Жанр: Драма
Непротивление
...ем проговорил
размеренно:
- Уходить, Сашок, от прямого ответа, в сущности, тоже вранье... Мать выслушала
Эльдара, конечно, заплакала, потом сказала вот что: "Я так боюсь за него. Не дай Бог, с ним
что-нибудь случится"... Вот все, что она сказала. Это точно, до запятой.
- Понятно, - выговорил Александр.
- Мне тоже, - кивнул значительно Кирюшкин. - Даже сверх того. Ну, ты что -
кагором лечиться будешь или у тебя по-прежнему полусухой закон?
- Закон я нарушил. Выпил здесь водки. Знобило. Кагор не буду, даже если он приносит
наисовершеннейшее здоровье. Пейте во здравие русского оружия, - ответил он не вполне
искренней шуткой, и тут же его уколола мысль о том, что необъяснимо зачем он произнес эту
хвалу оружию, похоже было, напоминал о безотказности фронтового "тэтэ", оказавшего услугу
и Кирюшкину, и Твердохлебову, и Эльдару в том дьявольском лунном саду. - Нет,
Аркадий, - заговорил он другим тоном, презирая себя за неудачную шутку. - Нет, здесь
оставаться мне нельзя. Приехал отец Нинель и потребовал немедленно освободить кабинет. Я
уйду к Эльдару. Он сказал, что в семье не возражают. Да, вот еще что. Тут объяснение по
поводу меня произошло между отцом Нинель и Яблочковым - как будто черт их столкнул
приехать в одно время. Народный артист был в ярости. Стоило его увидеть - фигура
любопытная. Весь властелиноподобный.
- Дубина из дубин. Слава, деньги, женщины, - вяло покривился Кирюшкин. - Если
заглянуть в комнату, куда он вошел, там обнаружится полная пустота. Не актер, а накладные
усы.
- Ты его когда-нибудь видел? Набросился, аки тигр, не зная...
- Видел. И знаю. В какой-то картине. Играет лихо красавца аристократа. А в общем -
алмаз нечистой воды. Даже добряк Яблочков не выдержал и рассказал, как Лебедев тут кипел и
брызгал ржавым самоваром. Этому бы артипупу свою душу постирать надо. В срочную
химчистку отдать - тогда поймет, что разжирел на народных харчах и бабьих аплодисментах.
Попортить бы ему попочку прикосновением грубой обуви где-нибудь в темном переулке - не
мешало бы отрезвить знаменитость! Терпеть патентованных проституточек и шкурников не
могу! А за войну шкур в фильдеперсовых носках развелось в тылу предостаточно! Всех бы
связал одной веревочкой - это безлиственные леса, мертвые! Видел их на войне?
- Ты о чем?
- О предателях.
- А ты только скажи, Аркаша, можно для порядку ляпнуть и по репе, ежели надо, -
вплел трубное гудение Твердохлебов в ожесточившуюся речь Кирюшкина. - Поумнеет разом
тыловая финтифлюшка. Отрастил морду. В кино видел: ну, репу разнесло! Ширше экрана.
Фронтовиков не уважает, а артист хороший. Очень хороший.
Александр сказал отрезвляющим голосом:
- Перестаньте глупить! Не все решается так просто!
На лице Кирюшкина пребывала непроницаемая насмешка:
- Вразуми, Сашок, кем решается? Во имя чего? Ради каких истин? Хреновина! Каждый
читает свою Библию. Два человека - две Библии. Треба знати, що брехати, абы гроши тилько
мати. Девиз одних. Непротивление и трусливый сволочизм других. Между ними болтается
всякая мелюзга, в том числе и великая добродетель. Болтаются, как цветок в проруби. Не могу
жить в умелом бездействии. Ненавижу усидчивое безделье исправных бурдаков! Да и ты
тоже!..
- К какой категории ты относишь себя, Аркадий?
- Я вечный солдат, Сашок. Знаешь, были в девятнадцатом веке вечные студенты. А я
вечный солдат. Поэтому - снаряды рвутся на бруствере. И тех, кто улыбается ушами, а при
каждом свисте ныряет задницей в окоп, - презираю и брезгаю, как клопов! Это моя Библия.
Как вижу, и твоя. Но разумность и расчет храбрых ребят не отрицаю. А предателей,
шкуродеров, лесиков всяких расстреливал бы по приказу двести двадцать семь! По
сталинскому приказу. И сколопендре Лесику мы еще припомним Сталинград! И твои дырочки
в руке. Прощения тут нет! Унмёглих! Невозможно! Припомним! - подчеркнул он со злой
решимостью. - Нас всех до этого не пересажают! Главное - не проколоться. Не быть
ушехлопами. Как наш христианин Роман. Танкист сыграл в растяпу! Это ты знаешь?
"Проколоться? Приказ двести двадцать семь?.. - нахмурился Александр. - Что за
наваждение? Он говорит так, как если бы вместе со мной видел сон, где он приговорил Лесика
к расстрелу, и я все видел и слышал подробно, как наяву. Что он хотел сказать?"
- Как это Роман сыграл в растяпу? - спросил Александр недоверчиво. - Роман с
Эльдаром был у меня утром. И растяпой не показался.
- То было утром, Сашок.
Нет, даже на пожаре Александр не видел Кирюшкина в таком состоянии тугой
собранности, будто раз и навсегда осознал что-то и пришел к единственному выводу. В его
облике исчезла беззаботная снисходительность, зеленые глаза, всегда весело дерзкие,
обретавшие змеиную неподвижность в моменты гнева, стали льдистыми, выражая брезгливое
неприятие. Он не притрагивался к стакану с кагором. Он решительно и ритмично постукивал
пальцами по подлокотникам кресла. Твердохлебов, без вкуса выхлебывая из своего стакана
слабенькое винцо, то и дело косился на эти твердые волевые пальцы.
- Что с ним? - поторопил Александр. - Что ты имеешь в виду, Аркадий?
- Роман растяпа и разгильдяй, дьявол бы его взял! - произнес Кирюшкин и сбросил
руки с подлокотников кресла. - После того как он развез нас, ему надо было до зеркального
блеска промыть пол в машине, чтобы не оставлять никаких следов. Чтобы ни один смертный
носа не подточил. На полу ведь была кровь, голубиный помет. Я упустил, не напомнил ему, что
блеск навести надо, а он, миленький, сам не допер, не повел ушами и преспокойно поставил
машину в гараж. Машина-то была не его, как ты знаешь, а чужая, взятая якобы для перевозки
мебели. А утром шоферюга, водитель машины, видать, сквалыга и зануда, обнаружил в кузове
странные пятна на брезенте, на полу голубиный помет, кинулся, стервец, к завгару с жалобой:
мне, мол, продукты возить, а в машине Билибин устроил безобразие. Завгар осмотрел кузов,
поковырял засохшую кровь и, видать, как ищейка, что-то заподозрил. Но к директору, умница,
не пошел, знал, что тот будет защищать инвалида Романа, а сообщил, как стало понятно, в
известные тебе наблюдательные органы. Ясно как день: служил, подлюга, честно. А уже после
обеда Романа пригласил в комнату завгара некто в гражданском из уголовного розыска и с
глазу на глаз стал задавать вопросы: зачем брал машину, куда ездил, а если перевозил мебель,
то по какому адресу, не подвозил ли кого по дороге, что за пятна в кузове. И прочая, и прочая.
Роман понял, что пропал, никакого адреса назвать не сможет, потому что проверят
моментально. Сначала молчал, зажатый первыми вопросами, потом сообразил сделать
неглупый шаг... - Кирюшкин с насмешливой злостью втянул воздух расширенными
ноздрями. - Тут ему хватило сообразительности, танкисту бородатому. Раньше бы соображать
надо было! В общем, Роман изобразил приступ контузии - стал заикаться, мычать, дергать
башкой, глаза закатывать. Ну, этого мы насмотрелись в госпиталях, изобразить можно. Да
Роман и в самом деле контуженый. Малый из уголовного розыска оказался ушлым, сперва
глянул с недоверием - хватит, мол, хватит, но изуродованное лицо Романа все-таки в
сомнения ввело. И кончилось пока вот чем. Приезжала в гараж из милиции оперативная группа,
колупались в машине, скоблили, смотрели, брали на экспертизу. Роману запретили выезд из
города, он предупрежден, что вызовут еще побеседовать. Побеседовать, понял, что это значит,
Сашок? Особенно когда сделают в лаборатории экспертизу. Техники-криминалисты
тугоподвижностью в башках не отличаются. Ребята ловкие и быстрые, даром хлеб не едят.
- Это сам Роман тебе рассказал? - спросил Александр, чувствуя, как что-то новое,
опасное подступило вплотную, но в эту минуту еще безбоязненно подавляя в себе тревогу. -
Роман был утром, ничего не сказал. Значит, случилось после, - договорил он то, что уже не
имело никакого значения.
- Все случилось часа в три, - пояснил Кирюшкин. - А Роман приехал ко мне часов в
шесть. Он знал адрес в Люберцах, где я ночую. Петлял по городу, чтобы не было хвостов. И
появился мальчик с повинной. Ладно. Все. Теперь дело не в этом. Рвать на себе волосы и
рыдать поздно. Давай думать, Сашок, как жить дальше. Программа лично у меня сложилась
такая. Первое. - Кирюшкин ребром ладони пристукнул по подлокотнику. - Роману по
причине страха перед милицией изображать рецидив контузии и играть под дурачка. Он
инвалид, это правдоподобно. При его ранении и контузии ни один психиатр не докопается.
Тебе же никуда не двигаться, оставаться здесь, несмотря ни на что. Народного артиста
как-нибудь отшлифуем, спустим с деревьев на землю. Я что-нибудь придумаю. У Эльдара
находиться рискованно. Романа и Эльдара часто видели вместе. Друзья. Ниточка от Романа
может протянуться к нему. Второе. Я сижу в Люберцах, в Москве не появляюсь. Запомни
адрес: Тополиная, шесть. Мой связной Миша. Приезжаю в Москву по необходимости. Вечером
или ночью. С тобой держит связь Эльдар. Третье. На время, пока лежим на дне, пенензы у нас
будут. Завтра мои однополчане из Люберец загонят портсигар на Тишинке. Но портсигар -
попутная деталь, как сам понимаешь. У меня вопрос к тебе: как удобнее передать какую-нибудь
сумму твоей матери? По твоей легенде, ты уехал зарабатывать деньги. Удобнее всего сделать
это Эльдару. Он объяснит матери, что приехал твой друг из Средней Азии, привез от тебя
деньги, с запиской, Тебе надо написать несколько слов. Миша передаст записку Эльдару. У
меня все, Сашок. Обстановка тебе понятна. - Кирюшкин мельком взглянул на наручные
часы. - Извини, до двенадцати я должен встретиться с Людмилой, иначе будет поздно, она не
выйдет из дома. Если поправки и существенные идеи у тебя есть, выкладывай. Я слушаю,
Сашок.
Он выпрямился, сухощавый, сильный, расправил грудь, в прищуре глаз была нерушимая
твердая готовность к действию, и Александр, не прерывавший Кирюшкина, представил, как в
своей батарее он отдавал приказы командирам взводов, ни в чем не сомневающийся, способный
принимать рискованные решения, и подумал: "С ним легко и трудно было воевать".
- Не знаю, что ты еще посоветовал Роману, - наконец сказал Александр, - но контузия
может не спасти. Надо доказательнее придумать, откуда кровь и голубиный помет в машине.
Утверждать, что перевозил мебель, чепуха. Ты прав - адрес проверят быстро. Поэтому про
мебель стоит совершенно забыть. Роману необходимо придумать самое наивное. Может быть.
Вообразить, что барышники с Тишинки попросили перевезти какой-то товар. Договорились о
хорошей цене. Взял в гараже крытую машину, приехал, барышников на условленном месте не
оказалось. Подвели спекулянты, как бывает часто. На обратном пути, уже вечером, машину
остановил весь в крови парень с голубиным садком. Сказал, что ранен, на него напали, хотели
отобрать голубей. Попросил подвезти к дому, например, в Сокольники, обещал щедро
заплатить. И опять соблазн. И вот в этом-то вся вина. И тут надо говорить всякую жалкую
ерунду. Зарплата крошечная, позарился, дурак, налево заработать, за эту глупость готов
понести наказание и ответить. Наивно, Аркадий, но похоже на рвача шоферюгу, каких сейчас
много.
"И он, и я придумываем ложь во спасение, - кольнуло Александра. - Контузия и
рвачество - вряд ли это поможет, если в милиции не все круглые дураки".
- В общем, варианты продумать надо. Контузия остается. Если Роману нужно будет
выздороветь, легенду твою не отбрасываем. В наивности что-то есть, - сказал Кирюшкин. -
Жаль только - свою кровь какому-то парню отдаешь. - Он недоброй усмешкой отверг свою
иронию и встал, механическим движением выравнивая складки гимнастерки под новым
комсоставским ремнем, озабоченно сказал: - Пора. Мы уходим. Миша, допивай кагор. Я пока
позвоню.
Он подошел к письменному столу, снял трубку, быстро набрал номер и, повернувшись
спиной, заговорил сбавленным голосом, удивившим Александра своей мягкостью:
- Лю, это я... Звоню из Москвы. Я здесь. Да. Через двадцать минут. На автобусной
остановке. Я тоже. Знаешь, у меня в батарее хохлы говорили "соскучился за вами", когда
ухаживали за санинструктором. Нет, я не ухаживал, Лю. Просто ты не любишь меня. Могу
написать это в "Книге жалоб". Во всех магазинах Москвы. Это не очаровательная глупость, а
констатация. Я еду. Выходи из дома, когда в окно увидишь меня на остановке.
Он положил трубку, и сейчас же Твердохлебов, как по команде, вырос перед ним
тяжеловесной громадой, махнул вместо салфетки широченной ладонью по рту, вытирая губы
после допитого стакана вина, пробасил:
- Да-а, хохотать и сморкаться хочется. Как Ромашка наш обо... обделался. Танкист,
хфилософ, а башкой не сообразил. Тугоподвижность, как ты говоришь, Аркаша. А?
- Не хохотать хочется, а покрыть все сплошным хохотом и матом, - поправил
Кирюшкин жестокосердно. - Умение жить - умение держать уши гвоздем, а не развешивать
ухи по-ослиному. - Он оторвал листок от блокнота возле чернильного прибора, выдернул
карандаш из керамического стаканчика и, положив листок и карандаш на столик возле дивана,
сказал: - Твоя записка, Саша, наверняка снимет дома напряжение.
И Александр, в испарине слабости, преодолевая непослушность в отвыкшей от карандаша
руке, написал насильственно старательным почерком:
"Дорогая мама, посылаю тебе первый полученный аванс. Со мной все в порядке. Целую
тебя, Александр".
- Все теперь зависит, Сашок, от нашей воли, - сказал Кирюшкин, пряча записку в
карман гимнастерки. - Или пан, или пропал. Не царь, не Бог и не герой... Кроме нас самих.
Александр проводил их, пожав обоим руки без прощальных слов, потом утомленно
присел на подоконник, глядя на свет абажуров в двух еще не потушенных в ночном дворе
окнах. Полный месяц висел невысоко в небе, крыши блестели. Синий воздух заполнял двор
текучим озером, дымился, сквозил меж тополиных ветвей, длинные тени пролегли по земле. Он
смотрел на крыши, на тени тополей, на месяц, в голове его вертелась одна и та же фраза: "Со
мной все в порядке", - и непроглатываемый комок в горле прерывал ему дыхание. Он
вспомнил слабую шею, тихий голос, всепрощающий взгляд ее задумчиво-печальных глаз, и
влажно. Мерцающие лучи начали протягиваться от месяца к земле, сходиться и расходиться
зыбкими веерами. Он понял, что впервые за много лет его душат забытые с детства слезы - от
любви, вины, жалости к матери.
Глава шестая
Он услышал звон разбитого стекла, брызжущий звук осколков, чей-то испуганный вскрик
возле самого лица, сквозь сон почувствовал, как теплой щекой Нинель прижалась к его груди,
точно ища защиты, и он, мгновенно придя в себя, протянул руку к выключателю, но она
остановила его шепотом:
- Не зажигай свет, Саша!
- Успокойся, Нинель, я посмотрю, что за чертовщина!
Он соскочил с дивана.
В сером предрассветном сумраке проступал квадрат окна (ночь стояла душная, штора не
была задернута), и сразу же Александр увидел в стекле крупную пробоину, она смутно
прорисовывалась наподобие гигантского паука - трещины от дыры расходились лапками в
разные стороны; осколки поблескивали на подоконнике и на полу - подойти ближе босиком
было нельзя. Тогда он шагнул к другому окну, раскрыл его в хлынувший ночной воздух и с
высоты третьего этажа вгляделся в тихий двор внизу, темный от тополей, без единого огня в
соседних окнах. Двор спал под звездами, ясными и низкими перед рассветом, и нигде - ни
голоса, ни движения, ни шагов - все покоилось в безмолвии на исходе ночи.
"Кто же это решил разбивать стекла? Уличная шпана? Может, швырнули камень потому,
что мы долго разговаривали с Нинель, не гасили свет и наше окно кого-то раздражало?"
Встревоженный голос Нинель послышался за его спиной:
- Посмотри, что я нашла! Вот здесь, возле стены...
- Что там?
- Вот, посмотри. Что это?
Он различил ее в водянистой полутьме, закутанную в халат, от этого вроде бы
незнакомую, потолстевшую, она со страхом держала в руке какой-то белеющий комок, и
Александр, не сомневаясь, что она нашла камень, включил на письменном столе свет лампы,
ожививший комнату разительной яркостью, взял из ее руки увесистый комок. Она вскрикнула:
- Зачем ты зажег свет? Погаси сейчас же!
- Не зажигать свет бессмысленно, - успокоил Александр. - Не будем показывать, что
мы перепугались, затаились, как мыши. Возможно, кто-то посмеялся и наблюдает за окном.
Нет, это не просто камень, - сказал Александр, разглядывая увесистый предмет, обтянутый
перевязанной шпагатом пленкой, сквозь которую виднелась обернутая вокруг него бумага в
синюю тетрадную полоску. - Странноватая штука, черт возьми, типичный метеорит... из
аптеки, - добавил он без улыбки, срывая шпагат с прозрачной пленки, и развернул тетрадный
листок, вбжимавший коричневый булыжник. - Все ясно, абсолютно ясно.
На тетрадном листке крупными буквами химическим карандашом было выведено коряво:
"Тебя мы вычислили. От нас не слиняешь, курва. Под землей найдем".
- Что это за письмо? Кто это? - выговорила Нинель, заглядывая сзади, и, вмиг
догадавшись, порывисто припала лбом к его плечу. - Это те, с которыми ты дрался? Это они?
Он не ответил, положил записку на письменный стол, плотно придавил ее булыжником,
постоял немного, обдумывая значение этой записки, и до него плохо дошел голос Нинель:
- Они тебя преследуют? Они, это они? - Она обняла его сзади, все сильнее вжимаясь
лбом в его плечо. - Но как же они узнали? Кто же им сказал, что ты здесь? Ведь сюда
приходили только твои товарищи и доктор? Как они узнали?
И, подбирая слова сверх меры уравновешенно, чтобы не обострять того, что стало
очевидным и что так испугало ее, он ответил:
- Это не так трудно. Им помогает уличная шпана. А она за мелкую плату может следить
за каждым. Это в нашей жизни не самое удивительное.
Он легонько повернул ее к себе, чтобы обнять всю, но мешала раненая рука, тогда он
улыбнулся ей в обмирающие глаза, поцеловал ее в висок, и она ответила ему напряженной
улыбкой, мигом погасшей.
- Почему ты со мной так говоришь, Саша?
- Я не хочу, чтобы ты боялась чего-то. Записка с угрозой - клочок бумаги.
Она уткнулась носом ему в шею, заговорила торопливо:
- Нет, я не трусливый заяц! Но они тебя преследуют! А это же - банда! Здесь нельзя
тебе оставаться! Они что-нибудь сделают чудовищное! Мы уйдем отсюда сегодня же!
- Куда, Нинель?
Она отклонилась назад, глаза ее завораживали, умоляли и требовали немедленного
подчинения.
- Я отвезу тебя к моему брату, он живет возле Калужской площади. Знаешь кинотеатр
"Авангард", в бывшей церкви? Вот там, в переулке, за кинотеатром. Собирайся, Александр,
сейчас же! В пять часов начинают ходить трамваи.
Он спросил нетвердо:
- Уходить сейчас? - И почему-то не поверил, что у нее есть брат: - Он старше тебя,
твой брат? Младше?
- Сводный. Сын первой жены отца. Одевайся! - поторопила она. - Я оденусь быстро.
Тебе помочь? Как ты себя чувствуешь? Очень болит рука?
- Я прекрасно себя чувствую, - солгал он и неудачно пошутил: - Причина - готов к
новым приключениям.
- Саша, ты можешь еще шутить? Ты неискренен со мной?
Неестественным, наверное, казалось то, что угрожающая эта записка, присланная
каким-то, должно быть, тюремным способом, не всколыхнула в нем ни чувства наступающей
опасности, ни боязни мщения, только зябкий холодок на минуту стянул кожу на щеках, обвил
его грудь как ремнями, и это тугое чувство было схоже с обезоруженным гневом, будто издали
приближалась, заходила гроза, а он мало что мог сделать, чтобы укрыться от нее.
- Ты уверена, что твой брат примет меня не так, как твой отец? - сдросил он, не отвечая
ей прямо. - Нежданный гость, да еще раненый...
Да, он не был с ней искренен в той мере, в какой была открыта она. Он почасту сдерживал
себя выказывать душу, скрывая боль, бессилие, стесняясь на людях проявлять свое преданное
отношение к матери, которую теперь, после гибели отца, любил отчаянной жалостью верного
сына. Близость непостижимого и вечно родного, единственного, непреодолимая пропасть
между войной и прошлым возникали перед ним как знак предсуществования, рождая сладкую
тоску по чему-то далекому, неизъяснимо счастливому, что было только вдетстве и что навеки
минуло, сгорело в огне. Война выработала в нем внешнюю неуязвимость. Он сознавал это, в
нем жил лейтенант, командир взвода разведки, "смертник", обязанный в самой безвыходной
обстановке внушить себе, что он презирает страх, трусость, минутную слабость. И - чтобы не
унизить себя в собственных глазах - готов терпеть и считать риск качеством мужского
порядка.
- А знаешь, Нинель, некоторые штабисты называли разведчиков смертниками, - сказал
Александр не то серьезно, не то полушутя. - Я прошел войну. - значит, бессмертен. Главная
случайность миновала.
- Что за случайность? О чем ты говоришь? В тебе осталась какая-то детскость. Одевайся!
Быстрей! Не смотри на меня так! Я уже почти готова, - говорила Нинель, быстро расправляя
на себе платье, заглядывая в зеркало меж резных шкафчиков, вновь превращаясь в ту
отдаленную Нинель с восточными ресницами, какую он пытался разгадать, знакомясь на
вечеринке, и не разгадал до сих пор в ее познанной за эти дни переменчивости.
- Что ж, Нинель, поедем, - сказал он, опять думая о том, что долго она не сможет быть
с ним, что он не ее круга, и спросил: - Слушай, кто дал тебе такое странное имя - Нинель?
- Пошли быстрей. Подожди, я помогу надеть тебе ордена. Кирюшкин молодец, прислал
китель, как будто на тебя сшитый. И, кажется, новый.
- На рынке можно купить и черта. У Аркадия глаз артиллериста.
Уже одетый, он взял записку со стола, сунул ее в карман кителя, поправил руку на
перевязи. Она придирчиво оглядела его:
- Кажется, все в порядке. Человек из госпиталя. Играй эту роль. Я тебе помогу. Я
сопровождаю тебя. Смотри на меня влюбленнее. Я отвечаю за тебя, как сопровождающая
сестра или невеста.
Они вышли, и он подумал:
"Не видит ли она во всем этом страшное и захватывающее приключение?"
До парка культуры ехали в пустом трамвае, одиноко гремевшем в рассветной Москве.
Был еще сонный час, беловато-розовый воздух над мостовыми курился предзнойным парком, в
пролетах улиц нежно краснели верхние этажи, тронутые занимающейся где-то на окраине
зарей, ветерок в открытые окна омывал вагон, приносил запах утреннего асфальта. На площади
ранняя поливальная машина, распуская водяные радуги, звучно ударила струей в бок трамвая,
мелкие брызги сверкнули в окно. Александр вытер прохладу капель со щеки, сказал с веселой
задумчивостью:
- Хорошо бы сейчас искупаться где-нибудь у Нескучного сада. День будет жаркий, а
вода утром холодноватая.
Она, едва ли воспринимая слова Александра, взглянула на него сбоку.
- Как хорошо, что мы одни в вагоне, - сказала она шепотом, поводя бровями в сторону
водителя трамвая, спина его равнодушно покачивалась за стеклом, чудилось, дремала. - Когда
мы шли до трамвайной остановки, я все время смотрела по сторонам. Боялась, что кто-нибудь
следит за нами из этой шпаны. Правда, был один пьяный. Сидел на мусорной урне и спал. Что
ты сказал насчет купанья? Для чего?
- Тебе послышалось, Нинель, - ушел от ответа Александр, понимая, что легкий
бытовой тон не успокаивал ее. - Просто я устал молчать и сказал что-то невпопад.
- Смотри не на меня, а в окно, - сказала она и поправила перевязь на его руке, - а то
ты действительно представишь, что я твоя невеста.
- Представить эта трудно.
- То-то же. Вот и первые пассажиры, - прервала она его.
На остановке вошел средних лет мужчина в заляпанном известью рабочем комбинезоне, с
вялым, измятым лицом, и следом впорхнула на острых каблучках молодая
женщина-тростиночка с подведенными губами, бойким вздернутым носиком и начальственным
взором секретарши. Мужчина развалисто уселся сзади и начал затяжно, с собачьим завыванием
зевать, женщина присела впереди него, раскрыла сумочку на коленях и стала копаться в ней,
искать что-то пальчиками. Нинель вздохнула, коротко переглянулась с Александром и с
многозначительной успокоенностью опустила черную завесу ресниц, что, вероятно,
обозначало: "Слава Богу, этих опасаться не надо". А он, наблюдая за ее лицом, подумал в ту
минуту: "И откуда могут быть такие невероятные ресницы?"
До Калужской площади трамвай понемногу заполнился, но Нинель уже не встречала
каждого нового пассажира раздвинутыми недоверием глазами, сидела, надменно выпрямив
спину, лишь иногда тонкая морщинка тревоги прорезала ее переносицу, и он догадывался, что
она думала о разбитом ночью окне, о камне с запиской, испугавшей ее оголенной угрозой.
Когда сошли на просторной и безлюдной Калужской площади, Нинель удовлетворенно
оглянулась на трамвай, уходящий с зарумяненными стеклами, взяла под руку Александра и не
без решительности повела его мимо знакомого ему кинотеатра "Авангард", помещенного в
бывшей церкви, мимо маленьких, закрытых в эту раннюю пору магазинчиков с каменными
ступенями, изобильных до войны, скудных теперь, жалких своими пыльными витринами. На
углу они повернули в переулок, на гулкий тротуар, прикрьггый, как крышей, ветвями лип,
пошли мимо купеческих особнячков с мансардами, с заржавленными перилами крылец,
двориками без заборов, в войну сожженных вместо дров по всей Москве.
- Вот здесь, недалеко здесь, - говорила Нинель, водя взглядом по крыльцам домов и
дворикам, и всякий раз, замедляя шаг, чуточку сжимала локоть Александра. - Ты не устал? Я
не так часто бывала у Максима. Мы скоро придем. Он живет в полуподвале, в двухэтажном
доме, недалеко от угла.
Она не очень точно помнила дом, в котором жил ее сводный брат, но Александр заметил,
ее лицо вдруг осветилось огоньком облегчения, когда подошли к двухэтажному облупившемуся
особняку, некогда канареечного цвета, - с навесом над парадным, где сбоку пуговки звонка
виднелась табличка, обозначающая напротив фамилий жильцов количество звонковых
сигналов, что говорило о плотном заселении дома.
- Вот, - сказала она радостно. - Но он не здесь, надо зайти со двора, - поторопила
она и потянула его за локоть во двор.
Двор начинался за тротуаром (забора не был
...Закладка в соц.сетях
