Жанр: Драма
Mury Jerycha
...овечески вправе быть снисходительной: на какое-то время!
"На какое-то время?" Товитка замирала перед строем этих слов. Высокомерно
оглядывала их со всех сторон. И смысл, заключенный в них, совсем не пугал
ее.
Она пожимала плечами, когда подружки, развивая эту тему, поясняли: не
бегать по танцплощадкам, не назначать свиданий, отвечать, что тебя не
будет дома. К чему такие строгости? - надменно улыбалась Товитка. Не о том
же речь, чтобы не видеть мужчин, а чтобы ничего не позволять им. Это по
силам и ребенку, клялась она. Ты мне не веришь, удивлялась Товитка тому,
что подружка так плохо ее знает. До чего же вы все меня не понимаете! -
восклицала она. И взгляд ее вдруг становился неподвижен, вся она,
казалось, подбиралась; если они сидели в кафе, значит, вошел какой-нибудь
интересный мужчина, если дома-значит, приближалась пора, когда он должен
был позвонить. Попробуй обойтись без них! - наставляла ее Штемлерстаршая.
Неужели же и вправду не можешь? Глупый вопрос, взрывалась Товитка. Есть
они, хорошо, нет их. еще лучше! О своем равнодушии к мужчинам она говорила
вполне искренне, ибо сейчас подле нее никого из них не было. Но они еще
будут, да и вообще они никогда не переставали существовать. Между
завтраком и обедом нетрудно обещать себе. что собираешься голодать.
Тем более когда знаешь, что вся еда не может исчезнуть с земли в один
миг. Она язвительно рассмеялась: могу дать слово, что не притронусь к ним,
пока тебе гак хочется.
Скирлинскии опускает глаза, склоняет голову. Вот уже несколько минут он
рассматривал жителя сандомирщины, хотя, кажется, не смог бы ответить, что
изображают гравюры ич дерена на лестнице н доме Штемлеров. Сейчас "лиза
его смогли бы увидеть лишь одного человека! I? памяти Скирлинского
всплывает сцена двухлетней давности. У Смулки-младшей, тоже на приеме,
когда он стремглав бежит по служебным кабинетам к Товитке, зажигает свет.
застает ее всю в слезах, и-на ней немного крови! Он не может думать об
этом. "Тови, - кричал он тогда. - Топи!" Кричал? Нет, кажется, шептал. А
она пьяная, нет, даже и не очень пьяная, вовсе не отзывается. Я заберу
тебя отсюда! - кричит он и трясет ее за плечи, а какой-то голос в нем все
повторяет и повторяет: не тревожься, через месяц, два, три тебя это уже не
будет огорчать. Вспоминая сегодняшнюю ночь.
ты, как и все, расхохочешься. Но тогда никто не смеялся над тем, что
произошло. И меньше всего расположена была к этому Смулка-младшая. Такая
история! В ее доме! А домом ее были две комнаты по соседству с Лыжным
обществом, дела которого уже много лет вела мать Смулки. В эту пору года
она обычно отправлялась в Закопане. Дочке захотелось устроить прием. Она
уже столько раз ходила на вечера к приятельницам, теперь настала ее
очередь. Приятельницы еще со школьных времен, сейчас почти все в
университете, две даже замужние-каждая что-то принесла с собой.
Штемлеры-граммофон. Выпивки много. Настроение отличное. Никто не упился
настолько, чтобы свалиться с ног, грубить или бесноваться. Смулка,
Кристина, Бишетка Штемлер выглядели чудесно, Метка Сянос блистательно, ее
очаровательный муж захватывающе рассказывал о своем предприятии, дела у
него, видно, шли хорошо, раз купил автомобиль. Ельский в ту пору как раз
перешел из министерства в президиум Совета Министров, его величали
превосходительством.
Товитка притворялась, что гадает ему по руке. Смулка помнит еще, что за
полчаса до этого неслыханного происшествия Скирлинский сидел на полу подле
дивана, у ног Товитки. Она гладила его по голове и приговаривала: "Да нет
же, правда, всегда одинаково". А он упирался: "Почему ты всякий раз
рассказываешь мне свою жизнь иначе!" И тут они исчезли. Никто не заметил,
когда они встали и пошли в кабинет председателя общества. И только потом
взоры всех обращаются к дверям, в которых стоит Скирлинский. В
беспамятстве, растерзанный, пустыми глазами ищет неведомо кого, Бишетка
останавливает граммофон. Ельский вскакивает. Заслоняет собой друга.
"Очнись! - шипит он свистящим шепотом. - Уходи отсюда". Но Скирлинский не
может взять себя в руки и едва слышно говорит, что это неправда, что все
болтали о Тови, она порядочная девушка, у нее до сих пор никого не было!
Чьи уши смогли уловить этот почти что вздох? Но спустя мгновенье все ее
подружки уже знают сказанное Скирлинским, а через четверть часа их братья,
мужья, женихи. Вечер расстраивается.
В последующие дни Ельский ни на шаг не отходит от прокурора, который,
погрузившись в черную меланхолию, считает, что ему остается только
одно-застрелиться. Подумай о ней! - втолковывает ему Ельский. Ты любишь
ее, не исключено, тебе надо будет в чем-то помочь ей. Во всяком случае, ты
должен подождать^ Скирлинский берет в суде недельный отпуск. Запирается в
своей комнате. Сотни проектов рождаются в его голове. Он выкуривает тысячи
сигарет. Отравляется никотином. И только спустя два месяца, проведенных в
больнице, приходит в себя. Но после этого улучая он уже не может
освободиться от Тови.
Письма от нее очень сердечные. Когда, чтобы закончить лечение,
Скирлинский перебирается в другое место, она приезжает его навестить.
Скирлинский не смеет поцеловать у нее руку. Он держится с нею словно
отверженный подле ангела. Он должен делать над собой усилие, чтобы
говорить Тови "ты". Просит, чтобы она распоряжалась всей его жизнью, всем,
что у него есть сейчас и будет потом. Но у нее нет никаких просьб. Она
по-прежнему влюблена в кого-то другого, кто не обращает на нее особого
внимания. Да, конечно, тот видит, что есть миленькая девушка, делает себе
в памяти заметку на будущее, когда будет посвободней, но сейчас у него
очень серьезные планы: хорошая женитьба! Он чувствует, что с Товиткой
лучше не начинать, она, похоже, агрессивна, безрассудна и не умеет держать
язык за зубами. Она легко могла бы смешать ему все карты. Так что он
держится от нее на почтительном расстоянии. А тем временем после того, как
без сколько-нибудь заметного результата она перепробовала все свои штучки,
ее вдруг осенило, будто у нее оттого ничего не вышло с Тужицким, что она
еще не вполне женщина. Вечер у Смулки призван был исправить этот
недостаток.
Но Скирлинский не знает этого. Возвратившееся ее равнодушие он
объясняет обидой. Потрясением, в котором повинен он и от которого она еще
не оправилась. Спасти ее, залечить в душе ее то место, которое так
неизлечимо чувствительно, вернуть ее в нормальное состояние, а нормальным,
как кажется Скирлинскому, будет оно тогда, когда Товитка его полюбит. И он
пытается добиться ее любви, ждет, выясняет, насколько сильны ее чувства к
нему. Оказывается, все по-прежнему! И Скирлинский погружается в отчаяние.
Главная его забота-о ней. Ведь она все еще только выздоравливает.
- Обладать человеком и так при этом оттолкнуть от себя! - Спустя много
месяцев, когда Скирлинский возвращается в мыслях к своему поступку, да еще
и сейчас, на лестнице у Штемлеров, он не может сдержать стона. Громко
жалуется на свое несчастье.
Великая глупость, которую он отколол у Смулки, не отучила его думать
вслух. Чем больше ошеломляют его приходящие в голову мысли, тем
безразличнее для него становится, есть ли кто-нибудь рядом с ним. До него
не доходит, о чем говорят все вокруг. Так как же другие могут его услышать?
Скирлинский верит в будущее. Он и без доказательств знает, что Тови
переменит образ жизни. Чересчур неестественный.
Стало быть, это пройдет. Чем глубже Скирлинский погружается в будущее,
тем оно представляется ему светлее. Возьмем Товитку Болдажевскую, какой
она была два года назад! Ни одного упрека в ее адрес сделать нельзя, если,
конечно, кто-нибудь не захочет придираться. А годом позже? Уже появляются
кое-какие мелочи.
Хуже всего нынешнее время, и уж совсем невыносимо то, что происходит
сегодня! А вот за будущее, например, можно смело поручиться! И она тоже
верит в это, с той лишь разницей, что ждет для своего тела и своего
сердца-причем каждую минутуеще чего-то, той вершины, перевалив через
которую потихоньку, уходя к мужчинам, все более безразличным, она
успокоится.
- Что это ты украшаешь лестницу, словно изваяние? - Скирлинский узнает
Ельского только тогда, когда тот кладет ему руку на плечо. - Надрызгался?
Скирлинский качает головой. Что за дикая мысль? Он-и чтобы пил! Такого
с ним не бывало. Даже тогда, у Смулки, он не набрался. Причиной его
беспамятства не был алкоголь, те несколько рюмок, которые он выпил за час
или два перед происшествием. Ах, нет же! Это другое! В течение месяцев он
при Товитке страсть свою держал в узде, ибо твердо решил, что не станет
одним из многих. Когда она сказала, что хочет отдаться ему, он велел ей
повторить еще раз. Чем больше она уверяла его в этом, тем яснее он
чувствовал, что теряет ее. Теперь все будет так, как и с другими. Слишком
рано! В ней еще не проснулось ничего большего, чем страсть. Слишком
поздно! Ибо не под влиянием первого очарования. Вдруг вихрь величайшего
удивления! Хор очередных умилений и упреков. Он понимает, что он у нее
первый. Ему кажется, что и единственный. Он кричит ей. Она не все понимает
так, как он. Впрочем, она просто в беспамятстве.
По крайней мере так объясняет себе Скирлинский состояние Товитки. А ей
просто-напросто не хочется разговаривать. Жаль!
Ему страшно много надо сказать ей. Скирлинский то радуется, то
скрежещет зубами. В конце концов верх берет возмущение. Чего только про
нее не говорили! Он сжимает кулаки. Разве нс он, единственный избранник,
обязан рассеять перед этими чудовищами ложь. Разум преграждает ему путь.
Но волна умиления смывает эту преграду. Он бежит, чтобы всех растрогать до
слсч, обьявия, что они ошибались
Ельскому хочется его растормошим.
- Знаешь, - смеется он, - как мы называем 'себя между собой?
Прокурор-молчальник. Будь хоть раз на суде таким, каким бываешь в
обществе. Свидетелям-ни полслова. Пробурчи чгонибудь вместо целой
обвинительной речи. А после приговора мягко объясни судьям, что ты,
собственно, 01 природы всегда такой немногословный.
В конце концов Скирлинский очнулся-так человек приходит в себя по утрам
от шума голосов, наполняющих дом.
- Кто там наверху? - Он показал рукой на комнаты барышень Штемлер.
Тови ни на миг не покидает его мысли, но в памяти Ельского эти двое не
связаны друг с другом раз и навсегда, а потому, случается, Ельский
причиняет другу боль.
- Сидят рядком, - иронизирует он, - Болдажевская с Тужицким, а Кристина
с Мотычем.
Говоря это, Ельский слегка поджимает губы. Ему хотелось бы, чтобы тон
его был поязвительнее. Но в нем явственно слышится обида на то, что сам он
в той компании оказался лишним. Для Кристины тоже. Гримаса отражает его
собственную неудачу. Скирлинский уверен, что это Ельский так сочувствует
ему, даже специально разыскал его, дабы сообщить, как Товитка скверно
ведет себя с Тужицким. Глаза ее далеко, но Скирлинскому кажется, что
льющийся из них свет проникает даже сквозь дверь. Вечно она охотится за
Тужицким! И потому так горят ее глаза.
- Нонсенс! - сердится Ельский на друга за его расспросы о подобных
пустяках: - Что там делают? О чем говорят? Несут ахинею! Болдажевская
растолковьшает Тужицкому, что аристократия прогнила. Без конца тычет ему в
глаза его титул. Это граф, тянет она, словно на гармонике, с адской
иронией дьявола, который, обращаясь к другому, называл бы его-ангел мой,
поскольку оба они урожденные ангелы.
Скирлинского передернуло:
- Она же ставит себя в смешное положение.
Ельскому это не приходило в голову.
- Перед кем? Что ты плетешь? - разнервничался он. - Единственное, что
спьяну. Рычат от радости. Тужицкий на седьмом небе, что они говорят о его
костеле. Он предпочитает, чтобы лучше смеялись над этим, чем завели бы
разговор о чем-нибудь другом. Ты идешь туда?
Скирлинскиму это не прибавляет решимости. Все то же самое.
Еще раз краснеть! Опять с болью в сердце почувствовать, как оставляет
си. покой, который начал было укрепляться в его душе. До изнеможения
смотреть на то, как она сводит на нет все его старание приблизиться к ней
и завладеть ею.
Ельский разражается смехом.
- Им? Ме.иать^ Не бойся. То, чего им хочется, они сделают в твоем
присутствии с тем же успехом, что и без тебя. Ты в лучшем случае помешаешь
самому себе, ведь, может, отыщется здесь в конце концов что-нибудь
поинтереснее, чем быть пятым колесом в телеге. Пошли поищем!
Скирлинский дал увести себя. На диванчике под лестницей занягы
разговором Говорек и Бишетка Штемлер. Они потому и прошли мимо. В большой
гостиной все общество. Завишу окружают хозяин дома, Яшча, Дитрих и не
отрывающая глаз от известной балерины, прославляющей наши народные танцы
за границей, прекрасная Метка Сянос. Она не слышит, что говорит ей
Костопольский.
- Посмотри: Хирам!'-толкает Скирлинского Ельский. - Никогда его тут не
встречал.
- Тут немало и других деятелей новой волны. - Прокурор старается
ослабить эффект. Костопольский интересует его не больше, чем газеты
прошлых лет. Иное дело-министр Дитрих. - Видишь, кто сидит рядом с
Завишей? - показывает он. - Сам Дитрих. Понимаешь!
Но Ельский продолжает рассматривать крохотную фигурку Костопольского с
личиком эльфа, который с неделю пролежал в воде, он знает не только то,
кем был Костопольский, но и кем тот еще может стать, вот и удивляется.
- Но почему Хирам!
Так называли Костопольского в кружке друзей, хотя ни с архитектурой, ни
с масонством ничего общего он не имел.
Неизвестно, кто окрестил его этим именем великого строителя храма и
патриарха избранных. Костопольский снисходительно принял это прозвище. И
какое-то время казалось, что он сыграет при Пилсудском ту же роль, что и
его патрон при царе Соломоне.
Но из этого ничего не вышло.
Ельский нахмурился и продолжал смотреть. Да! Оставались еще эти!
Отодвинутые старики, ужасно способные. Не спутают ли они карты молодым?
Все сегодняшние властители потихоньку, один за другим полетят, станут
посмешищем, обанкротятся, вымрут. Но останутся еще эти старые продажные
девы славы, эти вдовы собственного величия, которые скатились некогда с
самых вершин сановного мира, чтобы тут, внизу, вновь обрасти авторитетом.
Костопольский как раз так и держался, с достоинством. Неужели же он упал
для того только, чтобы показать, что до этого был слишком низко? Не
премьер и не президент, а обычный министр, каким был. Вот оно что! Ельский
и сам не знал, разделяет ли он это мнение. Хирам представлялся ему
мудрецом наподобие Лелевеля', однако же из другой эпохи.
- Порой я подозреваю, - шептал он прямо в ухо Скирлинскому, - что он
был опоздавшим уже и в свое время. Что же говорить о будущем, о времени
молодых. Смотри!
Теперь что-то говорил Костопольский. Сянос откинулась назад, ее
огромные, слегка навыкате глаза застыли на лице Хирама. Отчаяние
переполняло ее. Все, что говорил Костопольский, она воспринимала
буквально. Яшча сидел, скривившись, Дитрих втянул голову в плечи, словно
оказался под дождем без зонтика. Один Штемлер, поскольку это был его дом,
пробовал возражать, но вдруг понял, что перебарщивает, раз уж ни один из
сановников не огрызается.
- Отчитывает, - догадался Скирлинский.
Ельский буркнул:
- Ты сразу пронюхал, что это речь обвинителя. Хочешь подойти поближе?
Скирлинский увильнул от ответа:
- Знаешь, наверное, глупо выйдет. Дитрих какой-то надутый.
Ругаются. Это не для наших ушей.
Ельский презрительно надул губы:
- Мне бы твои заботы!
Но они так и не подошли ближе.
- Осторожно!
Слишком поздно. Отскочить назад, в тень, было уже нельзя.
Их заметил Болдажевский, который наводил на Ельского смертельную скуку.
- Сейчас сразу что-нибудь вытащит из Апокалипсиса или из мифологии, -
сердито пробурчал он.
Так и есть! Болдажевский приветствовал их сравнением, что они стоят,
словно два Аякса. Огляделся по сторонам. Что-то не видно было, чтобы ему
нашлось место на диване подле сановников. Не хотел ставить себя в глупое
положение, если сами они ему места не предложат. И потому, когда
Скирлинский одним словечком упомянул о его дочке, счел, что лучшим выходом
будет пуститься в беседу с молодыми людьми. Вот тут, гденибудь в уголке
гостиной, не спуская глаз с главного алтаря.
- Она наверху? - переспросил он Молодью люди подтвердили.
- Сядемте, - проговорил он.
И тотчас же начал с роз. Что мало кто в этот. вечер обратил внимание на
редкостное их великолепие. За это же отчитал и Ельского со Скирлинским и
объявил:
- Лишь по одной причине я завидую людям богатым! - Тут он выдержал
паузу. - Они в состоянии окружать себя цветами.
Он не заметил откровенной гримасы на лице Ельского, который,
скривившись, искал взгляда Скирлинского, чтобы поделиться с ним безбрежным
своим презрением к такого рода болтовне. Болдажевский видел теперь только
одно: Костопольский вставал.
Министры отбили у Костопольского всякую охоту продолжать. Он опять
столкнулся, как он говорил, со сговором слепцов против зрячего. Что толку,
что Дитрих молчал как мышь, Яшча путался. Завтра они будут вспоминать об
этом разговоре как о страшном сне, который не имеет ничего общего с
действительностью. Ни одной коррективы от них не добьешься. Теперь уже
никогда. Они мчались вперед по неверному пути. Хирам, словно звезда,
оторвавшаяся от своего созвездья, остановился и огляделся окрест. Их гонку
он считал беганиной по кругу. Вместе с ними мчится вся страна. Он взглянул
на Метку Сянос. Ею он восхищался. Но сейчас ее детский лепет-так малыш
добросовестно читает стишок старосте-вызвал у него отвращение. Она
пробовала пристыдить Костопольского:
- Как это, неужто вы и вправду не видите, как все хорошо!
Он рассмеялся.
- Среди слепых одноглазый-паршивая овца! - беззлобно проговорил он. -
Будьте здоровы!
Дитриху уход Костопольского придал смелости.
- Ты уже не Хирам, а Кассандра. - И он напыжился, гордый своей
колкостью.
На него только сядут-и понесут! Костопольский понял это.
Пусть поживет в них немного то, что он им говорил. Что ж, не успеет
захлопнуться за ним дверь, как они будут пить за здоровье друг друга
большими глотками из бокалов, наполненных доверием и верой в то, что все
обстоит наилучшим образом, пока вовсе не позабудут о впечатлении, которое
он на них произвел.
- Я присмотрю за делами! - полушутя, пробурчал он себе под нос. И
оказался рядом с Болдажевским. Здесь он был недалеко от тех, но не с ними.
Ельский, Скирлинский сорвались со своих мест. Он выбрал стул одного из
них, а тем временем Ельский придвинул кресло, но он не сел в него, и
Ельский оказался вроде бы без места. За другим идти глупо. Он обратился к
Хираму:
- Может, однако, в кресло?
Костопольский отмахнулся от него.
- Вы и министерское мле тоже так уступили бы? - И, внимательнее
присмотревшись к нему, добавил: - Э-э, кажется, нет!
Ельский бь1л доволен. Хо-хо! Такая ассоциация! А Болдажевский тем
временем искал тему для выступления. Соседство Костопольского-тот случай,
которого упускать нельзя. Подыскивая весомые слова, он возвращается к
вопросу о дочери.
- Товитка! А вы знаете, что это за имя? - гудит он, обращаясь вроде бы
к Ельскому, но на самом деле к Хираму. - Не нянька и не сама она придумала
такое уменьшительное имя, которое, можно было бы предположить, бьию нами
подхвачено, - начал он длинным периодом. - Мы называем ее именем,
записанным в метрике, едва только изменив его звучание, - Товита. Ибо
такое существует. Вы не читаете Священное писание, это печально, а еще
печальнее, что мне нетрудно в этом было убедиться, но ведь каждый из вас
слышал о Товите. У него в Ветхом завете есть своя книга, как у Иова, Юдифи
или Эсфири.
- "Слепой Товий". - Костопольский любезно напомнил о драме, которую
Болдажевский поставил без малого четверть века назад.
Старый поэт ответил ему улыбкой.
- Вещь, уж столько лет не игравшаяся! - воспользовавшись случаем,
пожалел он себя. - Товий, а по-гречески Товит, это имя отца, в отличие от
сына, во всех уже языках-Товия. Книг, о которых я говорю, сам я, -
признался он, едва доверяя себе, - тоже было такое время, не знал. Мой
католицизм родился из слабости, это знакомо каждому, кто в молодости
испытал страх перед жизнью, так вот у меня он выражался тоской по формам
общественных реальностей, которые по большей части принадлежали минувшим
эпохам. Я полагал, что относительно легче мне было бы жить в прошедшем
времени. Костел, дворянские усадьбы, страна, не забитая людьми настолько,
что они едва не касаются друг друга, - вот о чем я тосковал, и творчество
мое тоже. Отсюда мой первый цикл исторических и религиозных поэм, отсюда и
мой драматический дебют-пьеса "Книга", образ которой в моем сердце
окружали два ореола: один-давности, а другой-чистоты. Я гонялся за
подобного рода призраками, не отдавая себе отчета в том, что моей жизни
они в общем-то чужды, поскольку мне ни разу не пришло в голову, что они
когда-нибудь могут и должны соприкоснуться с нею.
Он переждал, пока не отзвенит смех Метки Сянос.
- Они говорят о чем-то веселом! - позавидовал было он на мгновенье, но
тотчас же вернулся к повествованию.
- Я был женат. Постоянно сидел за границей. Один, не один!
Жена моя привязала себя к Варшаве ученьем в пансионе, а кроме того,
автору нужна особа, ходящая по его делам в издательства, редакции, пока
ему хочется покуролесить по белу свету. Жизнь моя была небезупречна.
Большего не скажу, хотя понимаю, что трудно сказать еще меньше. В столице
нашей, как вы знаете, за год до войны возникает Польский театр. Директор
пишет мне, просит пьесу. С историей надо держать ухо востро! Цензура! Мне
остается Библия. Принимаюсь читать ее сначала. Как-то не идет.
Знаю, что и в наше время читают в мире эту книгу. В Англии, например-я
говорю, разумеется, о мирянах. Естественно, молодежь смотрит на таких так
же почти, как у нас на любителей Сенкевича. Попытался я себя заставить.
Кто-то мне посоветовал начать где-нибудь с середки, как у Монтеня или
вашего, - он надул щеки, поискал, кому бы его приписать, не нашел, -
Пруста.
Раскрыл на Товите. Посмотрел, как идет, кое-что я знал, а сейчас мне и
закладка даже не нужна, моя Библия сама открывается в этом месте, столько
раз я читал ее. Почему? Я знаю уже все из Священного писания, если
подобное утверждение не выглядит чересчур смелым. Я возвращался к нему в
поисках темы как к источнику неоднократно. Я работаю сейчас надИеремией.
Но Товию останусь верным. - Он рассмеялся, несколько оробев от того, что
собирался сказать, хотя вот уже лет двадцать повторял это дважды в год. -
Я останусь ему верным, - со второй попытки ему удалось закончить, - как
жене! Бог послал Товию ангела, чтобы тот указал ему путь; мне, - признался
он, постаравшись сделать это как можно скромнее, - послал Товия, Он стал
для меня окошком в Библию, школой веры, наставником чистоты. Я никому не
обязан большим!
Рассказ захватывал его все сильнее. Он поднял глаза и не без
самовосхищения от того, что у него такая память, стал звать:
- Товий, Товий, Товий! - И, секунду помолчав, добавил: - Я, разумеется,
говорю о младшем. - Только помолчав немного, он стряхнул с себя оцепенение
и продолжал: - Нас учат священной истории, когда мы еще дети. Тогда она
нас не увлекает. После всех сказок, которых мы только-только наслушались,
ее фантастика кажется нам слишком пресной. А жизни, в которой Библия так
гениально разбирается, мы еще не знаем. Если бы кто принял духа тьмы за
учителя и велел бы ему под страхом кары учить человечество Библии, дав,
однако, ему право самому выбрать для этого время в жизни человека, он
знакомил бы нас со Священным писанием как раз в наши юные годы, ибо тогда
это принесло бы нам наименьшую пользу. Я бы поступил совсем иначе! Я
перенес бы экзамен по Священному писанию на последний год, то есть не
тогда, когда мы начинаем учиться, а когда мы должны сами начать жить.
Костопольский с сомнением улыбнулся:
- Когда же наступает такое начало, это разве известно? - Но,
почувствовав, что, возражая, собьет Болдажевского, мягко добавил: - Вы,
однако, правы. Вот, к примеру, никто из нас не помнит, что случилось с
Товием.
Болдажевский, прежде чем вернуться к повествованию, задал риторический
вопрос:
- Что случилось? Он ослеп. Уже будучи человеком пожилым, лет
пятидесяти", не в преклонном возрасте, но в таком, когда слепота, которая
есть смерть глаз, а стало быть, часть подлинной смерти, зовет к расчету с
жизнью. Были у него где-то в соседней земле у ближайших родственников,
живших далеко, кое-какие сбережения, отданные на сохранение. Много лет не
получал он от них никаких известий. Надо было наконец все уладить. Самому
отправиться-дело немыслимое. Так, может, сын? Но у того не было
достаточного опыта. Если только найти ему подходящего товарища. А он как
раз познакомился с неким молодым человеком, который собирался в те самые
края. Приводят его. Тот называет свое имя. "Ты знатного рода!" -
поражается старый Товит. А между тем это был ангел, который принял облик
юноши. Когда они пришли к родственникам Товия, дядя встретил их хорошо,
но, когда Товий, приглядевшись к его дочери, вспомнил о старом уговоре и
попросил ее руки, родственник встревожился... Мог ли он позволить! Еще раз
ставить на проигранную карту. Сарра семь раз выходила замуж. После брачной
ночи, утром, находили труп. Какой стыд! Отец не знал, что и думать. Ни
ран, ни следов яда. Несмотря на это, он обзывал дочь убийцей, как это
случается с отцами! Он старался отговорить Товия, которого полюбил, от
мысли жениться. Но тут отзывается его спутник, этот под личиной молодого
человека из хорошей семьи скрывающийся ангел разъясняет, отчего умирали
мужья Сарры. Ибо у каждого в мыслях было одно-стать ее любовником, а не
отцом ее детей!
Неожиданно Болдажевский осекся и гневно обратился к самому себе:
- Нет! Плохо я говорю! Я ввожу крайности. В источнике их нет. Случай с
Саррой не воспрещал рассматривать ее как любовницу. Речь шла о том, чтобы
мужчины брали ее "не для удовлетворения похоти, но поистине как жену".
Преувеличение? - Он вздохнул, поднял г
...Закладка в соц.сетях
