Жанр: Драма
Победа. книги 1-3.
...ая бомба - не что иное, как два блока,
наполненных ураном или плутонием и разделенных свободным пространством. В нужный
момент взрыватель срабатывает и блоки приходят в соприкосновение. Тогда-то и
происходит тот самый "супервзрыв", который, по выражению Бирнса, способен
потрясти весь мир.
Почему уран обозначается цифрой "235", а плутоний - "239"? Как их добывают?
Почему они, соединившись, образуют массу, которая превосходит "критическую"?
Ничего этого Трумэн так и не понял. Контейнер, два блока, взрыватель... Вот и все,
что он усвоил.
Кроме того, Трумэн теперь знал, что для начала должна быть взорвана не сама
бомба, а небольшой, размером в грейпфрут, плутониевый шар, укрепленный на
стальной вышке высотой примерно в сто футов.
Заводы, секретно построенные в местности Оук-Ридж, штат Теннесси, уже получили
плутоний в количестве, достаточном для производства трех бомб.
Рели экспериментальный взрыв пройдет успешно, это будет означать, что проблема
нового оружия решена. Изготовление настоящих бомб станет технологическим
вопросом.
Но ведь шифрограмма Гаррисона показывает, что этот плутониевый шар взорван!
С трудом сдержав раздражение, вызванное скептическим током Стимсона, Трумэн
схватил шифрограмму и, поднеся ее почти вплотную к глазам, стал вчитываться в
каждое слово.
По мере того как Трумэн ее перечитывал, настроение его ухудшалось.
"Диагноз еще не установлен полностью... Результаты, по-видимому,
удовлетворительны... Буду держать вас в курсе дела..."
Как он мог не обратить внимания на эти уклончивые фразы?!
- Что же все это значит? - нерешительно спросил Трумэн. От его приподнятого
настроения не осталось и следа.
- Это значит, что все идет успешно, но окончательный результат...
- Но мне нужен окончательный результат, сэр! - с неожиданной яростью крикнул
Трумэн. - Я не могу больше ждать. Завтра открывается Конференция...
- Будем надеяться, что завтра придет более подробное сообщение, - сказал
Стимсон. - Но уже из этой шифрограммы, - продолжал он, чтобы успокоить
президента, - совершенно ясно, что все протекает успешно,
- Вы так думаете, Генри? - с надеждой спросил Трумэн.
Не дожидаясь ответа, он закрыл глаза и с дрожью в голосе произнес:
- Да поможет нам бог...
Открытие Конференции было назначено на семнадцатое июля, в пять часов.
Утром президента известили, что в полдень к нему хотел бы приехать Сталин с
визитом вежливости.
Какие чувства испытывал Трумэн, узнав, что ему предстоит первая в жизни встреча
со Сталиным? Какие цели ставил перед собой?
Подробный отчет из Аламогордо все еще не пришел.
Да и каков он будет, этот отчет!..
Ведь Трумэну нужны не просто сведения о том, что материю можно разложить на
атомы, соединить эти чертовы массы и добиться их "критического состояния". Ему
требуется бомба, которую можно погрузить в самолет или подвесить к его фюзеляжу,
поднять в воздух и сбросить в нужный момент над нужной целью.
Бомба дала бы ему невероятную силу. Если бы он обладал бомбой, исход войны с
Японией в пользу США можно было бы считать решенным.
Военные говорили Трумэну, что без помощи СССР война на Дальнем Востоке может
сильно затянуться. Таким образом, США находились в косвенной зависимости от
Советского Союза.
Говоря о том, что он желает продолжать политику Рузвельта, Трумэн на деле
стремился резко изменить ее. Но это стремление ему приходилось скрывать.
Обладание же бомбой настолько усилило бы Соединенные Штаты, что военная помощь
русских стала бы, по мнению Трумэна, просто ненужной...
Все зависело от окончательного сообщения из Аламогордо. Но его все еще не было.
Ни вчера, шестнадцатого, ни сегодня, семнадцатого июля.
Первый в истории человечества атомный взрыв произошел сутки назад. Но президент
США, возлагавший на этот взрыв столько надежд, мечтавший построить на нем всю
свою внешнюю политику, еще не знал, что же, в сущности, произошло в Аламогордо
вчера, в пять тридцать утра...
Бывали минуты, когда Трумэну казалось, что Гровс медлит с отчетом, потому что
конечного успеха все еще пет, и генерал обдумывает, как бы замаскировать свою
неудачу...
В полдень семнадцатого июля, когда Сталин, Молотов и переводчик Павлов подъехали
к "малому Белому дому", доклад от Гровса так еще и не прибыл.
У подъезда Сталина встречали личные помощники президента Гарри Воган и Джеймс
Вардамен. Воган был известным дельцом и политиком. Вардамен, банкир из СентЛуиса,
некоторое время служил во флоте и теперь носил военно-морской мундир,
хотя, по утверждению очевидцев, не переносил шторма даже в три балла...
Трумэн, Бирнс и Болен ждали советских гостей наверху, в кабинете президента.
Зная, что вскоре ему предстоит встретиться со Сталиным, Трумэн всячески старался
составить себе представление о советском лидере. В Вашингтоне после того, как
была назначена дата Конференции, и здесь, в Бабельсберге, Трумэн не раз
беседовал о Сталине с Гарриманом и Дэвисом, Гопкинсом и Боленом. Но его
собеседники высказывали самые противоречивые суждения. Сталина называли
восточным деспотом и вместе с тем человеком любезным и вежливым, прямолинейным
тираном и дипломатом, полностью постигшим искусство переговоров. Коварным
византийцем и человеком, на которого можно положиться, если он сказал "да", и на
которого бесполезно оказывать давление, если он сказал "нет".
После всего этого личность Сталина приобрела для Трумэна легендарно-мистический
оттенок.
Определеннее других высказывался о Сталине Бирнс.
В качестве советника он сопровождал Рузвельта на Ялтинскую конференцию и
выработал свое особое мнение о Сталине.
Бирнс утверждал, что советскому лидеру удавалось осуществлять свои планы в Ялте
лишь вследствие уступчивости Рузвельта и скрытой неприязни, которую покойный
президент питал к Черчиллю. По словам Бирнса, на этом постоянно играл Сталин.
Кроме того, у него был в Ялте крупный козырь: обещание вступить в войну с
Японией после того, как с Гитлером будет покончено. Рузвельт не мог не считаться
со своим будущим дальневосточным союзником.
Однако теперь, убеждал Трумэна Бирнс, Соединенные Штаты ничем не связаны. После
успешного испытания атомной бомбы участие русских в войне с Японией становится
не только ненужным, но попросту излишним. В успехе этого испытания Бирнс не
сомневался.
Трумэн страстно хотел верить ему, но не мог забыть осторожность, с которой
Стимсон оценивал то, что произошло в Аламогордо.
Ах, как Трумэн мечтал поставить Сталина на место, показать, что теперь ему
придется иметь дело не с мягким и уступчивым Рузвельтом, а с человеком, полным
твердой решимости настоять на своем. В то же время он, не признаваясь в этом
даже самому себе, боялся встретиться лицом к лицу с загадочным советским
лидером. Тем более что окончательные результаты испытания атомной бомбы до сих
пор были неизвестны. ...И вот теперь Сталин поднимался по лестнице "малого Белого
дома".
Что он, Трумэн, скажет сейчас Сталину? Пусть встреча будет неофициальной, но ему
же все-таки придется сказать хоть что-то о предложениях, с которыми американская
делегация приехала в Потсдам. Но что он может сейчас сказать?..
Во время путешествия на "Августе" Трумэн подолгу совещался с Бирнсом, Стимсоном,
Леги. Они совместно вырабатывали американские предложения, добиваясь предельной
точности формулировок.
Тем не менее Трумэн, несмотря на всю свою самоуверенность, понимал, что
отсутствие государственного опыта, внезапность, с какой заурядный сенатор
превратился в президента могущественной державы, не могут не сказаться на
предстоящей Конференции.
Тревога которую он испытывал, порождалась не только молчанием Гровса. Перед
самым отъездом из Вашингтона Трумэн повздорил с министром финансов Моргентау.
Хотя его план превращения Германии в группу раздробленных сельскохозяйственных
государств был отвергнут еще в Ялте, Моргентау после смерти Рузвельта снова стал
настаивать на своем и потребовал, чтобы его включили в делегацию, направлявшуюся
в Потсдам.
Бирнс категорически возражал против плана Моргентау. Вместе с Трумэном он
полагал, что Германия должна быть сохранена и как один из рынков сбыта для
Соединенных Штатов и как кордон против коммунизма в Европе. Трумэн и Бирнс
соглашались, что вермахт и все нацистские организации должны быть уничтожены, но
главным образом потому, что в противном случае возмутилось бы мировое
общественное мнение.
В то же время хитрый Бирнс уверял президента, что демонтаж многочисленных
промышленных предприятий, составлявших военный потенциал Германии в Руре и
других районах, вызовет у немцев ненависть к американцам и усилит влияние
коммунистов на послевоенную Германию.
Моргентау предъявил ультиматум: участие в Потсдаме или отставка. Свой пост он
занимал почти все время, пока существовала администрация Рузвельта, и, помимо
всего прочего, был своим человеком в Белом доме - его жена дружила с Элеонорой
Рузвельт. Отставка Моргентау могла бы повредить авторитету нового президента.
Тем не менее ее пришлось принять.
Трумэн отправился в Европу, сознавая, что и внутренняя его политика далеко не
отрегулирована. В осооеппости это относилось к возникшей после окончания воины
угрозе инфляции, а также к росту безработицы. Назревали серьезные разногласия с
конгрессом. Покойный Рузвельт мало считался с ним. Теперь конгрессмены были по
прочь взять реванш...
По убеждению Трумэна, успех в Аламогордо склонил бы общественное мнение страны в
его пользу. Но, отправляясь в Европу и теперь ожидая встречи со Сталиным, он так
и не знал, есть у него бомба или нет.
Пожалуй, еще ни разу в жизни Трумэн не испытывал такого острого ощущения
надвигающейся на него опасности. Ему страшно захотелось вернуть прошлые годы,
оказаться вновь в родном Индепенденсе, сидеть за ужином в кругу семьи, видеть
лица жены Бесс и дочери Маргарет и не думать об этой чертовой бомбе, о
предстоящей Конференции, о проклятой Европе, до которой ему еще так недавно не
было никакого дела...
"Господи! - мысленно воскликнул Трумэн. - Прости меня за гордыню, за обуявшую
меня жажду власти..." Но, услышав эту молитву как бы со стороны, Трумэн понял что
не о том просит бога. Именно власти, могучей всесильной, всеобъемлющей, должен
он просить сейчас у всевышнего...
Гнетущая тревога не проходила.
Трумэн убеждал себя в том, что намерение Сталина первым отправиться к президенту
много значило уже само по себе. Сталин как бы соглашался признать решающую роль
Соединенных Штатов в послевоенном мире.
Но предостерегающий внутренний голос говорил Трумэну, что визит Сталина не
больше чем элементарная вежливость гостеприимного хозяина. Первым приветствуя
своего гостя, Сталин тем самым подчеркивает, что именно он здесь хозяин.
...Трумэн стоял посреди кабинета, прислушиваясь к шагам поднимавшегося по лестнице
Сталина.
Время от времени он оглядывался на Бирнса и Болена, словно желал убедиться, что
они не покинули его в эту трудную минуту.
Наконец дверь открылась. Генерал Воган распахнул со и тут же отступил в сторону.
Мягко ступая по ковру, в кабинет вошел Сталин в сопровождении Молотова и
переводчика, по Трумэн смотрел только на Сталина. Кроме него, он не видел сейчас
никого.
Несколько секунд президент неподвижно стоял, сравнивая живого Сталина с теми его
портретами, которые печатались в американских газетах и журналах. Очнувшись, он
неестественно выпрямился, как солдат на смотру, и сделал несколько поспешных
шагов навстречу Сталину.
Они обменялись рукопожатиями.
Потом Сталин заговорил. Переводчик Павлов синхронно переводил каждое его слово.
Но Трумэн поймал себя на том, что слушает не Павлова, а Сталина. До Трумэна не
сразу дошло, что Сталин приветствует его и извиняется за некоторую задержку с
приездом в Бабельсберг.
Вслушиваясь в то, что Сталин говорил на непонятном языке, Трумэн с невольным
облегчением отметил, что советский лидер произносит слова негромко, мягко, с
едва заметной улыбкой на рябоватом лице.
Да, Сталин извинялся за небольшое опоздание. Его задержали в Москве переговоры с
представителем Чан Кайши и легкое недомогание...
Трумэн встрепенулся. Оцепенение прошло. Он поспешно выразил надежду, что
здоровье генералиссимуса теперь в полном порядке. Сталин ответил, что чувствует
себя вполне прилично, но врачи нашли все-таки непорядки в легких и запретили
лететь. Пришлось ехать поездом.
Только сейчас Трумэн сообразил, что в данном случае хозяином является он, и стал
торопливо говорить, что давно мечтал о знакомстве с генералиссимусом, что
чрезвычайно рад ему и что эта личная встреча, по его мнению, имеет огромное
значение для послевоенного мира.
Когда Трумэн, а вслед за ним и Болен, переводивший его торопливую речь, умолкли,
Сталин, как и прежде, негромко, мягко и доброжелательно сказал, что вполне
разделяет мнение президента о важности личных контактов.
Он выразил надежду, что главы государств быстро придут к соглашению по всем
вопросам.
Еще несколько минут назад Трумэн был уверен, что в его кабинет сейчас войдет
резкий, угрюмый, далекий от всякой светскости азиат, упоенный своей победой и не
желающий идти ни на какие компромиссы. К тому же Трумэн не сомневался, что
Молотов в достаточно мрачных красках описал их встречу в Вашингтоне и что Сталин
сразу заговорит о приостановке американских поставок по ленд-лизу.
Но перед ним стоял человек, казалось, вовсе не собиравшийся спорить, требовать и
тем более угрожать. Вежливый, даже мягкий человек, само воплощение любезности и
доброжелательности...
Трумэн полностью овладел собой. Бог не оставлял его раньше, не оставит и теперь!
Его пугали Сталиным. Что ж, может быть, с Гарриманом, Гопкинсом, Боленом Сталин
и в самом деле вел себя как диктатор, как человек, уверенный в своем полном
превосходстве. Но перед американским президентом советский лидер явно предпочел
предстать в образе скромного, вежливого, уравновешенного человека. Разве это не
свидетельствует о том, что он отлично сознает великую мощь Соединенных Штатов?!
Трумэн вспомнил, что до сих пор не предложил гостям сесть. Пока Сталин шел к
мраморному столику, стоявшему у стены, Трумэн держал ладонь над его твердым
погоном с крупной пятиконечной звездой, словно желая и не решаясь к нему
прикоснуться.
Наконец все расселись.
Теперь Трумэн уже полностью вошел в роль хозяина.
Он сказал, что хотел бы ознакомить генералиссимуса с американскими предложениями
по повестке дня предстоящей Конференции. Бирнс, сидевший за спиной у Трумэна,
протянул ему листок бумаги с машинописным текстом. Положив листок перед собой,
Трумэн начал перечислять вопросы, которые предлагает обсудить американская
делегация.
Сначала он делал вид, что осведомлен настолько, что может говорить по памяти,
затем стал искоса поглядывать на лежавший перед ним листок. В конце концов
поднес листок к глазам и попросту стал читать: Германия, страны Восточной
Европы, особенно Польша, свободные выборы...
Сталин слушал с подчеркнутым вниманием. Время от времени кивал головой. Когда
Трумэн закончил чтение, последовала короткая пауза.
- Что ж, - нарушил молчание Сталин. - Все это, конечно, важные вопросы. Когда мы
соберемся все вместе, вероятно, возникнут некоторые дополнения. Мы считаем,
например, что следует обсудить вопрос о фашистском режиме Франко в Испании. Но
главное, конечно, в другом...
Трумэн насторожился. Слова Сталина показались ему хотя вполне корректными, по
несколько неопределенными. Создавалось впечатление, что Сталин уклоняется от
разговора по существу. Не желая поддержать американские предложения, он вместе с
тем не говорит об этом прямо.
- Видите ли, генералиссимус, - решительно сказал Трумэн, - я не дипломат, а,
можно сказать, рядовой американец, волей провидения и народа ставший
президентом...
Трумэн запнулся. Воля народа тут была ни при чем, поскольку он стал президентом
автоматически после смерти Рузвельта. Ссылка же на провидение, очевидно,
показалась смешной безбожнику, сидевшему напротив него.
Чтобы сгладить свой промах, Трумэн поспешно сказал:
- Конечно, господин Сталин прав: все это не самое главное. Главное, по крайней
мере для меня, то, что я приехал сюда как друг вашей страны и хочу, чтобы все
вопросы решались открыто и дружески. Именно поэтому я и напомнил, что не являюсь
дипломатом.
- В течение всей войны наша страна честно и открыто сотрудничала с Соединенными
Штатами, - дружелюбно сказал Сталин, как бы давая понять, что не заметил
промаха, допущенного Трумэном, или не придал ему никакого значения.
В ответ на это Трумэну захотелось со своей стороны сделать по отношению к
Сталину дружеский жест. Ему льстило, что советский лидер разговаривает с ним
столь уважительно.
Впрочем, желание Трумэна продемонстрировать Сталину свою лояльность было
продиктовано еще и другой причиной. Глядя на этого человека в военном мундире,
на котором поблескивала небольшая Золотая Звезда, на его негнущиеся погоны,
Трумэн с невольным злорадством подумал, что грозный советский лидер ничего не
знает о том оружии, которым, может быть, уже обладают Соединенные Штаты.
- Я хочу сказать генералиссимусу, что вчера у меня был Черчилль, - понизив
голос, будто доверяя Сталину тайну, произнес Трумэн. - По многим вопросам у него
имеются очень резкие суждения.
Сталин слегка сощурил глаза, достал из кармана трубку и, поглаживая ее большим
пальцем, тихо спросил:
- Может быть, эти суждения Черчилля приобрели особый вес, потому что он решил
помочь Соединенным Штатам в их войне с Японией?
Трумэн опешил. Сталин насмехался над ним? Или упрекал его в том, что он придает
слишком большое значение суждениям Черчилля? Во всяком случае, Трумэн не ожидал,
что Сталин столь неожиданно и прямолинейно, без всяких дипломатических обиняков
выложит свой главный козырь. Трумэн понял, что не следовало пугать Сталина
Черчиллем. Однако на вопрос нужно было ответить.
- Душой своей он в этой войне полностью на нашей стороне, - неуверенно произнес
Трумэн.
- Душой? - с явной иронией переспросил Сталин. - Что же он предлагает? Душу или
своих солдат, танки я бомбардировщики? - Впервые за все время встречи Сталин
посмотрел Трумэну прямо в глаза. Трумэн отвернулся, чтобы не видеть его
пронзительного, уничижительно-насмешливого взгляда.
Молотов все время сидел молча. Лицо его было бесстрастно. Но сейчас Трумэну
показалось, что пенсне советского министра задорно блеснуло, а по лицу пробежало
подобие улыбки. Уж не хотел ли он напомнить президенту их встречу в Вашингтоне...
Самоуверенный, весьма разговорчивый, Бирнс на этот раз молчал. Он видел, что
президент оказался не на высоте, но предпочел пока не вмешиваться. Он выступит
на сцепу, когда на пей кроме Трумэна и Сталина окажутся Черчилль и Иден.
Президент тоже молчал. Кажется, он начал понимать, как неожиданно может
повернуться спокойная и на первый взгляд безмятежная беседа со Сталиным.
- Нет, - задумчиво поглаживая свою трубку, снова заговорил Сталин. - На Англию
падали не японские, а немецкие бомбы. Когда Германия угрожала интересам
англичан, они сражались. Что же касается войны с Японией, то они будут помогать
Америке, как вы выразились, только душой. Но ведь вам нужны войска. Или я
ошибаюсь?
Взяв в рот пустую трубку, Сталин с улыбкой посмотрел на Трумэна, вынул трубку
изо рта, с глухим стуком положил ее на мраморный столик и медленно сказал:
- Советский Союз готов выступить против Японии в середине августа. Как это было
условлено в Ялте, - после паузы добавил он.
- Да, да, конечно... Мы глубоко ценим это... - поспешно проговорил Трумэн.
О чем он думал сейчас? Скорее всего, снова о том, что в руках Америки, очевидно,
уже есть такое оружие, которое сможет поставить на колени не только Японию, но и
Россию. Но действительно ли есть это оружие? Что, если испытание все-таки не
дало необходимых результатов?
А может быть, Трумэн думал о том, что этот усатый человек в наглухо застегнутом
мундире с прямоугольными плечами лишь обманчиво спокоен, пожалуй, даже ленив во
всем своем поведении и в манере разговаривать. На самом же деле он все время
настороже, готов на лету подхватить направленную в него стрелу и едва уловимым
движением, однако с огромной силой послать ее обратно, прямо в сердце
противника.
Но во всем облике Сталина решительно не было ничего агрессивного. Он не спеша
опустил трубку в карман кителя и, глядя на Трумэна с мягкой, доброжелательной
улыбкой, сказал:
- Ну что же... Нам пора.
- Вы не останетесь на ленч? - спросил Трумэн.
В его голосе невольно прозвучало разочарование.
Трумэн и в самом деле испугался, что Сталин сейчас уйдет, при первой же встрече
осадив его, да еще в присутствии Бирнса и Болена.
Президенту хотелось продлить разговор, чтобы проявить себя. Ни у него самого, ни
у его помощников не должно быть такого чувства, что все они потерпели поражение.
Пусть незначительное, пусть чисто словесное, но все-таки поражение.
- К сожалению, мы не можем... - начал Сталин.
- Вы все можете, если захотите! - прервал его Трумэн.
Он не вкладывал в эти слова никакого особого смысла.
Но прозвучали они так, будто Трумэн действительно считает Сталина всесильным.
С досадой подумав об этом новом своем промахе, Трумэн с тревогой посмотрел на
Сталина, ожидая реакции с его стороны.
Но Сталин добродушно глядел на Трумэна, как бы желая сказать: "Не беспокойтесь,
я понял вас совершенна правильно".
- Что ж, хорошо, - просто сказал он. - Мы останемся.
Обед прошел весьма оживленно. Говорил главным образом Трумэн. Сталин
ограничивался отдельными фразами. Отчаявшись расшевелить молчаливого, замкнутого
Молотова, Бирнс спросил Сталина:
- Убеждены ли вы, что Гитлер действительно мертв?
Сталин пожал плечами:
- Все еще не исключено, что Гитлер бежал куда-нибудь, например, в Испанию или
Аргентину. Фашизм живуч.
Однако Сталин, видимо, не был склонен превращать застолье в своего рода увертюру
к Конференции. Разговор шел о погоде, о живописном виде на озеро Гребнец,
который открывался с примыкавшей к столовой террасы, о национальных кушаньях в
Америке, России и Грузии.
Трумэн задавал вопросы. Сталин вежливо отвечал. Ел мало. Слушая Трумэна, смотрел
ему прямо в глаза. Вел себя за столом так, будто никуда не спешил и не был
обременен делами.
Трумэну казалось, что он полностью овладел вниманием Сталина. Наблюдая за ним,
президент постепенно пришел к выводу, что растерянность и даже испуг, которые он
испытал, впервые увидев Сталина, были лишены оснований. Видимо, он просто
переоценил Сталина, поддался слухам о нем и стал придавать самым обычным его
словам некий особый смысл.
Но то, что Сталин время от времени пристально смотрел ему прямо в глаза, как бы
оценивая его, все-таки продолжало смущать Трумэна.
"Почему он так смотрит?" - с тревогой и в то же время с раздражением думал
Трумэн. В пристальном взгляде Сталина он хотел бы прочесть то или иное отношение
к себе, но близорукость мешала ему сделать это. Он не мог определить даже,
какого цвета глаза у советского лидера.
Неожиданно ему пришло в голову, что точно такими же оценивающими взглядами
встречали и провожали его сотрудники Белого дома в тот памятный апрельский
вечер.
Так же, как и они, Сталин конечно же сравнивал его с Рузвельтом. От впечатления,
которое он, Трумэн, произведет сейчас на Сталина, во многом зависят все их
дальнейшие отношения.
Трумэну страстно захотелось произвести на Сталина впечатление человека волевого,
способного принимать самостоятельные решения. Наблюдая за своим гостем, за его
спокойной, несколько усталой, однако добродушно-мягкой и подчеркнуто вежливой
манерой держаться, Трумэн уверял себя, что произвести такое впечатление на
Сталина ему удалось.
Сталин, задавший своп неожиданно резкий вопрос о Черчилле, был вовсе не похож на
Сталина, сидевшего сейчас за обеденным столом. Этот Сталин вежливо слушал
президента и отвечал ему любезными общими фразами.
Только однажды он проявил явно неподдельный интерес.
Подали мясо. Негр-официант разлил по бокалам красное вино.
- Очень хорошее вино, - сказал Сталин, сделав небольшой глоток. - Я как грузин
знаю толк в винах. Какое это вино - французское или немецкое?
- Американское, - с гордостью ответил Бирнс. - Калифорнийское.
- Очень рад узнать, - улыбнулся Сталин, - что у американцев есть еще одно
хорошее качество - умение производить такое отличное вино.
Трумэн сделал знак Бирнсу. Государственный секретарь на минуту отлучился. В тот
же день в резиденцию Сталина был послан ящик калифорнийского вина.
Наконец Сталин посмотрел на часы. Все стали подниматься.
Сталин уже готов был откланяться, но Трумэн попросил его и Молотова выйти на
балкон, чтобы американские фотокорреспонденты и кинооператоры могли запечатлеть
эту встречу.
Сталин сразу согласился. На мгновение Трумэну показалось, что советский лидер
выполнил бы сейчас любую его просьбу.
Балкон, куда хозяева пригласили гостей, выходил в небольшой сад. Среди деревьев
толпились, мешая друг другу, американские кино- и фотожурналисты.
Сталин протянул руку Трумэну. Президент поспешно пожал ее.
Встреча советского и американского руководителей была запечатлена для истории.
Через несколько минут Сталин, Молотов и Павлов покинули виллу Трумэна.
- Ну?.. - спросил Трумэн, оставшись наедине с Бирнсом.
- Дядя Джо показал зубы, - с усмешкой ответил Бирнс, - но, в общем, вел себя
вполне благопристойно.
В конце концов, это же он пригласил нас в Бабельсберг.
Хозяин должен быть учтивым.
- При чем тут учтивость? Этому человеку наплевать на все условности. Если он и
стал вести себя, как вы выразились, благопристойно, то лишь потому, что получил
отпор.
- Какой отпор?
- Он полагал, что одно упоминание о помощи на Дальнем Востоке заставит нас
трепетать перед ним. Но этот номер не прошел.
Еще совсем недавно Бирнс, стремясь поддержать нового президента, уверял его, что
Рузвельт сильно переоценивал личность Сталина. Но теперь он опасался, что
президент воспринял его слова слишком буквально. Хвастливый и самоуверенный тон
Трумэна покоробил
...Закладка в соц.сетях
