Жанр: Драма
Победа. книги 1-3.
...ичины будет рассматриваться как "неуважение к конгрессу США".
Я не стал показывать письмо Джейн. Не хотел ее волновать. Был уверен, что это -
чистое недоразумение. Конечно, я знал, что в Штатах уже действовал приказ
Трумэна "о проверке лояльности", что конгрессом приняты закон "Маккарэна - Вуда"
- о внутренней безопасности и закон "Маккарэна - Уолтера" - об иммиграции и
гражданстве, но не очень-то меня все это беспокоило. Когда мы с Джейн читали в
газетах о "чистках" в Голливуде, в других фирмах и государственных учреждениях,
то относились к этому не скажу что с одобрением, а скорее с безразличием, как к
делам, нас совершенно не касающимся. Когда те же газеты, радио и телевидение
начали с утра до вечера убеждать американцев, будто "комми" готовят против нашей
страны заговор, будто они проникли в Госдеп и чуть ли не в Белый дом, мы готовы
были поверить - дыма без огня не бывает...
- Дальше! - нетерпеливо воскликнул я.
- А дальше я отправился в конгресс в назначенное мне время. Поднимался на
Капитолийский холм, не имея еще понятия, что он станет для меня Голгофой.
- Давай дальше! - потребовал я с еще большей настойчивостью.
- Торопишь? Хорошо, буду лаконичнее, - пообещал Брайт. - Ты бывал когда-нибудь в
нашем конгрессе?
- Считай, что бывал, - ответил я, потому что во время одной моей командировки в
Вашингтон много часов провел у телевизора, наблюдая, как в сенатской комиссии
проходит расследование "уотергейтского дела".
- В таком случае тебе легче представить, как все происходило, - удовлетворенно
ответил Брайт. - На председательском месте сидел кто-то из подручных Маккарти.
Он удостоверился прежде всего в том, что я и есть Чарльз Аллен Брайт, потом
потребовал, чтобы я поклялся на библии, что буду говорить правду и только
правду, а затем спросил: "Во время Конференции "Большой тройки" вы находились в
Германии в качестве фотокорреспондента?" И даже не дождавшись моего
утвердительного ответа, потребовал: "Расскажите, какие причины побудили вас
вступить в сотрудничество с русским коммунистом, офицером Красной Армии майором
Вороновым и в чем оно заключалось?" Я хотел было ответить, что все это ерунда,
но тут же вспомнил о ходовом в то время обвинении "в неуважении к конгрессу", по
которому могли упечь в тюрьму любого человека, и счел более разумным рассказать
всю правду...
- И что же ты им наговорил? - с возмущением спросил я.
- Только правду. То, что ты отдал мне твой фотоаппарат, когда я разбил свой. Что
мы один раз были вместе в берлинском ресторане. Что однажды поссорились из-за
фото, которое я напечатал в американской газете и которое тебе не понравилось.
Что иногда встречались в пресс-клубе... Председатель заорал, что уже эти факты
свидетельствуют о моих преступных связях с агентурой худшего врага Америки -
большевистской России. Этим он вывел меня из терпения, Майкл. Вместо того чтобы
покорно согласиться с ним, я ответил, что Россия была нашим военным союзником,
что советские солдаты и офицеры проливали кровь и за нас - не только в Европе, а
и в Маньчжурии, что решения Потсдамской конференции прямо говорят о
необходимости мирного послевоенного сотрудничества... Тогда этот тип застучал
своим молотком по столу и сказал, что хотя комиссии уже и так ясно, с кем она
имеет дело, тем не менее у нее есть еще несколько вопросов. Верно ли, что во
время пресс-конференции у Стюарта я поддерживал тебя сочувственными выкриками?
Верно ли, что один или два раза посещал Карлсхорст, заезжал к тебе в Потсдам?
Наконец, не для того ли я познакомил тебя с Джейн, машинисткой Госдепа, чтобы
облегчить тебе получение каких-то секретных сведений? Тут уж и я перешел на
крик. Заорал, что и сам я и Джейн - честные американские патриоты, что у нас с
тобой совершенно разные политические взгляды, разные понятия о жизни.
Председатель резко оборвал меня и отпустил, предупредив, однако, что я еще им
понадоблюсь. А дня через три или четыре меня вызвал редактор моей газеты и
сказал, что больше не нуждается в моих услугах. Я гордо - тогда еще гордо! -
покинул его кабинет, уверенный, что любая другая редакция с удовольствием
возьмет меня, - к тому времени у меня уже было кое-какое имя. Но я ошибся.
Обойдя, наверное, десяток редакций и всюду получив отказ, я понял, что меня не
возьмут нигде... "Черный список"... - Брайт помолчал немного, как бы что-то
припоминая, и продолжал свою исповедь.
- Отразилась ли вся эта история на моих отношениях с Джейн? Сначала нет. Мне не
стоило больших трудов убедить ее, что ушел я из редакции по своей доброй воле,
потому что поругался с редактором. Куда труднее оказалось скрыть, почему я
каждый день возвращаюсь из города, как взмыленная лошадь, злым, раздражительным.
Не знаю, что мешало мне рассказать ей всю правду с самого начала? Может быть, в
глубине души боялся, что не встречу с ее стороны понимания...
Брайт снова умолк, а я вспомнил о нашем давнем разговоре у контрольнопропускного
пункта, о том, как мы спорили тогда о любви, о женском характере, об
обязанностях мужа... Как он сказал в тот раз? Кажется, так: "Богатых и сильных
женщины не предают, за них держатся. Бедняков же обманывают, от них в конечном
итоге стремятся отделаться". Этим многое объяснялось мне теперь. Я понял, почему
Брайт боялся быть откровенным с Джейн. Непроизвольно как-то вырвался у меня
почти сочувственный вопрос:
- Что же произошло потом?
- А потом, - как бы в полусне произнес Брайт, - возвратившись однажды домой, я
обнаружил, что дом пуст. Прислуга-негритянка, которую мы взяли в хорошие еще для
нас времена, передала мне письмо. От Джейн. Она писала, что я предал ее, не
рассказав, что в комиссии называлось ее имя. Если бы, - писала Джейн, - я сделал
это, то она нашла бы способ предупредить события. Сама пошла бы туда без вызова
и рассказала, как и зачем я привел к ней тебя. Нашла бы свидетелей нашей
помолвки. А теперь перед ней дилемма: или уйти от мужа-антипатриота, развестись
с ним, или немедленно покинуть службу. А найти другую - ее предупредили - будет
невозможно... Джейн писала, что Глена пока заберет с собой, его дальнейшую судьбу
должен решить суд при бракоразводном процессе. Вот такое это было письмо. И
заканчивалось оно, как это ни странно, словами: "люблю? целую, Джейн".
"Боже мой! - подумал я. - Но ведь такими же точно словами заканчивает все свои
послания мне моя Мария. Как лживы бывают иногда слова, как разнятся они по
скрытому в них смыслу при одинаковом буквенном начертании!
Я люблю Марию и не сомневаюсь, что она действительно любит меня. Ничто не
разлучит нас, кроме смерти. А эта Джейн?.. Она, видите ли, тоже "любит и
целует", но при малейшей угрозе ее благополучию готова "упредить события" и
всадить нож в спину "любимого" мужа... Две разных женщины? Нет, два разных мира!"
- Послушай, - сказал я, - но ведь с тех пор, как мы встречались в Потсдаме и
Бабельсберге, прошли десятилетия. Потсдам стал далеким прошлым...
- А кто только что говорил, что прошлое не умирает? - спросил меня Брайт. - Кто
говорил, что оно всегда с нами? А?
- Я говорил о том хорошем, что было в прошлом!
- Каждый берет из прошлого, что ему выгодно. Им было нужно раздавить меня этим
прошлым.
- Как же ты пережил все это? - уже с явным сочувствием спросил я.
- У меня не было времени для переживаний. В тот же вечер ко мне явился агент по
продаже недвижимости, тот самый, который помог нам купить бунгало. Он сказал,
что располагает сведениями о моей некредитоспособности, а у него есть покупатель
на этот дом... Потом пришло письмо из банка. Потом пожаловал банковский
представитель... Взносы за дом и за обстановку в нем нами не были выплачены
полностью. Короче говоря, через неделю я остался не только без жены и без сына,
а и без крыши над головой. Кое-что, правда, из наших денежных взносов нам
вернули, точно рассчитав, что полагается мне, а что Джейн и Глену. Я снял
клетушку на восемнадцатом этаже городского дома, похожего на тюрьму и
заселенного в основном неграми... Шло время. Я, как говорится, перебивался с хлеба
на воду. И тогда-то случайно опять встретился со Стюартом. Он уже стал
стопроцентным американцем, сменил жену, подданство, местожительство, получил
состояние, купил газету. "Хочешь снова стать человеком? - спросил меня Стюарт. -
Я помогу тебе. Напиши книжку о Потсдаме. Небольшую. Нужные фотографии мы
подберем сами". - "Но ее никто не издаст", - усомнился я. "Издадут! - сказал он
уверенно. - Слушай только, какой должна быть эта книга..." И я ее написал...
- Несчастный ты человек, Чарли, - заключил я после продолжительного молчания. -
Ты считаешь, что покатился в пропасть, когда тебя выгнали из газеты. Нет, судя
по твоему рассказу, тогда ты еще держался на ногах. Пал ты окончательно, когда
взялся за перо.
- Нет, и тогда мне еще повезло, - живо откликнулся он. - Рухнул я, когда
началась война во Вьетнаме и Глен получил призывную повестку. Об этом мне
сообщила по телефону Джейн. Я помчался к ней. Застал ее в слезах, - Глен хотел
пойти на призывной пункт и там у всех на глазах изорвать повестку. Вдвоем с
Джейн мы стали умолять его не делать этого. Запомни, Воронов, умолять! После
выхода книжки я ведь опять работал, на этот раз в газете у Стюарта, и поступок,
задуманный Гленом, неизбежно опрокинул бы меня навзничь. Глен пожалел отца,
сказал: "Хорошо, поеду воевать". Он был добрым парнем... И больше я уже не видел
его. Даже мертвого. Глена привезли из Вьетнама в цинковом гробу, наглухо
запаянном... Вот и все. А теперь встанем.
Брайт встал первым, и я невольно последовал его примеру.
- Ну что ж, бей! - сказал он, заложив руки назад и приближая ко мне свое лицо.
- Я бы ударил, - глухо сказал я, тоже отводя назад правую руку. - Но не тебя.
Если бы я смог, то ударил бы мир, в котором ты живешь.
- Нельзя, - горько усмехнулся Брайт. - Хельсинки призывают нас к взаимопониманию
и сотрудничеству.
- Не иронизируй. Этим не шутят. Мир - превыше всего.
- Значит, и со мной мир? - спросил Брайт и выцветшие, погасшие глаза его
наполнились слезами. - Я же все-таки не Стюарт, - продолжал он раздумчиво. -
Такие, как Стюарт, на мир не пойдут. Ты думаешь, после Хельсинки они исчезнут?
Не тешь себя иллюзиями.
Пять лет спустя я мог бы ответить ему словами Л. И. Брежнева: "Мы не раз
предупреждали, и это затем подтверждалось: в политике разрядки могут быть свои
приливы и отливы. Но при всем этом можно с основанием сравнить Заключительный
акт с хорошим волнорезом, который противостоит тому, что подмывает устои
разрядки".
Тогда эти слова еще не были произнесены. Я, кажется, воздержался от ответа
Брайту, хотя понимал, что он прав, что за достигнутое в Хельсинки еще предстоит
борьба, что враги мира не сложили свои потрепанные, запятнанные людской кровью
знамена.
Брайт снова пристально глядел на воду, на этот раз, наверное, для того, чтобы
скрыть от меня свои слезы. Внезапно спросил:
- Что это за рыбешки такие шныряют у берега? Они прямо как ящерицы.
Я посмотрел туда, куда он указывал пальцем. Да, действительно, какие-то странные
и в самом деле чуть похожие на ящериц существа. Маленькие, юркие...
- Это саламандры, Брайт, - ответил я с усмешкой.
- Как ты сказал? - удивленно переспросил он.
- Саламандры. Ты не читал такую книгу "Война с саламандрами"? Впрочем, не знаю,
издавалась ли она у вас.
- Когда?
- Давно. Еще перед войной. Фантастический роман.
- Кто автор?
- Карел Чапек. Чех.
- Про что эта книга?
- Где-то близ океанского острова люди обнаружили странных существ, похожих на
ящериц. Людей удивила их исключительная сноровка в строительстве плотин,
завалов. Возникло намерение использовать саламандр как своего рода роботов. Люди
научили их многому, в том числе и владению современным оружием. Торговали ими,
натравливали друг на друга. И вдруг саламандры объединились против людей. Стали
взрывать целые материки, загонять своих поработителей в горы. Стремились
превратить Землю в сплошной океан...
- А... потом? - спросил Брайт.
- Потом саламандры передрались между собой. И в борьбе за власть над миром
уничтожили друг друга.
- А люди? Они остались?
- Их осталось немного. Те, кто успел укрыться в горах, убегая от наступающих
океанских волн, - сказал я, стараясь вспомнить подробности книги, которая
некогда потрясла меня. - Сменилось несколько поколений, пока людям удалось
восстановить то, что было уничтожено саламандрами. Возникли легенды. Легенды о
затонувших странах, предания о некоей Англии, о какой-то Франции... Об этих и
других странах, якобы некогда существовавших, говорили так, как мы сегодня
говорим об Атлантиде... Людям не скоро удалось восстановить цивилизацию, - еще
долго разлагались трупы погибших в смертельной схватке саламандр, отравляя мир
своим зловонием.
- Ты сказал, что это фантастический роман? - как-то робко, точно в самом деле не
был уверен в утвердительном ответе, спросил Брайт.
- Да, конечно. Но он был написан накануне войны, развязанной фашистами.
- Значит, "да здравствуют Хельсинки"! И война саламандрам! - воскликнул Брайт.
- Войны не надо, - возразил я. - Просто не следует давать саламандрам воли. А то
будет поздно.
- Ты думаешь, что эта книга, - он опять показал на мой зеленый фолиант, - станет
для саламандр непреодолимой плотиной? Не обольщайся! Они будут грызть ее, пока
не изгрызут в прах.
- Хочешь сказать, что саламандры попытаются свести разрядку к нулю, вернуться к
холодной войне или повторить горячую? - сказал я. - Не исключено. Однако уверен,
ничего из этого не выйдет. Люди накопили достаточный опыт и не допустят
повторения прошлого. И не побегут в горы. Сумеют отстоять разрядку, а значит, и
мир. У отдельного человека можно убить волю к жизни. А у народов - никогда. А
разрядка, мир, это - жизнь.
- Смотри! - воскликнул Брайт, продолжая глядеть на воду. - Теперь эти ящерки
вообще исчезли! Может быть, услышали твои слова? Ни одной не вижу!
- Наверное, поняли, что у этих берегов им делать нечего, - усмехнулся я. -
Поплыли искать другие.
- И как ты думаешь, найдут?
- Время покажет, Чарли. Время и люди. А теперь - прощай.
Конец
1978-1981
ПОБЕДА - ВЕНЕЦ МУЖЕСТВА И МУДРОСТИ
И вот прочитана последняя страница романа...
Прочитана последняя страница политического романа Александра Чаковского
"Победа", книга поставлена на полку, и мы, читатели, остаемся наедине со своими
мыслями, впечатлениями, раздумьями.
Это будут размышления о нашем времени, о тех десятилетиях XX века, которые
оставили неизгладимый след в современной истории.
Два маяка на пути человечества обозначают хронологические границы романа:
международная конференция в Потсдаме летом 1945 года и Совещание по безопасности
и сотрудничеству в Европе, завершившееся 1 августа 1975 года в Хельсинки.
В свете нашего славного юбилея - 40-летия великой Победы - эти две международные
встречи выглядят особенно значительно: ведь от каждой из них История повела,
можно сказать, особый счет времени, особые страницы летописи человечества.
Совещание в Хельсинки, его работа, его влияние на судьбу планеты - вот та
высота, с которой предлагает нам автор "Победы" окинуть заинтересованным,
обеспокоенным взглядом мир, в котором мы живем сегодня. И чтобы лучше его
понять, необходимо вспомнить прошлое, точнее даже - вновь пережить его, как это
делает один из героев романа Михаил Воронов.
Глазами героев романа мы, читатели, видим не только давние и недавние события -
мы всматриваемся в лицо нашей планеты, волнуемся за ее судьбу, тревожимся за ее
будущее.
От Потсдама до Хельсинки по прямой, проложенной на карте, - всего лишь около
двух тысяч километров, политическое же расстояние от Потсдамской до Хельсинкской
конференции вобрало в себя сложнейшие международные события, накал которых порою
невероятно опасно убыстрял или замедлял течение жизни на всей нашей Земле.
От художника требуются и большая творческая смелость, и высокое мастерство,
чтобы взяться за создание произведения о событиях, глубоко волнующих
человечество. Где истоки такой смелости, решительности, поистине большевистской
страстности? Для того чтобы увидеть их, надо вновь обратиться взглядом в
прошлое, которое для А. Б. Чаковского никогда не станет просто миновавшим
временем - оно всегда будет с ним.
Хочется подчеркнуть - речь идет именно об истоках, о корнях, из которых
произросли современные мысли и представления. Конечно, время вносит свои, порою
очень противоречивые коррективы в творчество каждого писателя, однако настоящее
без прошлого напоминает, скажем так, дом без фундамента.
Писательский труд и в современном мире, в котором очень многие виды творчества
(научного, например) все более приобретают коллективный характер, остается
сугубо индивидуальным делом. И строки написанного неравнодушным, беспокойным
писателем, словно светом далекой звезды, так или иначе освещены его жизнью,
продиктованы его судьбою.
Встречаясь в последние годы по литературным и журналистским делам с Александром
Борисовичем Чаковским, я всегда пытался увидеть мысленно, представить тот путь,
которым он шел к лучшим, вершинным своим произведениям.
Автор "Блокады", "Победы", "Неоконченного портрета" знаком читателям не только
по своим произведениям, но и по телевизионным передачам, переписке,
многочисленным встречам - да мало ли какими возможностями располагают
современные средства массовой информации для того, чтобы сократить дистанцию
между писателями и читателями! Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской
премии, депутат Верховного Совета СССР Александр Борисович Чаковский вот уже
много лет с большой энергией занимается многогранной литературной и общественнополитической
деятельностью.
И сегодня, пожалуй, уже сложно представить его юным комсомольцем далеких лет,
только-только делающим первые шаги и в литературе, и в жизни вообще.
Но попытаемся все-таки увидеть предвоенную Москву, пройдем через проходную
известного в 30-е годы "Электрозавода".
- Я начинал, - рассказывал впоследствии А. Чаковский, - с подручного
электромонтера... Написал книжку. Она имеет глубоко поэтическое название - "Как
Термичка изгоняла брак". А сверху было напечатано: "Рабочий электрозавода А.
Чаковский". Гордился я этой книжкой больше, чем всем моим теперешним собранием
сочинений.
Пусть простится автору этих слов вполне понятное преувеличение. Главное ведь в
другом - в рабочем начале биографии, в таком же начале творчества. И образ
рабочего, романтика заводского труда так или иначе будут повторяться, звучать в
каждой его книге. У них, этих, героев, много общего - это люди прямые, честные,
убежденные, порою резкие, грубоватые, всегда очень верные, надежные. Именно на
таких, как говорится, держится мир.
Уже успев многое, очень многое повидать и изведать, Александр Борисович
впоследствии скажет:
- Самыми яркими периодами моей жизни, то есть такими, которые наложили отпечаток
на все последующие годы, были первая пятилетка и война. События первой
пятилетки, - наш завод, где я работал, первым в стране выполнил ее за два с
половиной года, - вошли в мою плоть и кровь. Именно тогда, сознательно или
бессознательно, в душе моей вырабатывались критерии отношения к людям, понятия
добра и зла, если хотите.
Именно тогда в сердце моем запечатлелись образы, воплощающие в себе эти понятия.
С тех пор прошли десятилетия. Но нет ни одной написанной мною книги, в которой
так или иначе не участвовал бы тот мой далекий опыт.
Предвоенные годы проносились стремительно. Он неистово, как и все, что делал в
своей жизни, учился - какое-то время на вечернем отделении Юридического
института, в Литературном институте имени А. М. Горького, в аспирантуре
Московского института философии и литературы. Как будто предчувствуя, что вскоре
наступит время, когда он вынужден будет проходить поистине огневые университеты,
экзамены свинцом, блокадой, передовыми линиями войны, А. Чаковский, кажется,
успевал все: бегать на лекции, сотрудничать в газете и журналах, писать
литературные портреты Анри Барбюса, Нексе и Гейне.
Эти дни для него были действительно яркими... И не только потому, что принесли
первые скромные успехи на литературном поприще, но прежде всего потому, что
стали временем познания себя и своей страны.
Потом судьба подарит ему участие во многих выдающихся событиях современности -
высших форумах партии, международных встречах и конференциях, встречах мастеров
культуры. И первоосновой всего, что будет впоследствии, станут именно эти
скромные дни энергичного вторжения в мир.
Но если он стремился познать жизнь, то и она шла ему навстречу. Ф. И. Панферов
предложил А. Чаковскому работу в "Октябре".
Днем - в журнале, вечером - в Литинституте, ночью - за письменным столом...
Обычный для начинающего писателя ритм, режим? Конечно, особенно если писатель
верит в свои силы, если он полон решимости не "сойти с дистанции", не покинуть
прямую трудную дорогу ради соблазнов уютных боковых тропинок.
Справедливо говорят: характер лучше всего видится в зеркале трудностей.
Думается, что настоящему писателю, даже если имя его известно всей стране,
всегда нелегко. Непросто было и Александру Чаковскому искать свое место в
литературном строю, формировать свое представление о роли писателя в современном
мире. Эти поиски сурово и строго скорректировала война. И она же указала
молодому писателю его место в боевом строю - на передовой, там, где решались
судьбы страны и мира.
1941 год стал для А. Чаковского значительным и суровым. В его партийном билете в
графе "год вступления в КПСС" значится именно эта дата. И в рядах ленинской
партии он встретил тяжелейшее испытание для нашего народа - Великую
Отечественную войну.
Свыше тысячи литераторов направил Союз писателей СССР на фронт. И одним из этой
тысячи, одним из миллионов коммунистов, взявших в руки оружие, чтобы сокрушить
гитлеровские полчища, был Александр Чаковский. Ему только-только исполнилось
двадцать восемь лет - юность уходила, наступал возраст зрелости. И идеалы
юности, и зрелость убеждений - все это теперь проверялось огнем и свинцом. Он
стал военным корреспондентом "Фронтовой правды", газеты Волховского фронта.
Пути-дороги фронтовых корреспондентов известны - А. Чаковский прошел по ним
сполна. Они пролегли через блокадные дни и ночи Ленинграда, обогатив сердце и
душу немыслимыми для мирного времени образами, чувствами, надеждами и мечтами.
Конечно же, писатель еще не знал, не предвидел, что впоследствии он создаст
произведения, в которых будет запечатлен облик мира, пришедшего на смену войне,
который будет так и называться - послевоенным.
А тогда шла война, и у нее были свои законы, суровые и беспощадные. А. Чаковский
жил по этим законам, много раз бывал в блокадном Ленинграде, всматривался в его
разрушенные дома, дышал дымом пожарищ. Он знал, что дома будут отстроены, пожары
потушены и на их месте тоже вырастут дома, или поднимутся скверы, или раскинутся
площади. А вот лица ленинградцев - солдат и моряков, женщин и детей, стариков и
рабочих... Их надо было запомнить, запечатлеть в памяти навсегда, ибо именно они
сливались в коллективный портрет осажденного героического города.
"Это было в Ленинграде" - так он назвал свою первую повесть о ленинградцах в
блокаду. Эта повесть создавалась, когда огненное кольцо блокады еще не было
разжато. А. Чаковский закончил ее в 1944-м и, оказавшись в силу ряда
случайностей, которыми богата война, в Москве, отнес ее на суд к А. Фадееву.
Кстати, сохранился фотоснимок: А. Чаковский и А. Фадеев в блокадном Ленинграде,
оба молодые, очень строгие, - идут тяжелые бои, - и виднеются вдали разрушенные
здания. Руины видны и на том ленинградском снимке, где Александр Чаковский снят
один... Он будет видеть, помнить это всю свою жизнь - боль Ленинграда.
А. Чаковский показывал свою повесть А. Фадееву в Переделкине под Москвой, и
мастер благословил ее, доброе его слово стало поддержкой и опорой. И, не
позволив себе передохнуть, А. Чаковский взялся за вторую повесть о ленинградцах.
Он назвал ее "Лида". А еще через два года к читателям пришла третья его работа -
"Мирные дни". Так сложилась трилогия - о Ленинграде п блокаду и в первые мирные
дни. По сути своей это трилогия о ленинградцах - советских патриотах, о людях
великого подвига.
В послевоенные годы А. Чаковский много ездит по стране и миру, и его маршруты
неизменно пересекают горячие точки. Он убежден, что только жизнь, только
реальные события могут дать ему материал для будущих произведений.
Повесть "У нас уже утро" А. Чаковский "привез" с Сахалина, герои романов "Год
жизни" и "Дороги, которые мы выбираем" жили и работали в заполярной тундре.
Есть писатели, которые считают, что для творчества требуется тишина. А Чаковский
не из них, он писал в вихре жизни, он торопился не просто поспеть за ее
стремительным течением, но предвидеть и, если удастся, опередить события. И это
не газетная работа наложила на его творчество свой отпечаток, это просто такой у
него характер.
Люди старшего поколения хорошо помнят, как высоко ценились на войне нравственная
чистота, стойкость, безупречная личная честность. Когда весь народ стремился к
одной цели - победе, даже самое личное переставало быть просто личным, а словно
бы освещалось и освящалось высотой всенародного подвига. "Свет далекой звезды" и
"Невеста" - эти повести А. Чаковского словно бы привнесли в новое, мирное время
ту безупречную мораль, которая шлифовалась огнем войны. Они - о мирных днях, но
их писал человек, видевший войну в упор, лицом к лицу. В них звучат с особой,
"фронтовой" силой мотивы верности долгу, неприятия любой лжи, они - о честности
в любых ситуациях.
И все-таки война не отпускала А. Чаковского, он вновь и вновь мыслью и памятью
возвращался в блокадный Ленинград, во времена суровые и строгие. "Блокада" - так
коротко назвал он свое новое произведение, которому отдал многие годы. Он писал
его страстно, но неторопливо. Мир должен знать не только по мемуарам и не только
по документам, но и по ш
...Закладка в соц.сетях
