Жанр: Драма
Победа. книги 1-3.
... Черчилля Европа не могла быть только географическим понятием.
Вернет ли себе Англия после войны ту роль, которую она раньше играла на
Европейском континенте? Ведь после победы над Германией Франции потребуются
годы, чтобы встать на ноги. В этих новых условиях роль Англии в Европе, по
убеждению Черчилля, должна была стать не просто важной, но решающей. Вот в чем
заключалась для него суть дела.
Конечно, Черчилль сознавал, что, если Германия будет разгромлена именно
Советским Союзом, Англия вряд ли окажется в состоянии кроить европейскую карту
по своему усмотрению. По необходимости Черчилль готов был делить руководство
Европой с американцами. Но и в этом случае следовало заставить Рузвельта до
конца осознать, каким ударом для англосаксонского мира оказалось бы продвижение
советских войск в глубь Европы.
Черчилль верил только в силу оружия. Почему вступление фашистских войск в Европу
было встречено ее народами с ненавистью и положило начало мощному движению
Сопротивления, а приход Советской Армии восторженно приветствовался ими? Над
этим вопросом Черчилль никогда не задумывался. Европейские народы были для него
лишь шахматными фигурами, послушными воле сражающихся игроков.
Из всех европейских проблем, связанных с победоносным наступлением Советской
Армии, главной для Черчилля была проблема Польши.
В Лондоне обосновалось эмигрантское польское правительство, а в Люблине,
находившемся под контролем советских войск, действовал Польский комитет
национального освобождения. Лондонские эмигранты представляли старую, панскую
Польшу - главное звено в цепи так называемого "санитарного кордона", которым в
предвоенные годы был окружен Советский Союз. Люблинский комитет символизировал
новую, еще не родившуюся, но в муках рождающуюся Польшу. Она была связана с
Советской страной совместной борьбой против общего врага и видела в Советском
Союзе будущего гаранта своей независимости, могучего союзника в случае новой
германской агрессии.
Черчилль умел не только размышлять, но и действовать. В то время как советские
войска под командованием Рокоссовского и части Первой армии Войска Польского,
сражавшейся бок о бок с советскими солдатами, прорвались в район Варшавы, от
которой их теперь отделяла только Висла, в оккупированной гитлеровцами польской
столице вспыхнуло восстание.
Это восстание, начавшееся в сентябре 1944 года, вошло в историю освобождения
Европы как одна из самых трагических ее страниц.
Ни Рокоссовский, ни командование Первой армии Войска Польского не были
предупреждены об этом восстании. Более того, они услышали о нем от нескольких
перебравшихся через Вислу варшавян лишь после того, как восстание уже началось.
Знало ли о нем лондонское эмигрантское правительство? Несомненно! Возглавивший
восстание генерал Бур-Комаровский был представителем Лондона в варшавском
подполье.
Знал ли о предстоящем восстании Черчилль, без поддержки которого польские
эмигранты в Лондоне были бессильны? Ответ напрашивается сам собой. Предупредил
ли Черчилль Сталина? Нет, постоянно обмениваясь с ним строго конфиденциальными
посланиями, английский премьер-министр не проронил о готовящейся операции ни
слова. Известны ли были ее истинные цели тысячам варшавян отчаявшихся,
измученных голодом, кровавым фашистским террором, плохо вооруженных, решившихся
противопоставить танкам и орудиям оккупантов лишь ненависть к ним, любовь к
своей родной Польше и волю к свободе?.. Может быть, им казалось, что начинается
совместная с советскими и польскими войсками операция по изгнанию гитлеровцев из
Варшавы? Ведь уже слышался гул советских орудий, доносившийся из-за Вислы. Могли
ли они предполагать, что в Лондоне было решено использовать их любовь,
ненависть, патриотизм для безнадежной попытки ценой жизни тысяч поляков
расчистить путь для сформированного с помощью Черчилля антисоветского польского
"правительства" и на английских самолетах перебросить его из Лондона в Варшаву
до вступления туда войск Советского Союза и народной Польши?
Ничего этого варшавяне, конечно, не знали. Их лозунгом было: свобода или смерть.
Гитлеровцы жестоко подавили восстание. Они бросили против сражающихся варшавян
танки. Немецкая артиллерия била прямой наводкой по домам, где укрывались
восставшие. В течение нескольких дней Варшава превратилась в гигантскую груду
развалин.
Только тогда Черчилль послал Сталину телеграмму с просьбой предоставить
аэродромы для английских самолетов, которые должны были доставлять оружие
восставшим. Он уговорил Рузвельта также подписать эту телеграмму.
Ответ только что узнавшего о восстании Сталина дышал сдержанным гневом. Рано или
поздно, писал Сталин, правда о группе преступников, предпринявших варшавскую
авантюру, чтобы захватить власть, станет известна всему миру. Преступники
воспользовались доверчивостью жителей Варшавы, бросив почти невооруженных людей
против германских орудий, танков и самолетов. Возникло положение, при котором
каждый день идет на пользу не восставшим, а гитлеровцам, зверски расстреливающим
варшавян...
...Пройдут годы, и Черчилль в своих мемуарах будет лить крокодиловы слезы на
могилы жертв варшавского восстания. Он будет метать громы и молнии против
Сталина, якобы препятствовавшего английской авиации доставлять вооружение
восставшим. Но он ни словом не упомянет о том, что именно Верховный
Главнокомандующий Советскими Вооруженными Силами, как только ему стало известно
о варшавском восстании, приказал Рокоссовскому немедленно перебросить в польскую
столицу советских офицеров-парашютистов. Преодолев море огня, они должны были
пробиться и пробились к штабу Бур-Комаровского для связи и согласования
дальнейших совместных действий, хотя войска Рокоссовского вышли на берег Вислы
после изнурительных боев и нуждались в отдыхе. Но советские офицеры напрасно
рисковали своими жизнями: Бур-Комаровский просто отказался их принять.
В своих мемуарах британский премьер-министр ни слова не скажет и об этом. Даже
тогда, когда все попытки восстановить антисоветскую Польшу окончатся полным
провалом, он будет всеми средствами утверждать легенду о "русском
предательстве".
Но в сорок четвертом году до этого окончательного провала было еще далеко. Хотя
уже и тогда Черчилль со свойственным ему упорством пытался плыть против
неумолимого течения Истории.
Советские войска вели наступление от Вислы к Одеру.
В Крыму в начале сорок пятого состоялась конференция "Большой тройки", вошедшая
в историю под именем "Ялтинской". Именно там, в Ялте, вопреки всем усилиям
Черчилля были приняты решения, явившиеся как бы черновым наброском послевоенного
устройства Европы.
Именно тогда, в начале февраля 1945 года, за три месяца до того, как Кейтель,
бессильно отложив в сторону фельдмаршальский жезл, сменил его на перо, которым
подписал безоговорочную капитуляцию Германии, руководители союзных держав
условились об основных принципах оккупации Германии и контроля над ней, о
репарациях, об освобожденной Европе и учреждении международной ассамблеи для
поддержания мира и безопасности, об единстве в организации мира, как и в ведении
войны.
Именно там, в Крыму, было предрешено установление Англией и Соединенными Штатами
дипломатических отношений с уже признанным Советским Союзом новым польским
Временным правительством Национального единства и предопределено существенное
увеличение размеров Польши за счет гитлеровских территорий на севере и на
западе.
Черчилль потерпел очередное поражение. Но оружия он не сложил. Теперь он жил
надеждой на сепаратный мир с Германией, на успех тайных переговоров, которые
американская разведка вела с представителями вермахта, - сначала очень
осторожно, нащупывая почву, стремясь не давать никаких авансов, а затем столь
регулярно и деловито, что все это уже не могло оставаться секретом для Сталина.
Был ли осведомлен о действиях своей секретной службы президент Рузвельт? Трудно
сказать. Но за спиной Даллеса, который вел переговоры с немецким генералом
Вольфом, разумеется, стояли весьма могущественные силы Америки.
Тем не менее попытки Черчилля склонить Рузвельта на свою сторону и толкнуть его
на прямую конфронтацию со Сталиным не увенчались успехом.
В отличие от Черчилля Рузвельт никогда не страдал комплексом антисоветизма.
Конечно, американский президент был не менее далек от коммунизма, чем его
английский коллега. Но все-таки именно при Рузвельте Соединенные Штаты признали
Советскую Россию. Рузвельт видел в этой стране храброго союзника в борьбе с
общим врагом и крупнейшего экономического партнера в будущем.
Кроме того, американскому президенту нужна была помощь Советского Союза в войне
с Японией. Поэтому на возмущенное письмо Сталина, разоблачавшего тайные
переговоры американской разведки с представителями гитлеровской Германии,
Рузвельт 12 апреля 1945 года ответил посланием, в котором заявил о своем твердом
намерении укреплять сотрудничество Соединенных Штатов с Советским Союзом.
Это послание американцы вправе были бы считать завещанием одного из своих
великих президентов: в тот же день Франклин Деллано Рузвельт скончался...
"В какой мере можно положиться на Трумэна? В какой?" - спрашивал себя Черчилль.
Он по-прежнему неподвижно сидел на своем парусиновом стуле. Ящик с красками так
и лежал на траве, мольберт так и не был установлен...
Черчилль не видел безоблачного голубого неба, не слышал ни пения птиц, ни
стрекотания кузнечиков. Он мучительно размышлял о той последней, быть может,
самой трудной, хотя на этот раз бескровной битве, в которой ему предстояло
участвовать через несколько дней в Германии, в Потсдаме.
Черчилль страстно хотел этой битвы: в ней виделась ему последняя возможность
отнять у России плоды ее победы.
Как только новый американский президент пришел к власти, Черчилль стал
бомбардировать его посланиями и телеграммами, умоляя добиться у Сталина согласия
провести встречу "Большой тройки" как можно скорее.
Он верил, что в союзе с Трумэном сумеет перечеркнуть принятые в Крыму решения и
заставит Сталина пойти на восстановление старой Европы. Старой - значит
"английской": ведь Соединенные Штаты далеко, а Францию пока что можно не
принимать в расчет. Он жаждал восстановления "санитарного кордона" на западной
границе с Советским Союзом. Ему нужны были Польша Пилсудского - Бека, Румыния
Антонеску, Болгария царя Бориса, Венгрия диктатора Хорти, Чехословакия должна
оставаться слабой и существовать лишь милостью Британии.
Черчилля не тревожило, что большинство этих царей, диктаторов, парламентских
говорунов отошло в лучший мир или находилось на свалке Истории. Ему важно было
завладеть их тронами, креслами, а уж кого посадить в эти кресла, он нашел бы
потом.
Но осуществить свои замыслы он мог, лишь выиграв предстоящую битву в Берлине.
Черчилль страстно хотел этой битвы и... боялся ее.
Боялся, потому что все еще не знал, в какой мере может положиться на Трумэна.
Боялся, потому что за спиной Сталина стояла Победа...
"Все ли я сделал для того, чтобы обеспечить себе безоговорочную поддержку
Трумэна?" - снова и снова спрашивал себя Черчилль. Он встречался с Трумэном лишь
мимолетно, приезжая в Вашингтон. Ему и в голову не приходило, что этот человек
станет американским президентом.
Недавно Трумэн сообщил, что пришлет к нему своего представителя. Черчилль с
нетерпением ждал этой встречи. Теперь мысли его вернулись к ней. Он как бы
заново переживал ее, вспоминая все произнесенные слова, все вопросы и ответы.
Человека, которого с нетерпением ждал тогда Черчилль, звали Джозеф Эдвард Дэвис.
Ему было шестьдесят девять лет, в государственном департаменте США он числился
послом для особых поручений.
- Здравствуйте, господин Дэвис, - сказал Черчилль, вставая навстречу вошедшему в
комнату американцу. - Я ждал вас. Как прошел полет?
- Вполне благополучно, господин премьер-министр, - ответил Дэвис, - хотя
последнюю треть пути над океаном немного болтало.
- Мы поужинаем?
- Нет, благодарю вас. Я плотно закусил в самолете вместе с экипажем.
- Это, конечно, непростительно - везти вас ко мне в Чекерс в такой час и прямо с
самолета. Вам следовало бы лечь в постель, комната приготовлена. Но если
говорить откровенно, мне не терпится... Вы курите?
- Нет, благодарю вас.
- Виски? Может быть, нашему шотландскому вы предпочитаете американский "Бурбон"?
Я сейчас узнаю, есть ли у нас...
- Не беспокойтесь. Меня вполне устраивает шотландский.
- Признаться, никак не могу привыкнуть к вашему "Бурбону". Во всяком случае, я
рад, что вы хотя бы пьете. Когда в прошлом году я возвращался из Ялты, со мной
произошла курьезная история. В Египте я договорился о встрече с Ибн-Саудом.
Встреча была организована в отеле, в оазисе Файюм. Сауд прибыл со свитой в
несколько десятков человек и с придворным астрологом. За ним везли множество
овец, которых надлежало закалывать по мусульманскому обряду...
Черчилль любил произносить речи, любил, чтобы его слушали. Каждую беседу он
старался превратить в собственный монолог. Сейчас ему хотелось как можно скорее
узнать, с чем приехал от Трумэна Дэвис. Но отказать себе в удовольствии
произнести очередной - хотя бы и краткий - монолог, он был не в состоянии...
- Самое смешное, - продолжал Черчилль, - заключалось в том, что перед прибытием
короля ко мне явился министр двора и сообщил, что в присутствии его величества
нельзя ни пить, ни курить. Я хотел ответить: "Какого черта!" Но, подумав,
сказал, что если религия его величества запрещает ему курить и употреблять
алкоголь, то самый священный мой ритуал - курить сигары и пить виски или коньяк
до, во время и после всех трапез...
Черчилль рассмеялся, сигара, зажатая в углу его рта, запрыгала.
- Как реагировал на это король? - улыбаясь спросил Дэвис.
- Он оказался достаточно любезным человеком. Кстати, его личный чашник подал мне
воду, привезенную из Мекки. Это и в самом деле была самая вкусная вода, которую
я когда-либо пил.
Широкое, массивное лицо Черчилля наконец стало серьезным.
- Итак, - точно заново обратился он к Дэвису, - какие вести посылает мне
президент?
- У меня нет письменного послания от президента, господин премьер-министр. К
тому же вы не раз обменивались с ним письмами и телеграммами. На словах же... -
Дэвис замолчал, как бы собираясь с мыслями.
- Что вы должны передать на словах? - нетерпеливо спросил Черчилль.
- Прежде всего то, что президент озабочен значительным ухудшением отношений
между Советами, Англией и Соединенными Штатами...
- Это заботит также и меня, - прервал Дэвиса Черчилль.
- Президент полагает, что страны-победительницы должны сделать все возможное,
чтобы попытаться разрешить возникшие между ними разногласия. Он исходит из того,
что только единство между союзниками способно создать справедливую и долговечную
структуру будущего мира. К сожалению, президенту кажется, что Россия подозревает
сговор против нее.
- Чей сговор?
- Соединенных Штатов, Великобритании и новой Организации Объединенных Наций.
Президент уверен в необходимости рассеять эти подозрения. Он хотел бы иметь
беседу с маршалом Сталиным еще до тройственной встречи в Берлине, с тем, чтобы
провести эту встречу в обстановке взаимного доверия.
Дэвис умолк, удивленный, почти испуганный тем, как изменилось лицо Черчилля:
глаза сузились, морщина, пересекающая широкий лоб, стала еще глубже. Черчилль
выхватил изо рта сигару и, тыча ею чуть ли не в нос Дэвису, воскликнул:
- Никогда!
- Что вы хотите этим сказать, господин премьер-министр? - с недоумением спросил
Дэвис.
- Это было бы предательством по отношению к Британии - вот что я хочу сказать!
Президент великой державы - Соединенных Штатов Америки - намерен отправиться в
Каноссу?
- Я не нахожу это сравнение подходящим, - холодно возразил Дэвис. - Речь идет
только о том, чтобы рассеять подозрения Советов и создать наиболее благоприятную
атмосферу для встречи "Большой тройки".
- Ах, вас беспокоят подозрения Советов? - с иронией и вместе с тем с затаенной
угрозой переспросил Черчилль. - Я решительно не понимаю, что происходит! Неужели
президент не отдает себе отчета в реальном положении вещей? Над советским
фронтом опущен железный занавес. Во время продвижения русских через Германию к
Эльбе произошли страшные вещи. Все будет еще страшнее, если американцы отведут
свою армию оттуда, где она сейчас находится. Я говорю о Тюрингии.
- Но линии оккупационных зон согласованы между русскими и нами в Европейской
консультативной комиссии. Ее решения утверждены правительствами. Идентичные
карты имеются как в Вашингтоне и Лондоне, так и в Москве, - снова возразил
Дэвис.
Он был прав.
В октябре 1943 года в Москве состоялась конференция министров иностранных дел
союзных стран. Конференция создала Европейскую консультативную комиссию,
работавшую в Лондоне буквально под носом у Черчилля и принявшую ряд важных
решений. Теперь английский премьер-министр готов был бросить их в горящий камни.
Согласно решениям Комиссии, к гитлеровской Германии применялся принцип
безоговорочной капитуляции с уничтожением всей германской военной и
государственной машины.
Но Черчилль во что бы то ни стало хотел сохранить заслон перед советскими
войсками, продвигавшимися в глубь Европы. Он считал, что принцип безоговорочной
капитуляции выгоден лишь одному Сталину.
Комиссия решила, что большая часть Восточной Пруссии, Данциг и часть Верхней
Силезии переходят к Польше. Это решение было подтверждено в Ялте. Сегодня оно
представлялось Черчиллю еще более неприемлемым, чем во время заседаний в
Ливадийском дворце.
Ненавистным было ему и другое решение - о Берлине как особом районе. Оно
подразумевало, что столица Германии оказывается в советской зоне оккупации.
Сейчас Дэвис напомнил Черчиллю о том, что Консультативная комиссия определила
зоны оккупации Германии.
Черчилль сознавал, что американец прав. Но именно это-то и привело его в ярость.
- К черту карты! - воскликнул он, - Отход американцев на запад будет означать
дальнейшее распространение русского господства. Я приказал Монтгомери не
отводить британские войска из района Виттенберга. Если англичане и американцы
уйдут, Польша будет зажата и похоронена в землях, оккупированных русскими. Уйти
из Европы должны не мы, а русские. Иначе... Иначе русский контроль распространится
на всю Прибалтику, на всю Германию до оккупационной линии, на всю Чехословакию,
на большую часть Австрии, на всю Югославию, Венгрию, Румынию, Болгарию... Своей
очереди дождется Греция, где и сейчас все кипит! Берлин, Вена, Будапешт,
Белград, Бухарест, София - все это окажется в руках Сталина! Вы думаете, что он
на этом успокоится, если мы будем спокойно взирать, как он захватывает Европу? Я
предсказываю, что неизбежно возникнет вопрос о судьбе Турции...
Черчилль тяжело дышал. Сунув в рот потухшую сигару, он спросил:
- У вас нет спички? Впрочем, вы же не курите.
Он подошел к двери, приоткрыл ее и крикнул:
- Сойерс!
Лакей появился через мгновение.
- Дайте спичку! - раздраженно сказал Черчилль. - Почему здесь нет спичек?
- Они на столике, сэр, - невозмутимо ответил Сойерс, однако достал из кармана
коробку и зажег спичку. Черчилль стал водить кончиком сигары над огнем, чтобы
она раскурилась равномерно.
Дэвис внимательно наблюдал за премьер-министром.
Насколько можно было судить по телеграммам, показанным ему, Дэвису, Трумэном,
Черчилль все последнее время находился в крайне раздраженном состоянии. Он
настаивал на быстрейшем созыве нового совещания в верхах, хотя с момента
Ялтинской конференции прошло всего три месяца. Истинную цель этого совещания,
как бы она официально ни формулировалась, Черчилль видел в том, чтобы заставить
Сталина не только остановить свои войска, но и отвести их. И уж во всяком случае
принудить его согласиться на создание таких правительств в Болгарии, Румынии,
Чехословакии и в Польше - прежде всего в Польше! - которые целиком находились бы
под английским влиянием.
Сосредоточенно наблюдая за тем, как Черчилль зажигает сигару, Дэвис понимал, что
премьер-министр нарочно затягивает этот процесс, так как хочет взять себя в руки
и успокоиться.
Дэвису трудно было поверить, что Черчилль начала сороковых годов и нынешний
Черчилль - один и тот же человек. Он вспоминал прежние, исполненные
неподдельного пафоса, драматические речи, в которых английский лидер превозносил
мужество и героизм советского союзника и заявлял, что дружба между двумя
странами ничем не может быть нарушена. Он вспоминал тексты посланий Черчилля
Сталину - Рузвельт обычно получал их в копиях. В них также содержались заверения
в дружбе и сотрудничестве на многие годы.
Да, между Черчиллем и Сталиным были порой разногласия и даже столкновения и в
связи с Балканами и в особенности в связи с проблемой второго фронта. Но в
основном их переписка все же велась в духе дружбы, бескомпромиссной воли к
победе над общим врагом и боевого сотрудничества.
Нынешний Черчилль скорее напоминал того, который был заклятым врагом русской
революции, яростным организатором антисоветской интервенции.
- Я думаю, - негромко начал Дэвис, - что вы несколько драматизируете ситуацию,
господин премьер-министр. Вы не считаетесь с психологией русских. Было бы
странно, если бы, принеся такие огромные жертвы во имя победы, они не захотели
воспользоваться ее результатами.
- Перестаньте! - резко, почти грубо перебил Дэвиса Черчилль. - Сколько времени
вы провели среди русских? Не слишком ли вы прониклись их психологией?
Этот выпад возмутил Дэвиса.
- Да, господин премьер-министр, - сдержанно, но твердо ответил он, - я
действительно был послом в Москве в течение двух предвоенных лет. И не жалею об
этом. Как не жалею о другом: именно тогда я пришел к выводу, что Великобритания
и Франция совершают огромную ошибку, пытаясь умиротворить Гитлера...
- К этой ошибке я, как известно, не причастен, - прервал его Черчилль.
- Я был прав и тогда, - пропуская мимо ушей слова Черчилля, продолжал Дэвис, -
когда через два дня после нападения Гитлера на Россию публично утверждал, что
мир будет удивлен сопротивлением, которое окажут русские.
- Я всегда воздавал должное храбрости и мужеству русских, - вставил Черчилль.
- Когда английские и американские газеты стали кричать, - продолжал Дэвис, -
что, разгромив Германию, Россия захочет поработить Европу, я утверждал, что это
неверно и что Советы вовсе не намерены навязывать свою волю другим странам...
- Послушайте, мистер Дэвис, - вынимая изо рта снова погасшую сигару, со злой
усмешкой произнес Черчилль, - кто вас послал ко мне? Президент Соединенных
Штатов или Сталин?
- Премьер-министр шутит, - нахмурившись, сказал Дэвис.
- Да, разумеется. Тем не менее не могу скрыть своего разочарования. Вы,
несомненно, недооцениваете тот факт, что Европа стоит на грани катастрофы.
- Я не стал бы употреблять это слово, - пожимая плечами, ответил Дэвис, - хотя
отдаю себе отчет в том, что русские и мы несколько по-разному относимся к
проблемам послевоенной Европы. Кроме того, если говорить откровенно, у Сталина
есть причины относиться к некоторым нашим шагам с недоверием. Это тоже надо
учитывать.
- Мы честно помогали ему, - с несколько наигранной обидой возразил Черчилль.
- Не всегда, сэр. Вспомните хотя бы, сколько времени русским пришлось настаивать
на открытии второго фронта. Можете не сомневаться, они весьма реально ощущали
его отсутствие, когда немцы угрожали Москве, Ленинграду, Сталинграду или
бакинским нефтяным промыслам... Вы, господин премьер-министр, упомянули о Польше.
Я думаю, что в Ялте Сталин вряд ли был удовлетворен нашей позицией по отношению
к этой стране. Ведь если бы не советские победы, ее вообще не существовало бы на
географической карте. Сталин, видимо, не понимает, почему мы не хотим признать,
что польская проблема имеет для Советов жизненно важное значение. Ведь сам он в
свое время наверняка не слишком охотно, но все же пошел на признание Виши в
Африке, Бадольо и короля в Италии, а также на доминирующую роль Англии в Греции.
- Я - реалист, - прервал Дэвиса Черчилль, - и вижу вещи такими, каковы они есть.
- Но вы не можете забыть, сэр, что в тысяча девятьсот сорок втором году сами
заключили со Сталиным двадцатилетний договор. Стороны, подписавшие его,
исключали возможность сепаратного мира и обязывались сотрудничать не только в
годы войны, но и в послевоенное время. Теперь это время настало, не так ли, сэр?
Боюсь, что вы рискуете разрушить здание, которое с таким трудом сами же
создавали. В годы войны, когда вам казалось, что Сталин проявляет излишнюю
подозрительность вы отправлялись в Кремль, чтобы восстановить доверие.
- Мне надоело ублажать Сталина! - воскликнул Черчилль, раскуривая погасшую
сигару. - В конце концов, я тоже могу напомнить ему о том времени, когда Англия
сражалась с Гитлером один на один...
- Простите за откровенность, сэр, в этом случае Сталин может вспомнить первые
годы после Октябрьской революции...
- Это далекое прошлое! - Черчилль пренебрежительно махнул рукой.
- У русских, - продолжал Дэвис, - немало поводов проявлять подозрительность и
теперь. Я имею в виду наши секретные переговоры в Швейцарии. Сталин о них знает.
Думаю, что он весьма чувствителен также и к тому, что англо-американские войска
продвинулись далеко за пределы согласованных зон оккупации. Не будем забывать и
о Польше. Словом, русские смогли бы предъявить нам достаточно длинный счет.
- Я выброшу его в корзину! - выхватывая изо рта сигару, воскликнул Черчилль.
Дэвис снова пожал плечами. Наступило молчание.
Черчилль перегнулся к столику на колесах, стоявшему возле его кресла, налил себе
виски и, не разбавляя его сделал большой глоток. Затем кивнул Дэвису, приглашая
его сделать то же самое.
Американец сидел молча.
"Почему Трумэн послал в Лондон именно меня? - размышлял он. - Видимо, это так же
не случайно, как и то, что через несколько дней в Москву должен вылететь
Гопкинс. Этот человек всегда был для Сталина выразителем доброй воли покойного
...Закладка в соц.сетях
