Жанр: Драма
Mury Jerycha
...й по голове.
Чатковский решил, что момент сейчас самый подходящий.
Замахал рукой и, выделяя каждое слово, проговорил:
- Все зависит, от кого!
Говорек засуетился и, словно догадавшись, о чем речь, крикнул, будто
сделал открытие:
- Так вот оно что!
А Дылонг откинулся на спинку стула. Посерьезнел, весь подобрался, будто
ему достался трудный вопрос на экзамене.
Ответ был ему по силам. Надо только сложить вместе все его части. Хитра
их уловка, одному, без точки опоры, отдаться на милость памяти, причуд
мысли.
- Сейчас, сейчас! - попросил он минуту тишины. Подробности потом! Тут
ведь речь идет, рассуждал он сам с собой, о самом принципе этой, что тут
много говорить, провокации, чреватой огромным риском для Папары,
провокации, в которой Папаре отводилась роль приманки. Хорошо ли это? -
Просто бенефис, да и только, - буркнул он, поморщившись.
Чатковский разозлился. Нюх у него был отличный. Не согласится! Но
Дылонг ничего еще не решил. Он пытался пошире взглянуть на дело. По
ступенькам поднимался и поднимался все выше, он пошел бы на все, однако
опасался, стоит ли втягивать в акцию самого Папару. Папара не должен
играть! Вождь-слово, у которого нет пассивной грани. Так как же
использовать его в подобной роли?
- Ты так красиво говорил о вожде, но, выходит, не очень-то ясно
представляешь себе, чем должен быть Папара, - наставительно начал Говорек.
- Для тебя он немного римский папа, немного главнокомандующий, а не вождь.
Вождь потому и вождь, что он ведет за собой, тащит, он в первом ряду, он
похож на любого другого солдата, только самый лучший. Вождь-это не
профессионализм, не какое-нибудь чертовски усердное умение руководить,
какого нет ни у кого! Фош был типичный главнокомандующий, собаку в своем
деле съел. В этом отношении у вождя может и маковой росинки во рту не
быть. Его мудрость не от мира сего. Но он и не папа, который словно центр
круга. Все к нему сбегается, все вертится вокруг него. А он ни с места. Ты
бы Папаре запретил даже пальцем шевельнуть.
Дылонг огрызнулся:
- А ты обошелся с ним еще чище. С этой акцией, что это должно было
быть? - резко спросил он.
- Должно было? - удивился Говорек. - Ничего он еще, по существу, не
знает. С первых же слов проект ему не понравился.
Он его тут же перечеркнул. И уже заявляет при этом-должно было! А я
тебе говорю, будет.
- Логики побольше, - окрысился в ответ Дылонг. - Без меня у вас ничего
не выйдет. Вы меня сюда и зазвали затем, чтобы достать людей. Если я не
соглашусь, так и делу конец!
- Да нет же! - стал растолковывать Чатковский. - Ты сначала послушай.
Папара на публике показывается редко. Все больше сидит в помещении партии,
куда никто из его врагов и не попытается прорваться, да еще в
университете, где крутится довольно много его сторонников. Но скоро
перестанут крутиться.
Каникулы! А Папара все равно будет бывать там в связи с выдвижением
своей кандидатуры. Он взял дежурство на кафедре!
Если коммунисты захотят напасть на него, то именно сейчас.
Они смело могут рассчитывать, что хозяева положения-они.
Все выглядело бы весьма правдоподобно.
Планирование акции усыпило в Дылонге моралиста и политика. В нем
пробудился стратег.
- А куда ты наших людей поставишь?
Чатковский принялся объяснять, оживленно жестикулируя.
- Двери аудитории выходят на лестничную клетку, таков путь Папары.
Именно там он пойдет, а как дежурныйпоследним. Тут-то к нему и пристанут.
Вроде бы никто там ему помочь и не сможет. Если сообразят, закроют на
засов двери во двор. И будут сидеть себе с Папарой на лестничной клетке,
запертой со всех сторон, сколько душе угодно. Могут с ним преспокойно
разделаться. Сверху нет никого, а если кто во дворе что пронюхает, начнет
с того, что попытается проникнуть через входную дверь, а у них там, по
другую сторону лестничной клетки, окно. Выпрыгнут в университетский сад,
только их и видели.
- Ну хорошо, это они, - второй раз о том же самом спросил Дылонг. - А
мы?
- А мы! - Чатковский рассмеялся. - А мы! - В душе Дылонг уже был с ними.
- Что ты ржешь, - не сдержался Дылонг. - Говори!
- А мы, - и Чатковский снова улыбнулся, - отделаем их как следует. Но
сперва! Все помните ту лестничную клетку?
Кристина поспешила сказать, что она не помнит.
- Только вы одна! - пренебрежительно заметил Чатковский. - Не беда!
Женщин там не будет, ни одной. Так вот, - и он обратился к мужчинам, -
сколько дверей на той лестничной клетке? Во двор, это одна, - стал считать
он, - в аудиторию вторая. И все?
Вопрос предназначался Дылонгу. До него начало доходить.
- Нет! - вспомнил он наконец. - Там еще одна есть, на площадке подле
окна, которое ты им оставляешь, чтобы у них было откуда прыгать.
- Браво! - похвалил Дылонга Говорек.
Дылонг, казалось, и забыл все свои возражения.
- Она, правда, забита.
Веско, неторопливо, весело Чатковский выложил самое главное:
- Вот и не забита! - А потом скороговоркой, спеша все разъяснить: - Вы
вообще-то знаете, что это за дверь?
Нет, Дылонг этого не помнил.
- Ты был когда-нибудь на факультете классической философии?
- А! - обрадовался Дылонг. - Ну конечно же. Маленькая приемная перед
кабинетом профессора.
- Вот-вот! - И Чатковский ткнул пальцем в сторону Дылонга, словно
указывая всем на источник истины. Затем принялся рассказывать: - Несколько
дней назад я ждал профессора. И чтобы меня никто не опередил, не в зале, а
в приемной, даже не сидя, а стоя, стула там нет. Стою, стену подпираю.
Вижу, что-то белеет. Пододвигаюсь к двери. К той самой. Слышу, шаги за нею.
Догадываюсь, там должна быть лестница. Идет кто-то. Слышу разговор. Два
типа каких-то. Один хромой, ногу вроде бы волочит, шаги какие-то неровные.
Еле тащатся, болтают. "Все о нас понимаю. Ничего туч для меня нового. Сам
в Германии на жуткие вещи насмотрелся, - говорит один. - Вот что меня
только поражает: как это молодые польские фашисты одновременно мш -ут быть
и такими правоверными католиками". А другой, судя по голосу желторотый,
сопляк, в ответ ни больше, ни меньше речь закатил:
"Я бы этого их Папару как собаку разделал. И всех ему подобных. Всех
будущих вождей. И дело в шляпе. Сегодня они для многих посмешище, но
справиться с ними можно только сегодня. Через год он уже не будет смешон,
до него не доберешься, а через два-не ты до него, а он до тебя доберется!
Государство внимания не обращает на эти сорняки. А потом будет уже
слишком поздно. Сегодня до Папары еще дотянешься!"
Когда они стали удаляться, а голоса их стихать, я навалился на ту
дверь, хотел послушать, что дальше. И понял, какая же она слабенькая. На
одной скобе держится. Говорю вам, труха! Тут профессор: "Вы ко мне?
Пожалуйте!" Через минуту выхожу от него. Помчался через двор, влетаю в
соседнюю аудиторию, куда и ведет эта лестница. Там как раз и дежурит
Папара. Его нет. А вообще-то есть кто? Заглядываю в их читалку. Человек
двадцать.
К кому прицепиться? К колченогому. Вижу, знакомый студент.
Спрашиваю, нет ли тут кого-нибудь хромого. Не знает! А кто сюда пришел
четверть часа назад? Все. Как раз к открытию. Ищи ветра в поле! Одно
только-выходя, я еще раз оглядел эту забитую дверь со стороны лестничной
клетки. Держится она на честном слове.
- Да-а-а! - глубоко задумавшись, протянул Дылонг. - Действительно! -
размышлял он. - Если такое должно случиться с Папарой, то именно там. А
эти двое, знаешь о них что-нибудь, что по этому поводу думаешь, это что,
пусть и самый предварительный, но план или так, случайная мысль?
Чатковский крикнул в ответ:
- Конечно же, больше! Желание, страсть, ясная воля. Для нас этого
должно быть достаточно. Идею пьесы они выдвинули, а если у них нет автора,
то мы его заменим и сыграем, что им хочется, только вот сцену выберем
сами. И режиссура будет наша!
Кристина бросила взгляд на часы. Самое позднее через четверть часа
придет Ельский. Днем он вернулся в Варшаву и навязался прийти сегодня. У
него было что ей порассказать.
Познакомился с ее отцом. Провел вечер с Черским. А как же!
Уйма интересных разговоров. Ему хотелось повидаться с Кристиной как
можно скорее. Все одни только предлоги! С пустыми руками, без новостей и
приключений, он все равно рвался бы к ней. Ну а тем более раз у него,
кажется, есть чем похвастаться.
Кристина отодвигала его на вечер, попозднее. Он сказал: "Приду немного
пораньше". Ельский частенько объявлялся, даже не позвонив предварительно
по телефону. Нередко натыкался тут на товарищей Кристины по организации.
Так случилось с молодым Сачем, который принял Ельского за одного из своих.
Так случалось с Чатковским, который считал Ельского человеком, очарованным
движением, но пребывающим в нерешительности, отдаться ему или нет. "Не
говорите при мне о ваших секретах", - просил он. Ельскому отвечали, что
ему доверяют. Считая его своим, галантно повторяли: "Мы знаем, вы нас не
предадите!"
"Но из-за ваших секретов, - возражал он, - я предаю порядок, которому
присягал. Не забывайте, я на государственной службе".
"Не придавайте государству больше значения, чем оно вам!" - смеялся
Говорек. А Чатковский успокаивал его: "Вы не первый чиновник в партийных
списках. Прекрасный материал, который умеет держать язык за зубами.
Секретные дела ему не в новинку". Ельского подобный тон раздражал. Ему
хотелось побольше разузнать о движении, и он опасался сделать неверный
шаг. Ельский ценил тот факт, что благодаря Кристине мог наблюдать за ними
прямо в гостиной. В этом он отдавал себе отчет. И все же ему хотелось
вытащить оттуда Кристину.
Теоретически? И на практике тоже. Он несколько раз основательно говорил
с нею об этом.
- Не думаю, что вы долго останетесь у Папары! Ну какая вообще это для
вас работа! Вы даже не знаете, как она вам вредит! - Порой столь пылкие
советы растапливали оковы светских условностей. - Одно дело-быть хозяйкой
политического салона, - поучал он, - другое-клуба.
- Почему, - спрашивала Кристина, - опаснее?
- Об этом я и не говорю даже, - воспользовавшись случаем, он отдал
должное собственной сдержанности, - хотя и умираю от страха за вас. Всякий
день вас могут отколошматить. А арест! - вздохнул он и простонал: - Боже
ты мой!
- Вы говорите, словно самая обыкновенная тетушка! - возмутилась
Кристина. - Вы еще скажете, не к лицу!
- Да нет же! - закричал он. - Тетка сказала бы "не к лицу"
про ваши взгляды, а я про работу. Разве она вас не шокирует? - И он
взглянул на Кристину с глубочайшим сочувствием.
И тут она набросилась на него с новым аргументом.
- Знаете ли вы, что мне за нее платят? - Получала она сущие гроши, но
твердила, что это много, если взамен не надо просиживать восемь часов в
день, как на службе, и можно делать, что поручено, когда сама захочешь.
- Если бы я бьш уверен, что вам будет хорошо на какомнибудь порядочном
месте, - восклицал Ельский, - я уж точно подыскал бы вам что-нибудь.
- Вот и чудесно! - Она хлопала в ладоши, но он прекрасно знал, что ни
одно его предложение не подойдет, поскольку она станет привередничать. Это
место плохо, там работают одни идиотки, то-слишком много денег уйдет на
трамвай, третье не подойдет, ибо надо многое уметь!
- Отчего вы не скажете, - злился Ельский, - что просто не хотите!
- Ну какой же вы странный. Я вправду хочу!
Это он-то странный! Ельский про себя призывал бога в свидетели. И затем
складывал оружие, делал вид, что принимает ее слова всерьез, опять что-то
обещал, отчаивался, понимал, что Кристину ему не переубедить, а тем более
не переделать! Надо принимать ее такой, какая она есть, а принять ее
такойневозможно! Он тревожился, и это оказалось лучшее, что он мог
сделать, ибо Кристине становилось искренне жаль себя. И даже это чувство
безнадежности, которое ее охватывало, оборачивалось выигрышем, она вдруг
делалась сердечной и более доброжелательной, хотя до этого она отбивала у
него всякую охоту обращаться к ней.
- Вы, однако, очень взбалмошная! - взволнованно заявлял Ельский.
- Сумасшедшая! - Она нарочито подчеркивала собственную
неуравновешенность, предположив вдруг, будто это самая трогательная ее
черточка, и просила Ельского сесть поближе и посмотреть на нее. - Я кажусь
такой сумасбродной? - спрашивала Кристина. Тут Ельский обязан был
непременно вздохнуть раздругой, покачать головой, после чего в конце
концов она позволяла ему поцеловать себя, с минуту сидела спокойно, а
затем вдруг: - Излишества до добра не доводят! - кричала или же,
расхохотавшись ему прямо в лицо, бросала: - Хватит, а то еще чуть-чуть-и
будет слишком!
Всякий раз, когда в подобных случаях на нее нападал смех, Ельский
обмякал. Это только возбуждало ее, но лишь до тех пор, пока Ельский
хандрил. Мужчины в Ельском Кристина не любила, ибо его в нем она не
чувствовала.
А Дылонг все продолжал размышлять.
- Ну, - заговорила она, - каков же будет ваш мужской ответ, - это было
выражение из ее репертуара.
Теперь она подстегивала им Дылонга! Поздно! И к тому же от самого
принципа еще предстояло перейти к деталям. Увы, переход этот не обещал
ничего хорошего. Дьшонг побледнел.
Идея Чатковского и нравилась ему, и нет. Если левые действительно по
собственной инициативе нападут на Папару! Ба!
Слишком многого хочешь, сам себя в душе высмеял Дылонг.
Чатковский выяснил лишь то, не торопясь рассуждал он, что какой-то враг
Папары (ни кто он, ни как он выглядит, известно не было) не прочь избить
Папару. Подобные желания должны обойтись ему порядочной баней, это так.
Но, черт возьми, им овладело отчаяние, стоит ли ради этого насаживать на
крючок Папару. Дылонга приводило в бешенство любое худое слово о Папаре!
За каждое он бил. Папара должен быть неприкасаем, для Дылонга это было
догмой. Он выше всех! Если с ним, как хотят коллеги, проделать такой
фокус, не приблизит ли это его немного к земле. А может, это анахронизм
мышления, которое в переломные периоды всегда затевает с нравственными
принципами какуюто странную игру? Только ты откажешься от одного, почуяв в
нем предрассудок, тотчас же возникают подобные подозрения и насчет
следующего. А плохо, если ни одному из них не суждено избежать такой
участи. Дылонг страдал. Никак не мог решить, есть ли тут какой-нибудь
предел. Говорек взглянул на его хмурое лицо. Рассмеялся. Сделал вид, что о
чем-то догадывается.
- Вслушайтесь-ка в эту тишину, - закричал он. - От огромных усилий душа
Дылонга постанывает. Ну-ка, ушки-на макушки!
Дьшонга затрясло, словно больного, с которого сбросили одеяло. Он
враждебно и подозрительно посмотрел на Говорека.
- У вас никакой морали. Вам легко!
Говорек огрызнулся:
- А тебе трудно, потому как не знаешь, какую пустить в дело!
Кристина предотвратила ссору.
- Фу-фу, не лайтесь, - пропищала она. Больше всего в жизни она любила
собак. Так она считала. В книге своих афоризмов она упоминала о них не раз.
А Дылонг впал в отчаяние, все в голове его перемешалось. Он то и дело
принимал твердые решения, но всякий раз-иные! И ничто не предвещало, что
он выберется из этого лабиринта.
Может, отложить решение? Он проговорил это вслух и сам же себя обругал.
Тут ведь прежде всего речь идет о принципе! Если сегодня он не знает, как
выйти из положения, может, будет знать завтра. Это само собой. Но к какому
бы решению он потом ни пришел, факт этот уже навсегда ляжет камнем на его
душу: он ведь не сразу разобрался в том, где проходит граница между честью
и интересами вождя. В их движении вождь был всем! И не знать о нем такой
основополагающей вещи значило не знать ничего.
- А говоря конкретно, - Дылонг отходил на запасную позицию, - чего вы
от меня-то хотели бы?
- Чатковский тебе уже сказал, - Говорек решил снизить ставки до
предела. - Пока что одного человека. Нам нужна ниточка к любой крайне
левой группке. Их только подговорить, они соблазнятся, - и потом навести!
А мы будем ждать. Есть у тебя кто-нибудь такой, просто вдохновитель, а?
- А это получится? - неудачно попытался отсоветовать Дылонг.
Кристина с наигранным удивлением воскликнула:
- Как вы помолодели! - Это должно было означать, что он совсем ребенок.
Может, он и в самом деле на секунду стал ребенком, когда остро
почувствовал-ни за что. Никому из своих людей он и словечка не смог бы
сказать о сегодняшнем плане. И до конца жизни не посмел бы взглянуть им в
глаза, если бы они знали, с каким легким сердцем он было уже согласился
сделать из своего вождя подсадную утку. Сама мысль об этом была ему теперь
отвратительна.
- Нет, не вижу никого! - Он откашлялся и еще громче повторил: - Нет у
меня таких.
Чатковский усомнился:
- Ни одной свиньи!
- Свиньи есть, - возразил Дылонг. Отрицать этого он не мог. - Только
пятачки у них слишком большие и языки чересчур длинные. Для секретов не
годятся. А такое дельце, если оно вылезет наружу, произведет на мою
молодежь страшное впечатление.
Чатковский спокойно заметил:
- Как, кстати, и на тебя самого!
Дылонг -покраснел. Бывает всего лишь только миг, когда возражение может
прозвучать естественно. Дылонг дал маху, он что-то забормотал, вышло
фальшиво, да не все и не всё расслышали. Он замолчал и расстроился. Словно
все они шли гулять, а он оставался дома один! Ибо они вдруг все
повернулись друг к другу, будто его и нет тут. Он подумал о ребятах с
Праги, как учитель о детях, разозлившись, что вот он должен с ними
высиживать в классах, вместо того чтобы быть со взрослыми.
Схватил Чатковского за локоть и оттащил от тех троих.
- Вам нужно привести человека, - спросил он, - или достаточно назвать
фамилию?
Только бы не говорить ни с кем! На это он и сейчас еще не мог решиться.
Чатковский понял его.
- Фамилии хватит, - и тем сразу развеял все сомнения Дылонга. - Мы и
сами его найдем!
Говорек поспешил с ненужными уверениями:
- Ты останешься в тени.
Дылонгу стало не по себе, но ведь он не мог сказать, что не хотел бы
этого. Чатковский отмахнулся от не к месту сказанных слов Говорека.
- Ну, само собой. - И Дылонгу: - Послушай, серьезно, есть у тебя кто на
примете?
Дылонг откусил пирожное и буркнул, уставившись в окно.
Вроде как равнодушно, вроде как рассеянно:
- Брат Завиши, не знаю, слышал ты о нем, Фриш...
Чатковский не дал ему договорить:
- Ну конечно же, прекрасно. Он неплохой поэт. Но как переводчик-лучше.
Его Мильтон...
- Ты прав, - перебил Дылонг, погруженный в свои мысли. - А вместе с тем
тип этот страшно бедствует. Языков знает до черта, теперь вот финский
долбит ради какого-то их эпоса, "Калевалы", что ли. Жаль, что произведение
это именно ему в руки попало. Плохо кончит. Еврей, чахоточный, чудило, под
надзором полиции, книги крал на Свентокшиской, коммунистом когда-то был,
во всех камерах Павяка перебывал. Бог знает, когда его выпустили, а он до
сих пор и помыться не удосужился.
- Откуда ты все это знаешь? - удивился Чатковский. - Я думал, ты к
еврею приближаешься не иначе как с кулаками. А тут такие подробности.
- Знание предмета! - поправил Дылонг. - Сам я с ним не сталкивался. Но
фамилию знаю, и не первый день. В нашей картотеке коммунистов он оказался
по случаю какого-то процесса. В последнее время мы им особенно
заинтересовались. Выйдя из тюрьмы, прекратил всякую деятельность. Охладел.
Но связи, несомненно, у него остались. Наверняка найдет вам каких-нибудь
энтузиастов, которых можно будет подговорить. А теперь отгадайте, кто ко
мне обратился за материалом на Фриша?
Кристина пожала плечами и развела руками.
- Сач! - Одной этой фамилией Дылонг указал присутствующим верное
направление. И принялся подробно распространяться насчет стечения разных
обстоятельств. - Завиша живет с Черским. Тому это обходится тысяч в
пятнадцать ежемесячно.
Сач решил, что у этого Фриша можно было бы что-нибудь вытянуть для
партии. Чепуха! Ну, Сач, правда, так твердо стоял на своем, что мы решили
приглядеться к этому Фришу. Выяснилось, что с сестрой своей он не знается.
Несколько раз она заплатила за его квартиру. С утренним чаем-сорок злотых!
Нора. Несмотря на это, живет как альфонс. Сестру ненавидит.
Сделает все, только бы уехать. За границу, понятно.
Чатковский заметил:
- Этот человек не сделает ничего.
- Оттого, что ему, вероятно, мало предлагали, - толковал свое Дылонг. -
Ради жизни в Варшаве не стоит надрываться.
Таково его убеждение. Но если ему посулить деньжат, которых хватило бы
на несколько месяцев вояжа по дальним странам?
Чатковский задумался.
- Значит, ты его рекомендуешь? - пробормотал он.
Дылонг побагровел. Он-то рассчитывал, что ему удастся как-то незаметно
навести их на Фриша, а самому остаться в стороне.
- Ничего я не рекомендую! - взорвался он. - Я против всей этой затеи. И
не думаю ни во что вмешиваться. Просто рассказываю вам об этом человеке.
Любопытный тип. Разве нет?
- Совсем неинтересный! - изрек Говорек.
Дьшонг решил умыть руки.
- Это уж ваше дело. Я свое сказал. Нет так нет. Я ухожу. - И прибавил
тише, очень искренне: - Мне бы не хотелось, чтобы мы связались с этим
Фришем.
- Совесть? - рассмеялся Чатковский.
Нет! Скорее покорность судьбе. Он уговорил себя, что в любом случае не
одобрит их плана, но он не смог бы не думать о нем, если бы тут оказался
замешанным его Фриш. Чатковский его успокоил:
- Не станем связываться, можешь быть спокоен. Что-то мне кажется,
слишком дорого он нам обойдется.
- Ну скажем, полгода за границей, - стала подсчитывать Кристина с явной
неприязнью к Фришу. - Сколько же это тысяч?
А Дылонг, как всегда раздваиваясь, вступился за своего кандидата.
- Где же слишком дорого! - возразил он. - Этот человек не тратит больше
сотни в месяц. А при одной мысли о поездке в Париж готов себя во всем
ограничить.
- Если бы! - буркнул Говорек и принялся высчитывать про себя.
Дылонг взглянул на него. По выражению лица Говорека он догадался об
этом. Надо бы уйти, пока они не втянут меня в цифры. Он взял пирожное.
- Бегу, - пробубнил он, и еще с полным ртом попытался предостеречь их.
Хотел даже погрозить рукой, но в конце концов подставил ее ко рту, чтобы
крошки не упали на пол. - Во всяком случае, вы не вправе и гроша взять из
партийной кассы. Такие расходы взбесят Папару и огорчат мальцов. -
"Ребятишки и пророк! - задумался он. - Вождь-это идея. Ее
приверженцымасса. Между ними-иерархия посредников. На разных ее ступенях,
- он оглядел собравшихся в гостиной, себя исключил, - все они. Дело Папары
их вовсе не трогает, если подходить с точки зрения этики, а вот самую
верхушку и самое дно оно способно потрясти!" Он как-то вяло еще пожалел
тех, со средних ступенек,
за их нравственную всеядность. "Ну, да хватит! Ничего ведь не бывает в
мире без каких-то примесей!"
В дверях он столкнулся с Ельским.
- А, все одни общие рассуждения! - солгал он, отвечая на вопрос, о чем
они говорили. И тут он вдруг понял то, что уже давно мучало его. - Одним в
жизни достается нравственное чувство, другим-чувство реальности.
И они разошлись: Дылонг, неожиданно открыв, что, может, потому он так
глупо вел себя у Кристины, что оба эти чувства попеременно брали в нем
верх; Ельский с горечью размышлял о том, что личная жизнь не удается ему,
ибо у него нет ни того, ни другого.
- О, это вы! - удивилась ради Говорека и Чатковского Кристина. И, как
всегда, в нерешительности, что лучше-то ли что она пригласила Ельского на
тот же час, что и их, то ли ч'] о положение Ельского таково, что он может
приходить без приглашения. - Кристина решилась на два-одно за
другимвосклицания: - Какой сюрприз! Ждем! Ждем!
А они словно только и дожидались этого, чтобы подняться.
- Значит, до вечера, - прощалась она с Чатковским. - Я буду!
И несколько раз кивнула головой. Да, да! Дабы специально удостоверить,
будто это и не было ясно само собой, что она воспользуется приглашением
Штемлеров.
- Он тоже идет! - похвалил Говорека Чатковский.
Как-никак это было известное признание света! Большой прием, будет вся
плутократия, которая поддерживала мир науки и искусства. Самые дорогие
кисти, академические кресла, главные редакторы, директора театров, одна
кинозвезда, вся в бриллиантах, может, один чрезвычайный посол, наверняка
несколько министров, в том числе парочка бывших, множество советников из
министерства иностранных дел, аристократический кружок, группа из
наблюдательных советов и-молодежь. Но и они-все только самые избранные, из
литераторов никого без премий, живопись, музыка, архитектура-все имена,
связанные с какиминибудь важными событиями: если уж молодой адвокат-то
после шумного процесса, если чиновник-так уж правая рука министра, если
ученый-хотя и редко, то по меньшей мере доцент, с торговцами еще сложнее;
инженер, служащий-таких уже нет.
- Очень рада. - Кристина пожала руку Говореку, будто поздравила того с
повышением.
Он никто! Но у Штемлерихи прекрасный нюх, промелькнуло у нее в голове,
видно, кем-то станет! В организации поговаривают, что после завоевания
власти он будет генеральным прокурором, он и без политических перемен мог
бы сделаться сегодня прокурором апелляционного суда. В министерстве его
даже уговаривали. Может, что с этим назначением! Ибо госпожа Штемлер не
любила ждать, когда у ее гостей засияет нимб вокруг головы. Слава, которая
только-только собирается разгореться, не в ее вкусе. Она поддерживала
готовые изделия, пользующиеся популярностью. Но Говорек объяснил свое
приглашение самым простым образом. Он дружен с дочерью Штемлера, с
Бишеткой.
- А! - воскликнула Кристина и обвела глазами всю комнату, от потолка до
пола, словно провожая взглядом падающий метеорит. Да! Ведь были же еще две
барышни с их романами. О нем они и не вспоминали. Это знаменательно. Ведь
до того, как только вокруг одной из них начинал вертеться кто-нибудь
достойный, они всякий раз хоть словцом проговаривались. Какой снобизм при
их-то слабых нервах.
- Вы непременно приходите! - Говорек все еще смотрел на нее, сбитый с
толку ее восклицанием. Она старалась теперь как-то сгладить неприятное
впечатление. - Дом стоит того, чтобы познать его.
Чатковский засмеялся.
- Наполовину французский салон, наполовину кафе. Что-то среднее между
компанией в кафе
...Закладка в соц.сетях
