Жанр: Драма
Победа. книги 1-3.
...аппарат не в порядке.
Он решительно протянул руку. На этот раз Брайт покорно отдал ему камеру.
- Я отщелкал всю пленку, - виновато сказал Брайт. - Всю до конца. А с обратной
перемоткой что-то заело.
Воронов попробовал покрутить ручку перемотки, но она намертво заклинилась.
Очевидно, перфорация пленки соскочила с зубцов. Автоматическим движением Воронов
хотел открыть камеру.
- Стоп! - неожиданно гаркнул Брайт, выхватывая аппарат из его рук. - Ты
засветишь пленку! У меня вылетят из кармана пятьсот долларов. Ты хороший парень,
Майкл, будь им до конца. Рванем сейчас в Берлин. В доме, где я живу, есть
фотограф. Немец. Он проявляет мне пленку за блок "Лаки страйк". Через сорок
минут мы вернемся, или я на твоих глазах сожру объектив этого проклятого
"Спида". - Он тронул висевшую у него на груди разбитую камеру.
"Какого черта!.. - с раздражением подумал Воронов. - Ехать с этим растяпой в
Берлин - значит наверняка прозевать Черчилля". Но, как старый фотограф-любитель,
он понимал, что положение в самом деле безвыходное. Открыть камеру, не засветив
отснятой пленки, можно было только в абсолютной темноте. Но и тогда пришлось бы
отдать этому неудачнику всю пленку, в том числе и те несколько кадров, которые
Воронов все же снял и которые могли ему пригодиться.
- Едем, Майкл, - умоляюще произнес Брайт, - будь союзником до конца!..
"Пропади ты пропадом!" - хотелось сказать Воронову, но он не знал, как перевести
это на английский. Кроме того, растяпа Брайт искусно сыграл на союзнических
чувствах. Воспользовавшись минутным замешательством Воронова, он уже тянул его к
стоянке машин.
- Мой шофер не знает дороги, мы наверняка опоздаем, - бормотал Воронов на ходу.
- Твой шофер пока что может сделать бизнес и подбросить кого-нибудь за доллары
или марки. Мы поедем сами...
Все дальнейшее произошло молниеносно. Старшина-водитель уже включил мотор, но
Воронов крикнул ему:
- Жди здесь!
Лавируя между машинами, Брайт подбежал к стоявшему в отдалении "виллису".
Водителя за рулем не было.
Брайт плюхнулся на сиденье, подвинулся, освобождая место Воронову, и повернул
ключ зажигания, который, видимо, оставался в замке. Машина тронулась.
За всю свою жизнь Воронов не испытывал такой сумасшедшей езды. Брайт сидел не
прямо или чуть склонившись к рулю, как обычно сидят русские водители, а
откинувшись на спинку, чуть ли не развалившись. Покрытые рыжеватым пухом руки
его небрежно лежали на рулевом колесе. Всей своей позой он демонстрировал
залихватскую беспечность. Только губы были плотно сжаты, а глаза чуть сощурены.
"Виллис" мчался, почти не разбирая дороги, с ходу, как танк во время атаки,
врезаясь в груды разбитых камней, подпрыгивая, словно самолет в первые минуты
взлета или посадки. При этом Брайт оглушительно сигналил. Люди в военной форме и
в гражданской одежде, едва завидев эту взбесившуюся машину, торопливо отбегали в
стороны.
Воронову казалось, что прошло несколько минут, а машина уже ворвалась в Берлин
и, не сбавляя скорости, мчалась по незнакомым ему улицам.
Резко затормозив чуть ли не на полном ходу, Брайт остановил машину около дома,
не тронутого ни бомбами, ни снарядами.
- Приехали! - сказал он. Это было первое слово, произнесенное им с тех пор, как
они сели в машину. - Четырнадцать минут сюда, - самодовольно продолжал Брайт. -
Десять минут здесь. Четырнадцать обратно. Мы вернемся на двадцать минут раньше,
чем прилетит английский толстяк! О'кэй!
Над одной из дверей дома висела небольшая самодельная вывеска. На ней было
написано: "Фотография. Ганс Гетцке".
- Я помог этому Гансу восстановить его бизнес. Это ведь наша зона. У вас частный
бизнес, кажется, не поощряется, - быстро говорил Брайт. - Гетцке обязан мне по
гроб жизни.
Пинком ноги он распахнул дверь. Звякнул укрепленный над дверью колокольчик.
Брайт, а за ним и Воронов почти вбежали в маленькую полутемную комнату-клетку, к
тому же перегороженную прилавком. В противоположной стене виднелась еще одна
дверь. Как только звякнул колокольчик, за прилавком появился немолодой худощавый
человек в длинном пиджаке, похожем на пальто.
Положив на прилавок обе камеры - разбитую и целую, Брайт обрушил на фотографа
поток слов. Он говорил по-английски, время от времени вставляя немецкие слова.
Фотограф растерянно глядел на него, кивая головой, но, видимо, не понимая, чего
хочет от него этот возбужденный американец.
- Погоди! - сказал Воронов, кладя руку на плечо Брайта. - В этой камере заела
обратная перемотка, - продолжал он по-немецки, - нужно вынуть пленку, проявить
ее и снова зарядить. Другая камера разбита. Не можете ли вы на день одолжить ему
свою, тоже заряженную. В нашем распоряжении десять минут.
- Ну что? - нетерпеливо спросил Брайт, когда Воронов смолк, а немец мгновенно
исчез за своей дверью.
- Все в порядке, насколько я понимаю.
- Тогда поднимемся ко мне, - сказал Брайт. - Я здесь живу. На втором этаже.
- Но какой смысл? - Воронов посмотрел на часы. - Мы должны выехать через десять
минут.
- Тем более, - категорически заявил Брайт, направляясь к выходу.
"На кой черт я с ним связался? - выругал себя Воронов. - Зачем дал ему свою
"лейку", верой и правдой прослужившую мне всю войну? Зачем поехал с ним сюда?"
Но делать было нечего, и он покорно поднимался вслед за Брайтом по грязной,
давным-давно не мытой лестнице.
Судя по всему, Брайт занимал однокомнатную квартиру. В ней стояли небольшой
столик, превращенный в письменный, и очень широкая кровать, прикрытая армейским
одеялом. В углу - один на другом - громоздились картонные ящики. В них были то
ли сигареты, то ли бутылки. На вешалке висели шинель и фуражка.
- Смешная квартирка, - сказал Брайт. - Кровать как пульмановский вагон.
Воронов выразительно поглядел на свои часы.
- Да, да, - заторопился Брайт, - сейчас отчалим. Погоди минутку...
Он подошел к стоявшему у стены комоду, открыл один из ящиков и, достав оттуда
что-то, протянул Воронову:
- Держи. Тебе.
На широкой ладони лежали небольшие квадратные часы в металлическом браслете.
- Швейцарские, - с гордостью сказал Брайт.
Воронов почувствовал, что краснеет.
- У меня есть часы, - пробормотал он.
- Швейцарские? - деловито спросил Брайт.
- Советские. Отец подарил.
- Почему ты не хочешь взять швейцарские? - по-прежнему держа часы на протянутой
ладони, спросил Брайт. - Что-что, а банки и часы у них самые надежные в мире.
- Спасибо, Чарльз. - Воронов все-таки чувствовал себя растроганным. - Моя
скромная услуга не стоит таких подарков.
- Кто говорит о подарках? - удивленно спросил Брайт, подбрасывая часы на
ладони, - Купи! По дешевке. У Бранденбургских ворот такие стоят две тысячи
марок. Отдаю за тысячу.
- Мне они не нужны. - Вместо растроганности Воронов уже испытывал раздражение.
- Бери за пятьсот. Ты хороший парень и здорово выручил меня. Мы же союзники.
- Нет!
- Тебе они просто не нравятся! Иди сюда!
На дне ящика лежало десятка полтора часов. Ручные, карманные, с браслетами, на
ремешках...
- Бери любые, за одну цену. Как у Вулворта. Если нет денег, отдашь после.
- Мы опаздываем, - сухо сказал Воронов.
- Ну, как хочешь, - с обидой произнес Брайт. К удивлению Воронова, эта обида
казалась искренней.
Он вышел из квартиры и стал спускаться по лестнице, прислушиваясь, как Брайт
возится с замком.
Два фотоаппарата уже лежали на прилавке: вороновский "ФЭД" и немецкий "контакс",
приготовленный для Брайта.
Как только Воронов вошел, Гетцке торопливо заговорил с ним по-немецки.
- Что он лопочет? - спросил Брайт.
- Он говорит, что с твоим "Спидом-грэфиком" дело плохо. Надо менять объектив.
Вряд ли можно найти его сейчас в Германии.
- А, черт! - воскликнул Брайт. - Придется выложить монету за новый.
- У Бранденбургских?
- Да нет! У наших фотокорреспондентов, - не поняв или не оценив язвительности
вопроса, ответил Брайт. - Среди них есть запасливые ребята.
Об этом они говорили уже на ходу и усаживаясь в "джип".
"Странный парень", - подумал Воронов. Чем-то он был ему все-таки симпатичен. Чем
именно? Может быть, беззащитной растерянностью, с которой он глядел на свои
разбитый аппарат? Или порывом искренней, даже восторженной благодарности,
охватившим его, когда Воронов предложил ему помощь? А может быть, просто
ребяческой, улыбчато-веснушчатой физиономией? Но какова бестактность с часами!
После нее Воронов с удовольствием отделался бы от Брайта.
Прежде чем включить зажигание, американец посмотрел на часы.
- Все в порядке, - сказал он. - У нас вагон времени.
- Пожалуйста, не гони, - угрюмо попросил Воронов.
- Боишься быстрой езды? - с добродушной усмешкой спросил Брайт, включая
двигатель. - Но ведь ты храбрый. Это у тебя ордена? - Он посмотрел на орденские
планки на пиджаке Воронова и, не глядя вперед, тронул машину.
- Теперь у всех ордена, - не отвечая на вопрос, неприязненным тоном отозвался
Воронов.
- У меня тоже есть, - увеличивая скорость, сказал Брайт.
- За что?
- А-а - мотнул головой Брайт, - не хочется вспоминать. Тащил на себе раненого
командира полка. До медпункта. Жирный был боров!
- Это же подвиг!
- Какой, к черту, подвиг! Толстяк вообразил себя Патоном! Сначала выгнал меня из
полка, а потом я же его тащил. Полез куда не надо. Видеть не хочу эту медаль.
Валяется где-то в комоде.
Воронов понял, что этот парень, очевидно, отведал пороха.
Брайт опять разогнал машину - ездить спокойно, с нормальной скоростью, он просто
не умел.
- Как тебе понравился Гарри? - неожиданно спросил он, поворачиваясь к Воронову.
То, что Брайт вел машину на такой скорости, не глядя на дорогу, пугало Воронова.
- Какой Гарри?
- Наш президент.
Пренебрежение, с которым Брайт говорил о новом президенте США, показалось
Воронову дешевым снобизмом.
Впрочем, и самому Воронову Трумэн не понравился, но он не хотел обсуждать это с
Брайтон.
- Ты говоришь о президенте так, будто он твой близкий знакомый.
- Первый раз в жизни вижу, - пожал плечами Брайт. - Мой старик рассказывал, что
в свое время не раз заходил к нему в лавочку.
- Какую лавочку?
- В его лавочку. Я ведь родом из Индепенденса. Ты, видимо, не знаешь биографии
нашего нового президента.
Впрочем, не смущайся, ее и в Штатах мало кто знает.
А Индепенденс - маленький американский городок. Его тоже мало кто знает. Все вы
думаете, что Америка - это Нью-Йорк, Вашингтон и Чикаго.
- При чем тут лавочка?
- Я же тебе объясняю: Трумэн был хозяином галантерейной лавочки. Мой старик
покупал в ней товары.
- Значит, в прошлом он бизнесмен?
- Отец? Нет, у него была ферма под Индепенденсом.
Мы родом из Миссури.
- Я говорю о президенте.
- А-а... - пренебрежительно протянул Брайт. - Трумэн имел грошовый бизнес. Потом
стал сенатором. У нас это быстро делается. Страна равных возможностей. Но машина
у него хороша! Шесть тонн веса, броневая сталь, пуленепробиваемые стекла...
Кстати, тебе удалось что-нибудь заснять?
- Что именно?
- Ну, президента. Его "Священную корову"...
- Какую корову?
- Боже мой, так называется его самолет! Ты не заснял и тех, кто его встречал?
- Зато ты это сделал, - сухо ответил Воронов, делая ударение на слове "ты".
- Верно, - самодовольно улыбнулся Брайт. - Один - ноль в твою пользу. Впрочем, и
в мою тоже. Стимсон, Гарриман Мерфи - все они оказались в твоей коробочке. Ты
хоть своих-то узнал в лицо?
- Своих?!
- Слушай, парень, при самом огромном спросе на фотокорреспондентов в Штатах у
тебя не было бы никаких шансов. Я говорю о вашем после Громыко, Вышинском и...
- Разве они тоже были? - с искренним удивлением воскликнул Воронов.
- Были! И Колли, и Спаркс, и Клей! А кто нес почетный караул, знаешь? Солдаты и
офицеры из дивизии "Черт на колесах".
"Этот парень, кажется, умеет работать!" - подумал Воронов, с невольным уважением
посмотрев на Брайта.
Дорогу преградила группа военных. Насколько Воронов мог разобрать, это были
англичане. Они стояли спиной к машине и о чем-то разговаривали. К удивлению
Воронова, Брайт нажал на газ, хотя машина и так мчалась на огромной скорости.
Метрах в десяти от военных англичан он дал оглушительно-резкий сигнал. Люди
разбежались в разные стороны.
- Ты в уме? - воскликнул Воронов.
- Не люблю снобов, - сквозь зубы процедил Брайт.
...В ветровом стекле показалось поле аэродрома.
Теперь подъезды к нему охраняли уже не американские, а английские патрули.
Первым предъявил свою белую карточку американец.
- Мистер Брайт? - спросил офицер.
- Герман Геринг, сэр, - с насмешливой почтительностью ответил Брайт.
- На виселицу не сюда, - без тени улыбки сказал офицер, возвращая Брайту
карточку.
Потом он взял в руки документ Воронова.
- Россия?
- Советский Союз!
- Поторопитесь, джентльмены, - сказал офицер, протягивая Воронову его пропуск.
- Эти снобы не лишены юмора, о-уу, май диэ-э-э... [6 - О, мой дорогой! (англ.)] -
пробормотал Брайт, пародируя английское "оксфордское" произношение. Он рванул
машину вперед. Через минуту они уже были неподалеку от стоявшей на прежнем месте
"эмки" Воронова.
Оставив ключ в замке зажигания, Брайт выскочил из машины почти одновременно с
Вороновым.
- Я побежал, - торопливо сказал он. - Надо еще отвоевать себе место. Еще раз
спасибо тебе, Майкл. Ты отличный товарищ, но... никудышный бизнесмен. И все-таки...
Он запнулся и с огромным усилием, едва ворочая языком, сказал по-русски:
- Я тьябя... лу-у-у... блу!
Помахивая "контаксом", Брайт побежал к своим коллегам, уже толпившимся у
взлетной полосы.
Воронов отсутствовал не более сорока пяти минут, но за это время на аэродроме
все изменилось. Вместо американского почетного караула стоял английский. Солдаты
строились в некотором отдалении друг от друга, примерно на полшага. Музыканты в
черных мундирах, высоких меховых шапках, с трубами, тромбонами и флейтами
напоминали персонажей экзотической оперы. Особенно странно выглядели
барабанщики, одетые в своего рода фартуки из леопардовых шкур.
Однако время шло. Воронов заспешил к оцеплению.
Протиснувшись в толпе к группе советских кинематографистов, стоявшей на прежнем
месте, Воронов пристроился рядом. Два-три раза прокрутив и спустив затвор своего
"ФЭДа", он убедился, что все в порядке.
Самолет появился над линией горизонта минут через пять.
Все повторилось с самого начала. Над аэродромом снова промчались два истребителя
эскорта. Опять взметнулись кинокамеры и фотоаппараты. Примитивной "лейкой"
Воронова снимать самолет с такого расстояния не имело смысла. Как и в первый
раз, Воронов ограничился тем, что наблюдал за своими иностранными собратьями. Из
спокойно стоявших и негромко разговаривавших между собой людей они на глазах
превратились в стадо буйволов или носорогов. Плечами, локтями, всем корпусом
расталкивая соседей, они устремились к посадочной полосе. Своего нового
знакомого Воронов среди них не видел. Очевидно, Брайт извлек уроки из предыдущей
неудачи и на этот раз опередил всех возможных конкурентов.
Едва самолет коснулся земли, английские солдаты покатили трап. Вздрогнув,
самолет остановился. Десятки кинокамер и фотоаппаратов с длинными трубами
телеобъективов нацелились на еще закрытую металлическую дверь. Из-за нее
слышалось какое-то лязганье. Стрекотание киноаппаратов постепенно смолкло. "Что
происходит? - спросил себя Воронов. - Нагнетается атмосфера ожидания? Или с
дверью и впрямь что-то случилось?"
Наконец дверь открылась, но Черчилль все еще не появлялся. Снова смолкли ожившие
было камеры. И в этот момент вышел Черчилль, заполнив своей массивной фигурой
весь дверной проем.
Час назад Трумэн шагнул на площадку трапа легко и подчеркнуто энергично. Так
появляется в зале правления компании ее председатель, заставивший всех ждать и
делающий вид, что очень торопился.
Черчилль же возник, словно медленно воздвигнутая на пьедестал тяжелая статуя. Он
был в военном мундире, из-под отворотов которого виднелся темный галстук. Над
фигурным клапаном верхнего левого кармана пестрели длинные орденские планки. На
погонах можно было различить нечто похожее на звезды. Огромную голову,
посаженную, кажется, прямо на плечи, увенчивала фуражка с широким козырьком
такого же цвета хаки, как и сама фуражка. В правой руке Черчилля были зажаты
перчатки и стек с белой, очевидно перламутровой, ручкой.
Черчилль стоял неподвижно, как монумент. Лицо его газа лось застывшей крупной
маской: пристальные немигающие глаза, большие губы - нижняя значительно толще
верхней, приподнятый широкий подбородок.
Так он стоял секунду, три, пять... Само Время, взирающее на мир с высоты! Затем,
переложив стек и перчатки в левую руку, он поднял правую и раздвинул два пальца,
образуя знаменитую букву "V".
В толпе прошелестели аплодисменты.
Воронов сделал несколько снимков. Потом, повесив аппарат на плечо, он
аплодировал вместе со всеми. Ему был неприятен фамильярно-пренебрежительный тон,
каким Брайт говорил об американском президенте, хотя Трумэн не понравился и ему
самому. Воронов привык к иному облику президента Соединенных Штатов Америки. У
того, ныне уже ушедшего, было длинное, аскетическое лицо с тонкими чертами
мыслителя. Рузвельт напоминал Воронову Ромена Роллана. Нынешний президент
показался Воронову обыкновенным и вместе с тем крикливым. Он был явно немолод,
но демонстративной энергичностью и легкостью походки как бы хотел показать, что
полон сил и энергии.
Черчилль же и впрямь произвел на Воронова сильное впечатление. Из-за его широких
плеч, из-за его массивной головы, казалось, глядела на мир сама Эпоха. Какая?
Сейчас, устремив взор на Черчилля, Воронов не задавал себе этого вопроса. Ему
казалось, что за Трумэном не было ничего, кроме пустоты. Черчилль же как бы
олицетворял собой Историю. Он был импозантен. Именно это слово пришло на ум
Воронову, когда он пристально глядел на Черчилля из толпы.
Тем временем монумент сошел со своего пьедестала и стал тяжело спускаться по
трапу. Во рту Черчилля уже была толстая длинная сигара. Путь по лестнице он
проделал, зажав незажженную сигару в левом углу своего широкого рта. Когда
премьер достиг земли, в дверях самолета появилось несколько военных. Среди них -
молодая женщина, тоже в военной форме.
Подавляющее большинство кинокамер и фотоаппаратов было, однако, по-прежнему
направлено на Черчилля.
Корреспонденты начали бомбардировать его вопросами.
Оркестр грянул британский гимн. Черчилль обошел ряды почетного караула. При этом
он снизу вверх заглядывал солдатам в лица, иногда задерживая на ком-нибудь из
них свой сурово-сосредоточенный взор.
Воронов вспомнил советский журнал, посвященный Ялтинской конференции. В Ялте
почетный караул состоял из советских солдат. Черчилль, обходя его, так же
заглядывал в лицо каждому солдату. На советских людей это произвело тогда
сильное впечатление. Одни были уверены, что английский премьер смотрел на наших
солдат с откровенной неприязнью, другим, казалось, что его пугали их боевые
качества, третьи считали, что сам Черчилль своим бычье-пристальным взглядом
хотел их испугать.
Наблюдая за Черчиллем сейчас, Воронов понял, что все эти догадки были лишены
основания. Очевидно, Черчилль просто-напросто выработал себе такую манеру. Он
привык именно так обходить ряды почетного караула. Точно так же как привык
постоянно курить или просто держать в углу рта толстую сигару, приветствовать
людей знаком "Victory" - "Победа", появляясь на лондонских улицах, носить
противогаз в сумке через плечо.
Пока Воронов предавался этим размышлениям, английский премьер продолжал свой
обход, а оркестр, к удивлению Воронова, играл легкомысленные мотивы, переходя от
фокстрота к вальсу и от вальса к польке.
Наконец подошли машины. Черчилль с трудом забрался в лимузин с английским
флажком. Из все еще открытой дверцы снова появилась его рука с двумя
раздвинутыми пальцами. Молодая женщина в военной форме села вместе с Черчиллем.
В остальных машинах разместились вышедшие из самолета военные. Кортеж двинулся
по направлению к Бабельсбергу. Сирены не завывали, солдаты не висели гроздьями
на "джипах". Черчилля встречали гораздо скромнее, чем Трумэна.
Корреспонденты направились к своим машинам.
"Правильно ли я поступил, что не задал ему никаких вопросов? - подумал
Воронов. - Но зачем? Только для того, чтобы потом похвастаться в Москве?"
- Хэлло, Майкл! - услышал Воронов, усаживаясь в машину.
Неподалеку уже сидел в своем "джипе" Брайт. С лязгом включив скорость, он
рванулся вперед и через мгновение вплотную притерся к вороновской "эмке".
Старшина-водитель испуганно посмотрел на него.
- Ты должен оказать мне еще одну услугу, парень, и на сегодня хватит, - весело
сказал Брайт. - Скажи: когда прилетит ваш босс? - спросил он, понизив голос.
- Кто? - переспросил Воронов.
- Ах, святой Иаков! - воскликнул Брайт. - Президент прибыл, толстяк на месте.
Надеюсь, они приехали не для того, чтобы полакомиться яичницей с беконом? Я тебя
спрашиваю: где Сталин?
- Не знаю, - растерянно ответил Воронов.
- - Темнишь, бой! - все так же весело сказал Брайт. - Тогда я тебе скажу, ведь я
же твой должник. Сегодня Сталин не прилетит. Это факт. Придется пощелкать нашего
миссурийца и этого толстяка. Если удастся... Надеюсь, мы увидимся. Может быть,
вечерок выпадет свободный. А? Бай-бай, беби!
Зачем-то подпрыгнув на сиденье, Брайт дал газ. Как и прежде, не выбирая дороги,
он умчался в сторону Берлина.
- На объект, - сказал Воронов своему водителю.
Старшина стал осторожно выводить машину на дорогу.
- Вот ездит! - обернувшись к Воронову, с осуждением сказал он. - Будто ему ртуть
в задницу впрыснули! Все они такие. Что за народ!
Воронов не расслышал его слов. "В самом деле, когда приедет Сталин?" - спрашивал
он себя. Но узнать об этом было не у кого. Задавать такие вопросы начальству не
полагалось. Воронов это прекрасно знал. Но все же когда?.. Когда приедет Сталин?
Глава шестая
СТАЛИН
Поезд из трех салон-вагонов и восьми обыкновенных спальных стоял в десятке
километров от Москвы, как бы перерезая Можайское шоссе. Рельсов не было видно -
их скрывала высокая трава. Казалось, что поезд стоит в чистом поле, оказавшись
здесь неизвестно каким образом.
Кроме паровоза, находившегося во главе состава, неподалеку стояли еще два - один
поблизости от первого, другой - в нескольких метрах от вагона, замыкавшего
состав.
Тендеры первого и третьего паровозов были обнесены деревянными решетками. За
ними угадывались люди и пулеметы. Возле состава по обе его стороны, образуя два
длинных полукольца, расположились автоматчики. У ступенек одного из салонвагонов
стояли генералы и офицеры в звании не ниже полковника. Время от времени
они поглядывали на часы и всматривались в сторону близкого, но не видного отсюда
Минского шоссе.
...В седьмом часу утра вереница автомобилей на большой скорости устремилась по
Арбату к Дорогомиловской заставе.
В этот ранний час Москва была еще почти пустынна.
Люди, направлявшиеся на работу, невольно оборачивались вслед мчавшимся
автомобилям. Как обычно в таких случаях, прохожие не сомневались, что в одном из
них находится Сталин.
Но ни в одной из этих машин Сталина не было. В них ехали работники Наркомата
иностранных дел: одни в светло-серой форме, введенной для дипломатического
состава еще во время войны, другие в обычных штатских костюмах. Это были
ответственные работники наркомата, а также шифровальщики, радисты, секретари,
стенографистки.
Не менее пятидесяти человек, обремененных портфелями и папками, которые были
туго набиты всевозможными документами - докладными записками, рефератами,
справками.
Промчавшись километров десять по Минскому шоссе, машины свернули направо, в
сторону Можайского. Метрах в пятидесяти от пересекавшего шоссе поезда они
остановились.
Высадкой из машин, проверкой документов, посадкой в вагоны руководили несколько
полковников в фуражках с малиновой окантовкой. Полковники то и дело повторяли:
"Из вагонов пока не выходить!" Вся эта процедура заняла около получаса. Выгрузив
своих пассажиров, машины тотчас развернулись и, набирая скорость, пустились в
обратный путь. Возле неподвижного поезда снова остались только автоматчики и
военные в форме Наркомата госбезопасности. Особая атмосфера напряженного
ожидания царила вокруг. Ее не в состоянии были нарушить ни яркое летнее солнце,
уже поднявшееся над горизонтом, ни легкий теплый ветер, колыхавший высокую
траву, ни птичьи голоса, ни стрекотание кузнечиков.
В семь утра на шоссе появилось еще два автомобиля.
Они мчались почти рядом - встречное движение было перекрыто. Генералы и
полковники устремились навстречу.
Автоматчики вытянулись. С легким скрипом тормозов машины остановились, почти
вплотную подъехав к поезду.
Из одной машины вышли Молотов, его помощник Подцероб и сотрудник охраны. В
сопровождении встречавших наркома военных Молотов прошел несколько десятков
шагов и скрылся в одном из вагонов, находившихся в центре состава. Автоматчики,
словно услышав команду "вольно", стояли теперь переминаясь с ноги на ногу.
Зашипели паровозы, звякнули буфера вагонов. Но атмосфера напряженности не
исчезла. Военные разговаривали между собой вполголоса, все чаще и чаще
поглядывая на часы. Стрелки показывали двадцать три минуты восьмого.
В половине восьмого на шоссе показались три машины.
Они приближались на большой скорости, все время меняясь местами. Первая машина
оказывалась то второй, то третьей, третья то первой, то второй...
Люди, стоявшие вблизи поезда, не говоря друг другу ни слова, одновременно,
словно по команде, одернули кители и гимнастерки. Автоматчики снова вытянулись,
хотя команды "смирно" никто не подавал.
Первая машина остановилась, едва не коснувшись радиатором подножки одного из
вагонов в центре поезда. Передняя дверца машины раскрылась еще на ходу. Из
автомобиля выскочил офицер личной охраны Сталина Хрусталев. Он быстро распахнул
заднюю дверцу кабины и замер позади дверцы, придерживая ее за ручку...
Сталин вышел из машины медленно, как бы нехотя.
В белом кителе, без фуражки - ветер слегка шевелил его редки
...Закладка в соц.сетях
