Жанр: Драма
Mury Jerycha
...ем правления, директор, отвечавший за
сбыт, сострил, чю завод игрушек спасет ребенок. Сянос, казалось, разделял
это мнение. Истолковав его, однако, по-иному. Он женился. Мечтал о
потомстве. Сам он уже так давно готовился к своей серьезной роли, что
позабыл, чем забав-ияются в детстве.
Ему хотелось приглядеться к этому по возможности поближе.
Для Метки он был хорошей партией. Ее отец, высокопоставленный чиновник
в министерстве просвещения, торопливо шел к пенсии. Больной, желчный,
скрытый -правда, не очень искусно! - -эндек. Ничто нс могло спасти его от
отправки на отдых. А значит, нечего было тянуть, когда Сянос сделал
предложение. У Метки наверняка времени впереди оставалось немало. У отца
не оставалось вовсе. Венчал их кардинал. Департаменту по делам
вероисповеданий устроить это для директора завода было делом пустячным.
Министерские автомобили, швейцары, множество поблажек, которых они
добились через министерство, и торжество приобрело блеск. Хотя завтрашний
день мог оказаться совсем серым. И старик, обычно такой невозмутимый,
плакал, растроганный свадьбой дочери. Пригодилось и уважение к своей
должности, к чему не без труда удалось ему приучить людей.
Теперь он передавал его в другие руки, что куда как больше, чем отдать
Метку, вмиг терял их обоих, выпестованных всем сердцем, так заботливо.
Сянос обнял его, гордый женой, довольный, что и свадьба вышла
великолепная. Это-то ему и нужно было, чтобы подняться над собственной
семьей. Он хотел порвать с ней, отодвинуть от себя, занять сердце
кем-нибудь еще. Он давно пришел к мысли, что нет иного способа развязаться
со своей семьей, как только найти другую. Он и завел ее. Теперь Сянос
обрел покой. Свои не могли часто посещать его. Ему нетрудно было
выставлять их вон. Обирать себя он не давал. Благодаря жене дом его стал
для них почти чужим. Он смеялся. "Женитьба-отличная идея", - повторял без
конца. Ко всему прочему Метка была так красива! Ее тоже радовало, что у
нее есть дом. И может, дом этот, эта радость, что он их, притупили их
бдительность. Если бы случай оторвал их от него навсегда, они стали бы
друг для друга чем-то большим, не исключено даже, что всем.
Вдобавок Сянос в те же самые дни, когда он связал свою судьбу с Меткой,
вступил и еще в один союз. С заводом. Самое плохое, что это совпало по
времени. Он готов был поклясться, что днем на заводе думал о Метке,
правда, ночью он чаще думал о заводе.
Не потому, что завод был ему ближе, но потому, что с Меткой, полагал
он, все улажено, а с заводом-нет.
А между тем и с Меткой, и с заводом дело обстояло одинаково. Он должен
был их обоих сохранить, подкрепить собой, развивать. Только вот заводу,
это было видно невооруженным глазом, срочно требовалась мужская рука.
Метка могла подождать. Сянос порой отдавал себе отчет в том, что голова
его занята не ею, а какой прок Метке от его туловища с головой, вроде бы
отсеченной! Он возвращался пораньше. Но все, что у него было сказать, он
выговаривал на заводе. Он добился, что его полюбили, столь же быстро дал
возможность оценить себя, а потому не искал дома ни похвал, ни восторгов.
И в этом отношении завода ему хватало. Именно с помощью постепенных
усовершенствований он сумел укрепить его. Он переменил в фирме все, но
ничего не делал одним махом. Никто в подобном случае не решился бы уволить
меньше людей. Часть прежнего персонала осталась и при новом руководстве
просто благодаря своему возрасту. Сянос мирился с этим, но в душе
рассчитывал, что они скоро перемрут. Некоторым даже удалось оправдать его
расчеты; от их семей он узнавал, как сильно страдали они перед смертью
оттого, что уходят, когда завод начинает вставать на ноги. Один, уже
занеся ногу на порог того света, извинялся перед Сяносом от своего имени и
от имени всей старой гвардии за то, что в такой момент они покидают его.
Сянос выслушивал подобные слова со всей серьезностью. Он многое сделал бы,
чтобы ускорить выздоровление фирмы, но из средств, которые могли этому
способствовать, он исключал те, что ущемляют интересы людей старых. На
места старых он брал самых молодых, которых только можно было найти в
Варшаве. И не из-за каких-нибудь предрассудков. Молодые обладали прежде
всего тем достоинством, что их можно было заменить, если они не выказывали
иных достоинств. Но в этом наборе, который ни в малейшей степени не был
выбором, Сяносу сопутствовало счастье. Когда образовывалось свободное
место, он легко соглашался, довольствуясь простой рекомендацией, ибо
полагал, что одинаково некрасиво было и выбрасывать вон старых, и не
предоставлять шансы молодым. Оказалось, что во всем этом судьба держала в
мыслях прежде всего его собственный шанс.
Фирма дедов и внуков, в которой не осталось ни одного человека под
сорок, быстро шла в гору. Наверняка это не было результатом столь удачно
подобранного коллектива, но i .^лько в подобных обстоятельствах и могла
сложиться та особая атмосфера, которая воцарилась в фирме. Канули в
прошлое всякая грубость, а с нею вместе и известный тип тупой и настырной
амбициозности, свойственной возрасту, для которого солидный заработок и
власть превыше всего.
Костопольский симпатизировал Сяносу. Ему по душе были его разумный
размах в мыслях, его счастье, которого он добивался, относительно немного
отбирая у других. С какими же людьми, совсем на Сяноса не похожими,
сталкивался Костопольский в жизни. Если самому ему хотелось чем-нибудь
завладеть, с какой силой приходилось давить. А какую атаку некогда
предприняли против него! Его даже вынудили расстаться с политикой. Где
деньги, где должность, там сразу же и хищничество. А тут вдруг вовсе не
такое уж пустячное дело ведется, как в сказке.
- Столько о вас разговоров. - Лицо Сяноса приняло озабоченное
выражение, хотя услышанные им слова Костопольского согревали его сердце. -
А никто не знает, в чем ваш секрет. Ваша человечность в фирме-что это
анахронизм или музыка будущего?
Сяноса подобные вопросы ставили в тупик.
- То вы мне напоминаете о Диккенсе, а то об Уэллсе, - добавил
Костопольский.
Метка растроганно воскликнула:
- Ну что Янеку на это отвечать!
И еще раз взглянула на него своими сказочными глазами.
Конечно же, он был таким милым. Как ребенок! И она чувствовала, что при
нем, как при ребенке, нельзя на кое-какие темы говорить. А она так любила
порассуждать о проблемах пола.
Янека она стеснялась. Куда-больше, чем, к примеру, Костопольского. А
ведь он не волновал ее. Она перевела взгляд на Костопольского.
Ничегошеньки в нем нет! - утвердилась она в своем мнении.
Так что же так ломает в ней всякое сопротивление? Его зрелость?
Он наклонился к Сяносу и зашептал:
- Вы достаточно думаете о будущем?
Как это? Только о нем и думаю! Но он не так понял.
Костопольский пояснил свою мысль.
- Вы имеете в виду завод, каким он станет когда-нибудь. Вы его
развиваете. Но жизнь не всегда прямая линия. Бывают внезапные, крутые
повороты.
Голос его повис в тишине. Слова Костопольского не произвели на Сяноса
должного впечатления.
- Держимся, - Сянос искал, но так и не нашел слова поскромнее, - прима!
- проговорил он и опустил глаза.
- Знаю, знаю. - Костопольский похвалил его. - Скоро вы станете
миллионером. На ваш комнатный бильярд натыкаешься на каждом шагу.
Фантастическая идея!
Его собственная! Сяносу опять пришлось покраснеть. Несколько лет назад
он купил патент. Но чгобы^ расставить бильярд повсюду как собственность
фабрики-на такую мысль он напал не сразу. В каждом кафе, клубе, пансионе
сумел найти уголок для бильярда. Небольшой. Не более двух квадратных
метров. Перед столом счетчик для двадцатигрошовых монет. Плата ча четверть
часа игры, которой хозяин делился с заводом. А на нем и-! - ча этого так
много новых людей. Двадцать пять одних только "летучих голландцев", как
называли агентов, мехакикои, сборщиком денег. Наконец-то игрушечный эанод
мог отыграться. Не то время Костопольский выбрал, чтобы путать Сяноса.
А ему так хотелось выразить им свою симпатию! Искреннюю, А по отношению
к Метке - даже и с походом, Но что же такое хороший сонет без столь же
хороших аргументов Ноли они у нею'' Можно ;IH ему косшгп.чов.гп.ея ими''
Коси.пючьский ifiTox"ут. Не должен он Почему они нс хотят мерин" ла слоно,
'по ;i.(':w 11.4(1х11- Сам он- i! 'лом, кстяти, Костонольс^ий причнался
Метке- уе т/кает. Порой он даже обнипя'! себя и том. что. юиоря точнее,
бежит Моральное ираио ГЯ.ЕЧО на ею стороне. Так ли уж л'о верно'' Прошло
целых носемь лег как он перестал быть министром То самое нремя, когда он
из кожи лез вон, чтобы стать премьером' Затем.. пересчитав нее ступеньки
карьеры, соскользнул "низ Сегодня должность н небольшом частном балке
Он-Хирам! - бесспорный председатель самых крупных то'"яйс'п"снпых
институтов. Где он очутился. За что'' За пессимизм. За бельмо, которое
закрывало от него силы страны. За нее свое беспокойство, из-за которого он
не верил, что сами угонимся за временем. От его памятных записок
отворачивались с нсприязнью Печататься он не пытался, предчувствуя, что
наверняка зарежу! И все реже говорил и своих опасениях. Не ровен час,
попадешь еще в дом для душевнобольных. Он взрастил в себе какую-то хворь,
беспокойство, страсть к снетке, манию, что нависла какая то угроза. ЕСЛИ
страна как целое могла бы страдать неврастенией, он был бы ее выразителем.
Так говорили о нем настроенные к нему благожелательно. Нынешний премьер
определил это иначе: "Трус, вот что, достаточно одного слова-трус.
Баста. Точка. Конец!" Костопольский исследовал все, что касалось его
положения. Путь передо мной открыт-пришел он к выводу.
В мыслях он чаще всего уезжал в Аргентину. Туда и искры из Европы не
долетят. Континенты разделяет огромный вал воды.
Оказаться за ним! Костопольский не думал, что будет потом.
Увильнуть-вот единственное, чего он страстно хотел. Он еще раз обвел
взглядом лицо Метки, затем Сяноса. Ему так хотелось дать им хороший совет.
Они никак не могли его понять! Даже если в известной мере они и последуют
за ним, то не потому, что он их убедил, а из суеверия или на всякий
случай. Он уже чувствовал, что улыбка, которая то и дело пробегает по
толстым губам Сяноса, вызвана тем, что у него такое серьезное выражение
лица. Он не хотел менять его. Им завладел страх, непереносимые жизненные
трудности, с которыми он столкнулся, подточили его спокойствие. Его
бросало в дрожь от ужаса, что вдруг что-то случится и он не Успеет.
Неужели же он, который все предвидел, он, который предостерегал Сяносов,
позволит в последний момент застать себя врасплох?
- Пока хорошая погода! - прошептал он. - Вы держитесь великолепно. Дай
вам бог подольше так. - Вдруг он несколько раз топнул ногой, но ковер
приглушил звук. - Но почва, почва, - зашипел он. - Вы отдаете себе отчет,
на какой почве!
Сянос веселился, но сумел скрыть это. Костопольский скорее раздразнил
его, чем напугал. Агенты, которые объезжали приграничные области,
случалось, возвращались с такими же глу постями.
- Война? - спросил он.
Толпы, приманенные бильярдами Сяноса, оставляют кии, чтобы освободить
руки для винтовок. Такое когда нибудь должно наступить, как смерть. Но
Сятюс никак не мог себе представить, что и то и другое может коснуться его
самого. Монеты в двадцать грошей, круглые, словно кровяные шарики,
серебряной рекой отовсюду стекались в его конторы. Наверняка воды в этих
реках со временем поубавится, может, они и пересохнут, по ведь не теперь
же. Мяса, цвета, сил должно набрать его дело, еще не растаяли все долги,
счета в банках не обросли жирком. Успех пока лишь латал старые дыры, через
месяп^другой будет пройден рубеж, когда Сянос сможет выровнять положение и
начнет подниматься вверх на чистых прибьыях. Разве он все так хорошо
отладил затем, чтобы бросать дело? Это, казалось Сяносу, мало соотносилось
с действительностью. Камень катится под гору, чтобы вдруг остановиться.
Как?
Костопольский, по-видимому, тоже исключал подобную возможность.
- Война! - Он чуть вытянул губы, тихо дунул и, как мог категоричнее,
покачал головой. Нет! Война, нет! Но и это его вовсе не радовало. Ибо,
говоря так, он отнюдь не имел в виду, что будет мир. Он знал великое
множество вариантов. Отбросил самый кровавый. Но и остальные розовыми не
назовешь.
- Здесь что-то произойдет. - Костопольский огляделся по сторонам. -
Давление в мире растет, вот-вот оно достигнет такого уровня, что нынешний
порядок вещей лопнет. Все решат гигантские мобилизации и непосредственно
после них мирная конференция. Нынешние достижения статистики,
существование различных методов интегрального исчисления позволят людям
тотчас же приступить к подведению баланса. Поля сражений-это ведь не
единственно возможные счеты.
Сянос спросил:
- И вы полагаете, что мы не смогли бы подсчитать как надо?
Костопольский проглотил слюну. Прикрыл глаза. Гражданское мужество,
которое он сумел воспитать в себе, обошлось ему очень дорого. И он
наслаждался вкусом его плодов.
- Сегодня нет. - Слова эти он произнес очень выразительно.
Значит, завтра-да! Сянос облегченно вздохнул. Всякую вещь он всегда
трактовал так, чтобы это выходило ему на пользу. Он не любил разговоров о
духах, как не любил и пессимистов. В конце концов, не было случая, чтобы
мир не справился с каким-нибудь несчастьем. Человек, если он очень хочет,
тоже справится.
- Сегодня-вполне определенно нет. - Костопольский смело не оставлял
настоящему никаких шансов, ибо выхода не видел. - Труднее всего как раз
помнить, что мы живем сегодня.
Он глубоко вздохнул. Сам начал. Значит, должен и кончить!
- А между тем все то, о чем я говорил, может случиться вот-вот.
Неожиданный наплыв каких-нибудь новых государств, новых границ либо резкий
возврат к старым. Эти перемены приведут к еще более серьезным. Нации,
культура, политика отойдут на второй план. Явится новый Христос. На сей
раз ради решения не нравственных проблем, а экономических. И двинется на
все густо населенные континенты со своими проблемами.
Христом этим не будет никто из тех, кого вы знаете. Когда есть сила,
необходимо лишь вдохновение. И опять окажется верной мысль, что богатым
трудней попасть в новый рай, чем верблюду пройти в игольное ушко. Дай бог,
чтобы мы сами передали в общие руки то, что у нас есть. Надо при этом
помнить, что время, в которое мы живем, - это не время уговоров. Возможно,
придется поддаться принуждению. Вопреки желанию. Вопреки выгоде и
убеждениям. Я решил быть начеку.
Сянос хорошо умел считать собственные деньги, но, когда речь заходила о
великих проблемах, эгоизм его испарялся. Он не раз думал, что у учителя,
который бы принес миру экономическое спасение, он стал бы первым учеником.
Так вот он какой, Костопольский! - вздохнул Сянос. Он его уважал. И потому
встревожился.
- Действительно, готовиться надо, но как-то иначе! - наставлял Сянос
мягким тоном, стыдясь того, что мысль, которую он намеревался высказать,
обличит в нем человека благородного. - Надо учиться ожидать того, что
принесет с собой новая эпоха, запасшись доброй волей и сочувствием к людям.
Костопольский отер лоб. Пятьдесят лет не пустяк, напомнил он себе. Тут
уж о мире знаешь кое-что другое. Сянос щенок!
- Ах так! Запасшись доброй волей! - Повторил он то ли с сожалением, то
ли с иронией, трудно это было понять, да он и сам не знал. - Безопасности
это не обеспечит. Вы уж мне поверьте. Я-то в обстановке разбираюсь. Может,
несколько нас таких. Может, я один.
А Сяносу рисовалась в воображении картина, рожденная метафорой
Костопольского. Новое евангелие! Экономический спаситель! Первого заботило
добро духовное, второгоматериальное. И голова у него шла кругом от таких
мыслей. А кем будет Костопольский? Одним из фарисеев. Книжников, которые
не захотели приблизиться. Опасаясь за свой авторитет.
Боясь, что мудрость их подешевеет. Все знания обесценятся.
Отречься от урожая всей жизни? Наверняка легче отказаться от обычного
богатства, смиренно опустил голову Сянос, нежели от плодов размышлений.
Костопольский тоже наклонился. Зашептал:
- Вам надо застраховаться. Вам и вашей жене. - Он вытянул руки, нащупал
плечо Сяноса, потом ладонь Метки. Так и держал их обоих. Затем вдруг
отпустил. Беспокойно похлопал себя по жилету. Стал судорожно рыться в
карманах. Он, видно, все перепутал, так как был во фраке. Потерял? Этого
он не любил.
Ему сделалось жарко. Просунул два пальца под воротник, он резал ему
шею. И удивил тем Метку. Медальон он нам покажет или что? Тут он вспомнил,
что переложил это в бумажник.
- Запас доброй воли. Да, да, - бормотал он, копаясь в бумажнике. - Но
прежде всего: запас, - он показал большую, с часы, только потоньше, рыжую
монету, - золота!
Он не обратил внимания на то, что Метке хотелось рассмотреть ее. Сунул
монету в карман брюк. Вскочил. Он хоть и подумал о массе иностранной
валюты, которую собрал, но мысль эта его не порадовала. Костопольского
поразило, как тяжко бывает человеку, который не видит для себя иного
выхода, кроме как в любви.
Тужицкий улыбался во весь свой огромный рот, выставляя напоказ
клавиатуру ровненьких зубов. Еще разгоряченный, не остывший, опасаясь, что
запах духов Товитки-а он весь им был пропитан-вьщаст правду, а цвет губ,
которым он был обязан поцелуям, губной помаде и попыткам стереть ее,
доскажет остальное, Тужицкий старался вовсю, надеясь, что люди не смогут
оторвать взоров от этой белизны. Возбуждение все не проходило, его
удивляло, что он никак не может прийти в себя, злился, словно на кушанье,
которое, как ни тронешь, все обжигает, не видел облегчения, мысленно
уносясь в ближайшее будущее. Ведь одно наслаждение подумать о том, что
завтра, а вернее, послезавтра, в начале седьмого, он окажется, тут нет
никаких сомнений, в постели с Товиткой; но Тужицкий был зол.
Ему неслыханно везло с женщинами, но и после первого раза со всеми без
исключения, как он говорил, дело сразу же приобретало для него дурной
оборот!
- Не понимаю, - поражался он, - других женщины почему-то так не держат.
Как об избавлении мечтаешь о том, чтобы уйти, и, - он разводил руками, -
нельзя!
- Долго? - спрашивал его кто-нибудь и сам же подсказывал: - Месяц, два?
- Ну! - восклицал Тужицкий таким тоном, будто говорил, чего вы еще
хотите. - Это муки-мученические, - повторял он. - Я на другой день готов
улизнуть, но, увы, в течение шестидесяти дней отрабатываю то, что натворил
за один.
- И всегда так? - удивилась Кристина, которой он плакался на свою
судьбу.
- Нет! Иногда мне удается порвать раньше. - Но с Товиткой и не
помечтаешь о сокращенном сроке.
Он чувствовал, что Болдажевская относится к тому типу женщин, которые с
ребенком на руках приходят к костелу, когда бывший их любовник венчается.
А семейство князей Ал1"брехтов через несколько дней возвращается в
Варшаву. Он побледнел. И впрямь беда может случиться!
Бишета Штемлер, которая считала своим святым долгом просвещать юных
подружек, знакомя их с важными гостями, позвала хрупкую, стройную,
светлоглазую барышню, посадила ее подле Тужицкого.
- Вы знакомы? - спросила она. - Граф Проспер Тужицкий! - Потом
пристально взглянула в глаза девушки. - А это, - пояснила она, - моя
подруга. Мина Зайончковская.
Он позволил ей с минуту безмолвно разглядывать себя. А сам, словно на
приеме у окулиста, водил глазами по сторонам.
Наконец мягко посмотрел на Мину, широко улыбнулся, умудрившись тем не
менее придать лицу серьезное выражение.
- Вы вместе ходили в школу? - Он поднял глаза к потолку, словно что-то
припоминал, сопоставлял какие-то факты, о чем-то раздумывал.
Ему было скучно. Но не затем позвала Бишета Мину. Так можно
представлять Тужицкого кому-нибудь, кто о нем что-то знает. Но не
Зайончковской, готовой отнестись к нему лишь как к интересному мужчине.
Красавец! Да. Но это лишь одно из его достоинств. Пойдем дальше.
- Граф Тужицкий, - сказала она, - вы принадлежите к одной из самых
родовитых семей. Вы кавалер Мальтийского ордена.
Расскажите что-нибудь об этом. Вы так чудесно это делаете.
Тужицкий молчал. Не от волнения. Каждый раз, когда ему доводилось
предстать перед какой-нибудь хорошенькой девушкой во всем великолепии
своей семейной славы, он непременно испытывал страх. Вызовешь ее восторг и
попадешься в сети.
Опять нависнет опасность. Вляпаешься так, что будешь обязан жениться.
Вот он, весь ужас жизни.
- Пожалуйста! Может, о том кастеляне, основателе храма в Новолеске.
Разве утаишь? Нужно рассказывать. Есть о ком. Время, человеческая
глупость, зависть, пытающаяся навести тень на величие Тужицких. Злой дух
современности, стремящийся всех остричь под одну гребенку, подтачивает
деяния столетий. Клеймить мало. Всей своей жизнью Тужицкий противился
этому. Из первых денег заплатил за право быть кавалером Мальтийского
ордена. Переехал из деревни в Варшаву. Нанял в старом дворце
шестикомнагную квартиру под семейный музей. Перевез из деревни старые
ценности. Рукописи, портреты, королевские подарки. Немного этого было! И
он принялся рассылать письма.
Терзал родственников, торопил с поисками, втягивал в дело антикваров.
Скоро понял: самому не справиться. Секретарь? Нет, он не банкир шт
высокопоставленный чиновник. Держать в доме 1шсаря может лишь человек с
мизерными, современными потребностями. Ему, Тужицкому, будут писать
историю!
Кто? Только не через знакомых! Он мучил людей лишь тогда, когда что-то
уже сделал, может, оттого до поры до времени умел быть таким скрытным. В
данном случае эта его черта помогла решить проблему вполне удачно. С
помощью университета.
Профессор рекомендовал ему своего молодого ассистента, который за
двести злотых в месяц согласился составить хронику семьи Тужицких. Спустя
год, ушедший на сбор исходных материалов, выяснилось, что можно составить
том в тысячу страниц.
Большую их часть молодой ученый предназначал для воссоздания
исторического фона. Но дело до этого еще не дошло, и пока Тужицкий
довольствовался крохами. Отсюда и скрашенные его исторической эрудицией
семейные рассказы. Он обожал эти подробности. Над прошлым своего рода он
размышлял, знакомясь с его хроникой, и впадал во все большую растерянность.
Величие и упадок! Величием было происхождение, упадкоммезальянсы. Они
подкарауливали на каждом шагу. Этот род, с горечью разглядывал Тужицкий
генеалогическое дерево, неудачно женился. Чуть ли не со слезами на глазах
он кричал летописцу:
- Даже в раю, где у него была только Ева, Адам, будь он Тужицким,
наверняка женился бы в конце концов на какой-нибудь обезьяне.
Потом склонялся над таблицами. Размышлял над тем, что принесло ему
время по материнской линии.
- Есть! - говорил он о бабках. - Есть, - повторял он и, нерешительно
потирая друг о друга пальцы, выражал мнение, что бабки сказали надвое. -
Есть! - убеждался он. - Как тут скажешь, что их нет! - Но какие
неинтересные.
Он считал моменты взлетов, увековеченные на древе. Немного. И его
охватывала злость. Смотрите. На боковых ветвях куча девиц Тужицких,
которые так и не соскочили с них замуж.
Хо-хо-хо! - думал он. С кем бы они только не породнили его! И проклинал
их всех-много их было в прошлом-скопом. Глупые привереды! А все-таки это
был род!
- Полностью фамилия моя звучит так, - начал он свою лекцию. -
Шпитальник Падалица Тужицкий. Самая старая ее часть-в середине.
Падалица-это и герб, и родовой девиз, и первая наша фамилия. Предания
по-разному объясняют этимологию этого слова. Пекосинский,
Быстронь'[Францишек Ксаверий Пекосинский (1844-1906)-историк и
историограф, занимавшийся проблемами происхождения и развития рыцарства в
Польше, Ян Быстронь (1860-1902)-языковед и филолог.], а также изыскания,
которые сейчас совместно с Варшавским университетом ведутся под моим
руководством, говорят в пользу так называемого пястовского тезиса. Ибо
наука, касаясь истоков нашего рода, склоняется к трем вариантам
объяснения. Во-первых, нас выводят от Мешко, товарища Болеслава Храброго,
который будто бы на пузе прополз под какими-то оборонительными воротами во
время похода на Киев. С тех пор и стали называть его Падальцем.
Прозвище это якобы унаследовала от него единственная его дочь.
А от нее, дескать, и ее потомки. Вздор!
Он взглянул на барышень. Обе слушали его внимательно. Он говорил
серьезно. Воскрешал ужасно давние события. А при этом оставался частичкой
одного из них. Они ни в малейшей мере не сумели разделить его возмущения,
которое заставило его содрогнуться при воспоминании об ошибочной гипотезе.
Их ошеломил сам факт, что история вообще знается с Тужицким. Он продолжал
объяснять:
- Несецкий2 [2 Каспер Несецкий (1682-1744)-иезуит, занимавшийся
генеалогией польских родов, автор четырехтомного Гербовника "Польская
корона" (1728-1743).], а поверив ему, и Золотая Книга Шляхты повторяют имя
того же самого Мешко, однако оговариваются, что сам он носит фамилию
Падалица, а не его дочь. А отсюда выводят, что, будучи бедного рода, он
собирал на полях, лежащих под паром, хлебные колосья, выросшие из зерен,
осыпавшихся в предыдущий год. Такие кустики самосева и до сих пор называют
в деревнях падалицей. Это и сбило с толку историков. А ведь Длугош3 [3 Ян
Длугош (1415-1480)-историк и дипломат, автор первой "Истории Польши"
("Histolia Polcnica"), где дал описание польских гербов.], делая разного
рода предположения относительно моего предка, одно утверждает со всей
определенностью-что тот при жизни сколотил значительное состояние. На
этих-то колосках?
Он рассмеялся, иронично и высокомерно.
- Падалица! - Мысли его обратились к прошлому. Потому вдруг четким
голосом, как над колодцем, когда вслушиваются, далеко ли дно, повторил еще
раз это слово. - Вам это ни о чем не говорит? Вы его впервые слышите? А
есть ведь и третье значение. - Он снисходительно предупредил, что и с ним
познакомит. - Пожалуйста!
Сколько бы он ни повторял его, каждый раз сердце его сжималось.
- Падалица? Что-то, что падает, само сеется, отсюда внебрачный ребенок,
бастард. - Радость, которую он испытывал в этот миг, омрачала ему близость
...Закладка в соц.сетях
