюсь. Старые
волосы выдраны, выкорчеваны шилом
прядь за прядью по всему телу. Новые пупырышки прорастают сквозь кожу,
миниатюрные поры отплевываются кровью, а
затем выпускают острые стрелы волос - длинных, прямых и светлых. Волосы слегка
испачканы кровью, потом отмою. Рот
приходит в движение. Язык разбухает, заполняя щель между дыханием и
беспамятством, вываливается, разрушая нёбо, и
уплотняется в новую форму, едва не придушив меня. Зубы сами выдергиваются,
разлетаясь по комнате. На их месте
выныривают новые, идеальные, крупные - теперь у меня улыбка, как у богатой
калифорнийки, - но понимание
происходящего не утишает боль. Скажите об этом семимесячному младенцу. Новые
коренные удаляются кровавым рывком
- рот Глории Свенсон, скулы Джоан Кроуфорд. И последнее - позвоночник.
Расстояние между позвонками увеличивается
по меньшей мере на дюйм, я посажена на дыбу по собственной воле. Теперь я уже
кричу по-настоящему, не в силах
сдержаться даже ради спокойствия Ассоциации башенных жильцов под
председательством миссис Маллиган. Узелки
перекрученного позвоночника растягиваются до предела, замирают от ужаса и с
хрустом выстраиваются в новый
совершенный ряд. Центральная нервная система разрастается, чтобы заполнить
удлиненные члены, укрепленные органы и
тонкую кожу. Все в крови, и все кончено. Деревянные штифты, державшие меня,
вынимаются. Меня отпустило.
Час спустя, собравшись с силами, волокусь к кровати. Чистые прохладные
простыни нежно приветствуют новое
тело. Кожа в трещинах, новые конечности умоляют об отдыхе, прилив новой крови и
соков еще не завершился. Из тонкой
шелковой простыни я скручиваю кокон, обматываю грудь, руки, ноги и напоследок
голову. Смыкаю мои новые голубые
глаза и сплю.
Десять дней спустя я просыпаюсь. Еще не выбравшись из кокона, уже знаю: я
готова. Встаю и гляжу на свое
обновленное отражение. Улыбаюсь в ответ этой женщине. Отличная работа. От
десятидневного сна я стала даже тоньше,
чем рассчитывала - длинные ноги и руки тонки, как у паучихи. Я кажусь хрупкой,
но могу согнуть себя в бараний рог. Я вся
покрыта тонким светло-золотистым пушком, он смоется, а я останусь натуральной
блондинкой - грозный викинг в
девичьем теле. У меня широкий и пухлый рот; скулы, острые как бритва;
пронзительно голубые, как небо над пустыней,
глаза. Пока я спала, падал снег, Лондон блаженно чист. Он вливает в меня
отраженную белую энергию. Я спокойна, собрана
и нетерпелива. Снова принимаю ванну - последнее крещение новой плоти. Обливаю
водой кожу, и она естественным
образом покрывается загаром - густые сливки превращаются в янтарь, сияющий и
отполированный десятью сутками
созревания в шелковом коконе. С упоением ощупываю себя. Шрамов не осталось.
Свечи давно догорели. В комнате тихо и
холодно. В теле тишина и сосредоточенность. Я разглядываю себя в большом
зеркале.
Потрясающе, просто фантастика.
За дело.
Мужчин с меня, пожалуй, хватит. Не заняться ли женщиной для разнообразия?
Новая худая Кушла лежит на солнышке, улыбаясь, как согревшаяся кошка -
лоснящийся мех на батарее
центрального отопления. Массажный стол под ней твердый, даже жесткий. Она лежит
на спине, вытянув руки вдоль тела,
под ласковым светом, что льется через окна, сберегающие тепло, - двойные рамы,
солнечные уловители. Где-то тихонько
позвякивает ловушка для ветра. В комнате густо пахнет эмульсией, маслом для тела
и теплым старым дубом. Единственная
штора на окне, длинная, драповая, сдвинута в сторону.
В комнату возвращается женщина. Она смотрит на Кушлу чисто
профессиональным взглядом. Пока
профессиональным. Она молчит. Нет нужды разговаривать, словесную часть сделки
они уже завершили. Женщина
накрывает голый торс и ноги Кушлы темно-зеленым полотенцем и начинает.
Привычным движением смахивает пряжу волос с шеи Кушлы, под ними тонкая
точеная ключица, узкие плечи,
кости пробиваются сквозь загорелую кожу. Подготовив рабочую площадку, женщина
капает ароматным маслом на ладони
и приступает к массажу. В течение полутора часов она мнет новое тело Кушлы,
скручивая и выворачивая мускулы, и снова
возвращая их в прежний вид. Она переделывает только что сработанное; тщательно
массирует части тела, которые только на
прошлой неделе пришпилили друг к другу; разглаживает и без того идеальную кожу.
Женщина приятно удивлена. И даже
изумлена. Никогда прежде она не видела такого тела. По крайней мере, у взрослого
человека. Своего маленького сына она
массировала каждый вечер в первые полтора года его жизни. Тогда его тело было
таким же чистым, как это. Но к восьми
годам на коже у мальчика уже появились мелкие погрешности и возрастные отметины
- вешки, которые и доказывают, что
мальчик живет. Она бы и сейчас каждый вечер трудилась над его телом, но сын ей
не позволяет; в его возрасте
прикосновение матери - нежелательное вмешательство; ее нежные пальцы -
захватчики, вторгшиеся в единственную
страну, которую восьмилетний ребенок может назвать своей - его тело.
Женщина, лежащая под зимним солнцем и руками массажистки, не
разговаривает и не спит, не кричит от боли и
не стонет от облегчения. Она просто лежит; двигается, когда ее просят; поднимает
ногу или руку; поворачивается на левый
бок или на правый. Ее спина столь же совершенна, как и грудь; обе стороны тела
льнут друг к другу в безупречном
зеркальном единстве. Ее крестец мягок и подвижен, позвоночник - чудесный
механизм, управляющий двадцатью четырьмя
крепкими, но гибкими позвонками. Череп, грудная клетка, позвоночный столб, таз,
члены - все не просто не имеет изъянов,
но выглядит, как на картинке из учебника. И кроме того, она красива.
Фрэнсис Хант влюбилась во взрослое тело, в его совершенную структурную
гармонию - другого такого тела она в
жизни не видела. И как Фрэнсис ни старалась, как ни боролась с собой, сколько не
предупреждал ее здравый смысл, прошло
совсем немного времени, и она влюбилась в Кушлу.
Фрэнсис - целительница. Ее руки тянутся к жизни, как глаза иных людей
алчут дорогого шоколада или
бриллиантов. Женщина, чье тело сейчас мягко поддается ее напору, пришла с
обычными жалобами: боли в спине, мигрени,
потеря гибкости, ломота в суставах. Фрэнсис расспросила подробнее, ничего
интереснее традиционных жалоб не услышала
и покончила с этим. Неделя выдалась тяжелой, в следующие два дня она ожидала
несколько старых пациентов, тех, кто
действительно нуждался в ней, для кого лечебный массаж не просто удовольствие,
но эффективное лечение. Эти пациенты
действительно страдали, и в ее силах было облегчить их муки. Фрэнсис ценила
постоянных клиентов, и при длительном
лечении делала скидку; деньги она зарабатывала в основном на одноразовом
массаже. Фрэнсис написала историю болезни
высокой блондинки, отметила банальные жалобы и попросила клиентку раздеться.
Как обычно, Фрэнсис занималась бумагами, складывала полотенца, дожидаясь,
пока полуголый клиент не
растянется на твердом массажном столе. Делала она это для отвода глаз, ее бумаги
всегда были в полном порядке, полотенца
трижды в неделю возвращались из прачечной пушистыми и аккуратно сложенными. Но
притворная занятость призвана
была раскрепостить клиента, совершавшего пограничный шаг от одетости к
уязвимости. Нет нужды стесняться и прятаться
за ширмой или столом. И клиент, проникаясь деловитым подходом Фрэнсис, уже не
рвет ни шнурки, ни пуговицы, не
путается в нижнем белье. Он может спокойно расслабиться, зная, что Фрэнсис Хант,
бакалавр естественных наук,
дипломированный специалист по нетрадиционной медицине, просит снять одежду
исключительно ради оказания
профессиональной помощи. Так оно и есть. Так оно было до сегодняшнего дня.
Но стоило рукам Фрэнсис дотронуться до тела Кушлы, как их прошибло
удивление. В одежде эта женщина ничего
особенного не представляла: высокая, худая - спичечная худоба истощенной модели;
неброско одетая, не накрашена,
длинные прямые волосы распущены. Каждую неделю Фрэнсис видит от двадцати до
тридцати тел, сквозь драпировку
одежды она способна угадать, как эти тела выглядят обнаженными. Сутулыми и
толстыми, тощими и безволосыми,
усталыми и круглыми. Каждое тело подбирает себе платье, чтобы компенсировать
несовершенство мускулатуры и скелета.
Большинство людей голышом куда менее привлекательны, но только не эта женщина.
Фрэнсис легко проводит руками вдоль позвоночного столба пациентки. Ее
глаза закрыты. Фрэнсис смотрит не
глазами. Жар ее рук усиливается. Обычно она отдает энергию, используя древние и
новейшие методы, чтобы обновить
клиентов хотя бы на час или на день. Она постепенно холодеет, в то время как
клиент теплеет, начиная выздоравливать под
ее прикосновениями. Иногда это обычное вправление костей, иногда точечный
массаж, иногда экстрасенсорное лечение,
замаскированное под массаж. Каков бы ни был метод, каждое тело выжимает из
Фрэнсис энергию. Каждый уплотнение
усталой плоти опустошает ее заново, высасывая витальность, чтобы пополнить
скудеющие запасы чужого здоровья. Но
только не эта женщина. У этой женщины огромная энергия. Неиссякаемые залежи,
которые только и ждут, чтобы их
открыли и позволили им излиться. У этой женщины энергии больше, чем у самой
целительницы. Фрэнсис открывает глаза.
Ее пальцы покраснели, ладони горят. Из пациентки ключом бьет страсть. И теперь
Фрэнсис видит, как она красива.
Ей надо бы устраниться. Посоветовать другого врача, найти бесконтактный
метод лечения. Ей надо бы разорвать
связь. Но руки Фрэнсис изголодались, их так редко кормят, они поглаживают вверхвниз
позвоночный столб клиентки,
почти не касаясь позвонков. Тело Фрэнсис поет от радости обретения, при встрече
с идеальными молекулами, при
соприкосновении двух мощных энергий. В течение полутора часов Фрэнсис делает
Кушле полный массаж. К концу сеанса
целительница наполняется энергией четырехлетней девочки, проснувшейся
рождественским утром, - малышке все нипочем
и, даже ложась вечером спать, она не станет капризничать. Лицо Фрэнсис горит,
ноги пружинят, сердце порхает. Она знает,
что сердце не должно так трепетать, ведь она по доброй воле отдала его другому.
Но в отличие от пальца с обручальным
кольцом, сердце Фрэнсис свободно.
А высоко над терапевтическим центром парит принц Дэвид, охотник. Он
ныряет вниз и помечает кирпичи
восемнадцатого века - источник лучистой энергии, пробудивший его нож от
оцепенения.
Возможно, Кушла чувствует вибрации, исходящие от парящего в небе брата,
а, возможно, она знает, что Фрэнсис
уже созрела. И решает, что пора. Она оборачивается, открывает глаза, устремляет
пристальный взгляд на счастливое лицо,
нависшее над ней, и улыбается в бледно-голубые глаза Фрэнсис.
- Потрясающе. Вы великолепны. Когда мне прийти в следующий раз?
Фрэнсис отменяет два тазобедренных сустава, беременность на сносях,
хронический радикулит и находит время для
Кушлы. На следующей неделе новая пациентка будет приходить каждый день.
Отлично. Полагаю, недели мне хватит.
Принц Дэвид беседует с Джонатаном. Это скучно, но необходимо, и хотя он
не торопится завершить свою миссию,
королевское происхождение и зов крови не позволят Его Императорскому Высочеству
напрочь позабыть о сыновнем долге.
Слово матери для него закон, хотя и не требующий тотального подчинения.
Вооруженный интуицией и генетическим
сходством, принц на собственной плоти отпечатал снимки изменчивого облика
сестры, но теперь ему необходимо более
полное представление о ее тактике. Он знает, что и почему. Но он хочет понять,
как. Хочет проникнуть внутрь.
Джонатану есть что порассказать о тактике Кушлы. Ранним вечером мужчины
сидят в пабе; ныне Джонатан
обходит стороной бары Вест-Энда, они навевают ему воспоминания, а он
предпочитает не вдаваться в прошлое. И, конечно,
Джонатан никак не ожидал, что какой-то поддатый малый в половине седьмого вечера
устроит ему допрос с пристрастием.
Паб, каких много в Вест-Энде: обязательные диккенсовские гравюры для заманивания
туристов и смелое отклонение от
нормы - темно-зеленые обои. В пику обычным темно-красным. У хозяйки есть вкус.
Точнее, был бы, не будь хозяйка
конгломератом. На самом деле вопросы декора решает группа совладельцев - щупая
образцы где-то по ту сторону шоссе
М25; конгломерат подбирает для своих многочисленных пабов оригинальные и
абсолютно идентичные цвета и мебель. Это
ничем не примечательное питейное заведение посещают пожилые туристы из
Австралии, молодые завсегдатаи - по пути в
более интересное место, да зрелые мужчины, спешащие выпить по паре кружек,
прежде чем сесть в пригородный поезд.
Или не сесть. Джонатан теперь принадлежит к категории зрелых мужчин.
Дэвид наблюдает за Джонатаном сквозь кружку одинокого посетителя; затем
мужчин сплачивает за общим
столиком пустой треп. Разговор катится от премьер-лиги к старинному элю, от
Роббо"Популярный спортивный
обозреватель" к радио, откуда уже опять не далеко до футбола. Принц не склонен
пользоваться сестринским притворством,
но природного обаяния ему не занимать, и спустя несколько минут, а может быть
часов, пьяный Джонатан отхаркивает
свое прошлое:
- Сука. Тварь. Гадина. Всю жизнь мне испоганила. Тварь. Сука.
Некоторая нечленораздельность Джонатана, влившего в себя две пинты пива и
три порции виски, вызвана как
яростью, захлестывающей ему рот, так и алкоголем, что плещется в пустом желудке.
Дэвид пробует задать чуть менее деликатный вопрос:
- Ваша жена?
- Не-а. Секретарша.
В эти четыре слога Джонатан вкладывает бешеную злость другого, более
короткого и древнего словца, обильно
сдабривая его едкой желчью брошенного мужчины. Дэвид берется за дело: заказывает
выпивку, медленно прихлебывает
пиво и лениво колупает ногтем струп на сердце Джонатана. В том месте, где когдато
обитала гордость.
- Напортачила с работой? И свалила?
- Она со мной напортачила. И свалила. Ни с того, ни с сего. Кинула, как
последнего придурка. А у меня все было на
мази. Я любил девушку, мы с ней со школы вместе, потрясающая девчонка, такая
милая. Правда. Дико хорошая девчонка.
Мы жили в отличной квартирке, и на работе я нормально продвигался, и свадьбу уже
назначили, и никаких проблем. А мн
...Закладка в соц.сетях
