Жанр: Драма
Непротивление
...йдет!
И выкрики во взбудораженной этим жестоким самоистязанием толпе, дикое неистовство
морячка, его обильные слезы на алкоголично-одутловатых щеках, исполосованная в крови
тельняшка, подействовали на Александра как тошнотный позыв, смешанный с брезгливой
жалостью к истерике пьяного калеки, и он, по-морщась, сказал равнодушно глянувшему на
инвалида Кирюшкину:
- Давай все-таки обезоружим парня. Иначе он угробит себя.
- Оста-авь, не суетись, - лениво протянул Кирюшкин. - Это Митька-морячок, в
контузии куражится. Перепил до охренения. Все подносят, а он нормы не знает. Жена от
безногого ушла, дочь ушла, живет у матери. Как только напьется, все хочет себя на глазах у
всех порезать.
- А какого дьявола мы смотрим!
- Здесь другое надо. Начнешь выхватывать у него бритву, так он себя по горлу
полоснет, - сказал Кирюшкин и, зло заблестевшими глазами оглядев толпу возле дверей
пивной, окружившую парня, вдруг крикнул пронзительным голосом непрекословнои команды:
- А ну, разойдись, шантрапа! Чего глазеете, как идиоты, на болезнь инвалида! Разойдись! Или
начнем всем морды подряд бить дармоедовским шкурам! А ну, Миша, дай кому-нибудь в шею,
чтоб поумнел малость!
"Боксер" Миша наугад взял за шиворот двоих зрителей из толпы и толкнул их в
направлении рынка, приговаривая с ласковой угрозой:
- Давай, мотай отсюда, пока ноги из кузова не выдернул!
- Брось, брось фулиганничать! - крикнул кто-то. - Рукам воли не давай! А то мы тоже
умеем!
Но толпа зашевелилась, начала рассеиваться, редеть, отодвигаясь от дверей забегаловки.
Среди голов потекших в сторону рынка людей мелькнула фуражка милиционера, и Кирюшкин
сказал, смеясь:
- Все. Власть появилась. Как всегда в последнюю очередь. Сейчас мильтон вызовет
"Скорую" и Митьку отправят спасать. Не первый раз. Знаешь, что такое навязчивая идея?
- Не первый раз? - удивился Александр. - Этому парню лечиться надо. Добьет он
себя.
Кирюшкин взглянул на него со снисходительной гримасой.
- Не наивнячок ли ты, Сашок? Кому он нужен? Зачем и для чего? Искалеченных митек
тысячи. Отрада у них единственная - напиться до зеленых ангелов. И тут их никто не излечит.
Пошли-ка, брат, лучше в голубятню Гришуни.
Они двинулись по тротуару, немного отстав от Логачева с садком под локтем, от
"боксера" Миши, от длинноволосого, а позади рыдающий голос выкрикивал, как в безумии:
- Люди-и, не расходись! Гляньте, гляньте на урода войны! На ваших глазах проклятой
жизни лишусь! Подохнуть хочу, как собака! Кранты - моя жизнь!..
Глава вторая
Уже далеко отошли они от рынка, шумевшего за домами затихающим прибоем; и здесь
замоскворецкие переулки, заросшие старыми липами, залитые июльским солнцем, были тихи,
безлюдны, пахли теплым деревом заборов, пылью мостовых, в уютных тупичках по-деревенски
зеленела трава вдоль кромки тротуаров.
- До Берлина дошел?
- Нет. Мы повернули на Прагу. А ты как?
- Для меня война накрылась на Зееловских высотах. В Германии. Там получил осколочек
в левую ногу и все: госпиталь и демобилизация.
- Да, вижу, ты малость хромаешь.
- Есть немного. Пустяки. Ну, а ты, думаю, тоже получил что-нибудь фрицевское на
память?
- У тебя нога, у меня плечо и спина. Но тоже - пустяки. Уже не чувствую.
- Добро, Сашок, сужу по планкам: страна родная тебя не забыла, пять штук на грудь
навесила. Не обидели.
- А тебя страна родная обидела?
- Не то, чтобы "да" и не то, чтобы "нет", как говорят в Одессе. Днепр пришлось
форсировать?
- Лютежский плацдарм.
- Ясно. Направление на Киев. А я - на Киевском. Южнее. Перед форсированием было
всем объявлено: кто первый переправится и закрепится на правом берегу, тот без суеты
получит Золотую Звездочку. Заманчиво, верно? Наша батарея переправилась первой и зубами
вгрызлась в правый берег. Танки наваливались на нас три дня, от батареи и от моего взвода
осталось ноль целых, ноль десятых. Металлолом. Но на плацдарме закрепились. Шесть танков
красиво горели ночью. Светло, хоть немецкую листовку читай.
- И что?
- Да ни хрена. Звездочка накрылась. Комбату дали "Отечественную", мне - "За
отвагу". И остальным медалишки раскидали. Звездочки получили не мы, а те, кто пришел из
тыла на плацдарм после нас. Мы в это время валялись в госпиталях.
- История понятная. А чем еще тебя обласкали, кроме "Отваги"?
- "Отечественной" и второй "Отвагой". Но чья-то Звездочка все-таки принадлежит
мне... Она моя. Понял, Сашок? Летела ко мне на грудь, а попала на чужую.
- Какое это имеет значение? Все награды - лотерея, игра в двадцать одно. Не знал, что
ли? Может, твоя Звездочка - жив остался.
- С кем живешь? Отец и мать живы?
- Отец умер от ран в госпиталях. Живу с матерью.
- Счастливый ты, Сашок.
- В каком же смысле?
- Есть мать. Я - один как перст. Отец умер в сорок первом, перед войной. Мать
эвакуировалась, когда я был в армии. И вышла замуж в Ташкенте. Впрочем, особа она была
легкомысленная. Все время вертела хвостом и портила отцу жизнь. И я для нее не существовал.
Ну, хватит, пожалуй. Многое ясно. Последний вопрос, на который можешь не отвечать. Оружие
привез с фронта?
Он спросил это с веселой мимолетностью, как если бы спрашивал о чем-либо очень
обычном, и Александр не почувствовал тайного интереса в этом любопытстве, но в военкомате
каждому демобилизованному настойчиво задавали такой же вопрос, поэтому он не ответил
прямо.
- А почему это тебя интересует?
- Мне пришлось продать свой ТТ, - сказал Кирюшкин сожалеюще. - Когда
возвращалась из Германии, на радостях пропили все вдрызг. На каком-то пристанционном
рынке обменял игрушку на три бутылки самогона. Думал, не пригодится.
- Ну, меня, наверное, спасло то, что водку я не пью. А вообще-то артиллеристу пистолет
ни к чему. Хватит и орудия. В разведке без пистолета, как без рук. В поиск я с собой брал два
пистолета. Два и привез. Один сдал.
- А второй?
- Выбросил.
- Сглупил вдвойне.
- Выбросил, но представь - не совсем, - пошутил Александр и почему-то провел
пальцами по металлическим пуговицам застегнутого кителя, задержал руку на боку. - Хотя
знаю о приказе сдать оружие - огнестрельное и холодное.
- Наверно, с собой носишь? - с ласковой усмешкой догадался Кирюшкин. - За
задницу хватаешься - значит, рефлекс.
- Догадливый ты, как еж калужский. А если так?
- Комментариев не требуется. Зайдем-ка сюда. Ребят догоним.
- Куда зайдем?
- Видишь разбомбленную школу?
- Вижу и знаю. Пятьсот двадцатая, средняя. Здесь учился, представь.
- Здесь? Интересно, а живешь где?
- На Первом Монетчиковском. Ну а ты?
- Малая Татарская. Похоже - соседи. Совсем прекрасно. Пошли-ка, пошли. На пять
минут зайдем.
Здание школы находилось в липовом парке, очень поредевшем за войну, среди травы
вблизи тротуара торчали пни спиленных деревьев. За этими пнями, меж оставшихся обгорелых
лип стояли закопченным углом сохранившиеся стены пятьсот двадцатой школы, когда-то
богатого купеческого особняка с огромными, отделанными мрамором каминами в светлых
комнатах, с венецианскими зеркалами, с амурами, летящими по лепным потолкам, на которых
летом таинственно и игриво зыбились после дождя солнечные блики, а зимой холодно розовел
ранний закат, пробиваясь сквозь заснеженные навесы липовых аллей.
- Здесь, ясно, бомбили фрицы, метили в МОГЭС, - сказал Кирюшкин, идя впереди по
тропке к разрушенному зданию, откуда тянуло знойной травой, горьковатым запахом
запустения, обгорелого кирпича, тем душным мертвенным запахом, который был хорошо
знаком Александру в сожженных городах.
- Бомбили, но МОГЭС не достали, - Кирюшкин обернулся, и глаза его зло сузились. -
Жалко Овчинниковские бани и школу. Прямое попадание. Кстати, в этой школе учился и я. До
сорокового года. Десятый кончил в пятьсот двадцать второй. Знаешь, возле Зацепы?
- Что-то я тебя не помню.
- И я тебя. Другие были времена. Другие песни.
Въевшиеся здесь запахи войны не заглушали московского лета, июльской жары, в парке
царствовала зеленая тишина, неподвижность, на траве лежали пятнистые тени. На улице,
выпаленной добела солнцем, не было ни одного прохожего, и Александр вспомнил какой-то
далекий перезрелый солнцем день после экзаменов в школе, галдеж голосов, шумную толкотню
на аллеях, кое-где прислоненные к стволам велосипеды, азартную "жестку", игру в
"расшибалку", когда тяжелый, заплесневелый пятак, образца двадцатых годов, сделав в воздухе
траекторию, сбивает с черты пирамидку мелких монет, разбрасывая их вблизи нарисованного
на еще сыроватой весенней земле квадрата, и звук ударяющего пятака о монеты смешивается с
упруго звонкими ударами мяча в конце парка, где среди деревьев на волейбольной площадке
мелькали белые майки.
- Зайдем сюда, Сашок. В родной угол.
- Не понимаю - зачем? - нахмурился Александр.
- Дрейфишь ты, что ли?
И Кирюшкин начал спускаться по узкой, полуразрушенной кирпичной лестнице под
возвышающейся стеной с зияющей синевой неба в проемах окон, остановился внизу перед
заржавленной железной дверью, разгреб ногой осколки кирпичей, куски цемента и со
скрежетом приоткрыл дверь.
Александр с досадой спросил:
- Дворницкий склад хочешь мне показать? На кой он нужен?
- Входи, входи.
Солнечный свет падал из открытых дверей в проем стены, и весь подвал серел в полутьме,
как бы сквозь застывшую в воздухе гарь, был наполовину завален грудами обугленных
кирпичей, исковерканными столами, изуродованными партами, смятыми в лепешку ведрами,
запахло сыростью, душной пылью, нечистотами, и Кирюшкин брезгливо выругался:
- Какая-то мокрица нагадила. Увидел бы, мордой бы извозил в дерьме. - И, сплюнув,
подошел к школьному столу, покрытому толстым слоем пыли, поднял с пола ржавую банку
из-под американской тушенки, установил ее на столе, затем отошел к Александру. Тот
задержался у двери, оглядывая подвал не без любопытства.
- Так ты это хотел мне показать? Здесь ясно и так: упала, наверно, полутонная.
- Смотри сюда, - невозмутимо перебил Кирюшкин и моргнул в направлении
консервной банки на столе. - Цель видишь?
- Цель? Банку?
- Не фриц же там стоит, - засмеялся Кирюшкин. - Стрелять не разучился? Можешь
попробовать? - И закрыл за спиной Александра звякнувшую железом дверь. - Тут глухо, как
в танке. Снаружи ничего не слышно. Ну, попробуй, Сашок. А то, может, пушечка заржавела и
глаз не тот, а?
- Пожалуй, разозлить меня хочешь?
- А может, и хочу.
- Не вижу смысла. За три года я устал от злости. Злость теперь - бесполезное дело.
Александр медлительно вынул из заднего кармана ТТ, плоский, теплый, подержал его на
ладони, ощущая его привычную, какую-то опасную тяжесть, бегло взглянул на Кирюшкина,
затем на консервную банку, не торопясь прицелился и выстрелил. Со звоном банка покатилась
по кирпичам, знобяще запахло порохом. Кирюшкин, дрогнув ноздрями, выговорил:
- А пушечка-то у тебя работает. - И поднял банку, разглядывая пробоину, договорил:
- В общем - нормально. - Он повертел в пальцах банку, снова поставил ее на стол,
внезапно, с жадностью в лице шагнул к Александру. - Дай-ка я попробую. Давно я не
баловался этой игрушкой.
- Пробуй.
Кирюшкин сжал пистолет заметно напрягшейся рукой, тоже не спеша выстрелил, и сразу
же с недовольством кинул ТТ Александру, поймавшему его на лету. Консервная банка
по-прежнему торчала на столе зазубренными краями жести.
- Так и знал, - сквозь зубы проговорил Кирюшкин. - Если не попадаешь с первого
выстрела - дело швах! Пистолет не моя стихия.
И в ту же минуту он сделал резкий жест, что-то коротко сверкнуло белой искрой,
скользнуло в воздухе и вонзилось в край стола, подрагивая костяной рукояткой. Это была та
изящная хромированная финочка, которой поигрывал в пивной Кирюшкин.
- Вот это - мое, - сказал он, выдернул финку из дерева, вытер лезвие полой своего
щегольского пиджака и спрятал ее в металлический футляр на ремне под пиджаком.
- Тоже неплохо, - похвалил Александр. - Как в кино. Трофейный, американский
фильм о ковбоях, взятый в поверженном Берлине. Только зачем?
- Что "зачем"?
- Финка.
- А пушка тебе зачем?
- Привычка. Да и веселее с пушкой ходить ночью по Москве. Чем черт не шутит.
- Он шутит иногда напропалую, - согласился Кирюшкин, - так вот, чтоб он не шутил,
финочка нужна и мне. Впрочем - финочка почти игрушечная.
- Когда как. Теперь скажи: для чего мы совершили с тобой экскурсию по следам
бомбежки? Может, заинтересовал мой ТТ? С какой стати? Продать - не продам, даже если не
будет ни копья. Подарить ради знакомства - не подарю. Так что...
Кирюшкин дружески похлопал Александра по плечу.
- Так что хотел посмотреть, как бьешь из шпалера. Имеющий глаза да увидит. Словам не
верю.
Александр отвел плечо из-под руки Кирюшкина.
- Ты мне аплодисменты на спине не устраивай. Скажи точно: зачем тебе это нужно?
- Все, Сашок. Пошли к Логачеву. Глянешь на его голубятню. Логачев знаменит на всю
Москву кувыркунистыми, ленточными и черными монахами.
- Кувыркунистыми?
- До войны их называли турманами.
- Хочу посмотреть. Я ведь тоже бывший голубятник.
Как многие замоскворецкие ребята, до войны он водил голубей, устроив в сарае
примитивный чердак, гнезда для высиживающих яйца голубок, приполок с нагулом, обтянутым
сеткой.
Широкая тень от липы, росшей у глухой стены соседнего дома, испещряла в жаркие дни
пятнами и островами крышу сарая, половину заднего двора, в душном запахе листвы и теплого
толя стонали изнемогающие в любовной истоме голуби, звали голубок, а они, серебрясь
грудками, равнодушно поклевывали коноплю на приполке, и солнечные стрелы скользили по
их гордым головкам с аккуратными прическами хохолков. И как возбуждал, как радовал его
шум и треск, метельное мелькание крыльев над двором, когда махалом он подымал своих
любимцев из тишины беспечного рая, завидев "чужого" в летней синеве за куполами
Вишняковской церкви, как азартно было видеть присоединение "чужого" к стае, которая
кругами ходила, сверкая белизной в эмалевой глубине неба и как, играя, ярые турманы один за
одним будто спотыкались в воздухе, "садились на хвост" и начинали падать вниз, подобно
воздушным акробатам, падение их переходило в озорные кувырки, стая снижалась следом за
ними, потом наконец с шумом, хлопаньем, с ветром садилась на толевую крышу, и он в
охотничьем нетерпении искал глазами чужого, и снизу подкидывал жареную коноплю на
приполок нагула, издавая нежный призывный звук, знакомый всем голубятникам: "Кш, кш,
кш" - и даже сбивалось дыхание от горячего желания заманить в нагул чужака, затем
пойманного приучить к голубятне, увеличить свою стаю, испытывая особое тщеславное
чувство. Вид домашних голубей волновал его даже на войне, но видел он их только раза два на
брошенных хозяевами фольварках в Восточной Пруссии.
Он демобилизовался в декабре сорок шестого года и в первый же вечер, придя за дровами
в сарай, поразился разгрому и запустению - нагул с сеткой был, видимо, кем-то похищен,
приполок безобразно сломан, от гнезд не оставалось и следа, лишь коряво обросшие
зеленоватым инеем поленья осклизло блеснули при жидком свете зажигалки да почему-то
почудился в холодном воздухе горький запах голубиных перьев.
Голубятня Логачева мало чем напоминала довоенную голубятню Александра - здесь
чувствовалась зажиточность хозяина, нестесненность в деньгах, удобство и широта в своем
деле (а Логачев явно был профессионалом), сарай был большой, двухэтажный, стены первого
этажа мастерски обиты вагонкой, вделанные в стены полати застелены солдатскими одеялами,
посередине вкопан в земляной пол однотумбовый стол, вокруг тоже вкопаны скамьи с
решетчатыми, несколько кокетливыми спинками; лестница на второй этаж - все было
оборудовано с любовью и прочно. На втором этаже располагалось царство голубей самых
изысканных редких пород, баснословно дорогих - "николаевских", "ленточных", "палевых",
"красных монахов", "дутышей", "курносых мраморных"... - царство голубиной
аристократии, недосягаемой для безнадежных владельцев скромных "чиграшей", "рябых",
"пегих" и "сорок".
Как только Александр вместе с Кирюшкиным вошел в голубятню и тут же поднялся по
лестнице, чтобы посмотреть устройство голубиного дома, он хорошо понял, что владелец его не
любитель ловить "залапанных чужих", а обладает несметным богатством, и странное щекотное
чувство еще полностью не забытой страсти заставило его улыбнуться Логачеву.
- В первый раз вижу такую коллекцию. Здорово! Долго ты собирал красавцев?
- Всю жизнь, - вяло ответил Логачев, и прокуренные усы его неожиданно
ощетинились. - А ты чего лыбишься? Своих увидел?
- Своих я распродал до войны. Да у меня таких и не было. - Александр снова
улыбнулся, восхищенный слитным воркованием, заполнившим весь второй этаж. - Да, букет
ты собрал золотой, Гриша. Не ошибся именем?
- Я тебе пока еще не Гриша! Спрашиваю, чего лыбишься? - повторил вспыльчиво
Логачев, и его крошечные, как дробинки, глазки подозрительно засветились.
- Нельзя? Штренк ферботен? - пожал плечами Александр. - Повесил бы для ясности
объявление: "Улыбки запрещаются. За нарушение - в морду".
- Не шуткуй надо мной, я не люблю, - предупредил угрожающе Логачев. - Голубятня
- храм, а не забегаловка. Особливо для чужих. Здесь молиться надо, а не щериться.
"Нет, Логачев не такой добряк, как показался в забегаловке".
- Пошел к черту, - беззлобно сказал Александр.
- Схлопочешь промеж глаз. Ежели еще вякнешь про черта, сознание на пять минут
выключу.
- Что ж, отключай рубильник, - Александр засмеялся. - Посмотрю, как ты это
сделаешь. Только не сердись, если я тебя выключу на десять.
- Ну, хватит, хватит пылить без толку! - послышался бодро-властный голос
Кирюшкина. - Не для того я привел Сашку, чтобы мы пыль из ковров выбивали. Садись к
столу!
И он подвел Александра к столу, где сидели уже знакомые по забегаловке парни -
молчаливый гигант "боксер", длинноволосый остроносенький "монах" и незнакомый,
совершенно без шеи, круглый человек в поношенном тельнике, капитанской фуражке, его
словно ошпаренное обрюзгшее лицо было иссечено лиловыми жилками, как это бывает у
пьющих людей; возле его ног в прохладе пола дремала черноухая дворняжка, она то и дело, не
открывая глаз, наугад кляцала зубами, отгоняя назойливых мух. Парни с аппетитом ели
красную смородину, холмом наваленную на стол из огромного газетного кулька, моряк же
опасливо отщипывал по ягодке от кисточки, бросал в рот и, пожевав, всякий раз с отвращением
крякал.
- Эй, капитан, а ты, похоже, лягушек или тараканов глотаешь, - мимоходом сказал
Кирюшкин, садясь рядом с Александром и выбирая в рдеющем холме кисточку с переспелыми
ягодами. - Выпить небось хочешь? Башка как колокол, а во рту стадо ослов ночевало? Надо
было прийти к Ираиде.
Грубое лицо капитана приняло жалкое выражение.
- Аркаша, одолжи, дай на полторашку, не то башка лопнет, - забормотал он, и
бесцветные глаза его заслезились. - Нам на Северном флоте каждый день - норму, а тут - на
мели я...
- Сопьешься ты, Леня, закладываешь без меры, - заметил Кирюшкин неодобрительно и
достал несколько купюр из заднего кармана. - Возьми на память. Наследство получишь,
бутылку "Жигулевского" поставишь.
Моряк, оживляясь, взял деньги, рванулся с места всем телом, похожим на бочку,
выплюнул недожеванную смородину в распахнутые двери сарая и, ритмично потрясая
бумажками перед ухом, скомандовал:
- А ну, Шкалик, покажи народу, как барыня танцует! - И заиграл толстыми губами: -
А дю дюшки, адю-дю... Ай, барыня, барыня, сударыня-барыня!..
Шкалик послушно вскочил на задние лапы и, весело глядя на помидорообразное лицо
хозяина, шлепающего губами, заходил вокруг стола, повесив лапы перед грудью, махая
хвостом по полу.
- Молодчага! - похвалил моряк и сделал жест, изображающий аплодисменты. - А
теперь покажи, как пьяный валяется.
Шкалик с удивительной покорностью закончил танец, повалился на бок, полежал
немного, повернулся, лег на спину, помотал лапами и замер.
- Молодец! - опять похвалил моряк, тщательно пряча деньги. - Кусок колбасы
заслужил сполна. Вставай, держи курс к Ираиде.
- Ты, Митя, только сам себя не изобрази под забором, - посоветовал Кирюшкин
добродушно.
Моряк лихо сдвинул капитанку на затылок, поднес руку к козырьку.
- Я - как штык. Северная закалка. Вверх килем лежат под забором салаги.
Он свистнул Шкалику и вразвалку, как раскачивающийся шар, двинулся по белому от
зноя двору, вдогонку за ним побежал, высунув язык, Шкалик.
За столом продолжали есть смородину, пот стекал с лиц, в сарае не было прохлады, и от
жары, от размеренности никому не хотелось говорить, только на втором этаже ворковали,
постанывали голуби, изредка постукивали коготки по потолку, иногда слышалось шарканье
крыльев, видимо, слетающих с гнезд голубок. В духоте сладко пахло жареной коноплей,
теплым, почти горячим пером - знакомые запахи обжитой голубятни. Но были, в общем-то, не
знакомы эти молодые парни, чем-то похожие и чем то непохожие на него, Александра, с
которыми произошло нежданное объединение в забегаловке, как будто их одинаково
связывала, быть может, страсть к голубям, прерванная войной и вот вновь возникшая? Это
было не совсем так. Александр уже не испытывал того прежнего чувства от этих голубиных
звуков и запахов, оставалось лишь неповторимо далекое отражение детского увлечения, к чему
он вряд ли мог вернуться сейчас. Но что-то все-таки сохранялось в нем, звенело
успокоительно-милым колокольчиком воспоминаний.
- Да, голубятня замечательная, - сказал Александр, поглядывая на потолок, где
постукивали бегущие коготки, потрескивали крылья, происходила любовная голубиная возня
после призывного воркования. - И у вас все в порядке, все нормально, ни разу голубей не
лямзили?
Все перестали есть. Все посмотрели на него зорко и подозрительно, а в желтых дробинках
глаз Логачева злой искоркой промелькнуло: это что за вопрос?
"Боксер", уловив взгляд Логачева, провел по своей колючей, как стерня, стриженой
голове и напряженно приставил к контуженному уху клешню-руку, чтобы лучше расслышать.
Длинноволосый с виноватым лицом повернулся к Логачеву, точно молитвенно утешая
его, пропел шепотом:
- Ради Бога...
Логачев передернул ноздрями, отчего редкие коричневые усы его стали колючими.
- Для чего ты, хрен с утюгом, речи такие завел? - спросил он хрипло. - Вон, гляди на
дверь, жах твою жабу, все железом обито, засовы стальные, сверху ломик на стальной
проволоке. Даже если дверь откроют, ломик - по черепушке - и венец с музыкой! Чего ты у
нас болтаешь, жах твою жабу? Зачем ты его привел, Аркашка? В забегаловке понравился он
мне, вроде свой, а тут глазами зыркает во все углы, как лягаш купленный! Кто он такой?
И Александр не сдержался.
- Слушай, щетинистый, об тебя наверняка спички зажигают! Что ты ко мне пиявкой
присосался? На кой дьявол мне твоя голубятня? Ты что - чокнутый или дуростью по голове
ударенный? Ни мата, ни водки не люблю! И не терплю многовековое хамство! Контуженых
только прощаю! Сам после Курской дуги три месяца заикался. Драться мне с тобой
неинтересно. Ну, неинтересно - и все! Парень ты, видать, в силе, но я встречал разных, уверяю
тебя! Поэтому давай разойдемся. Спасибо, ребята, за угощение. Пока. Привет. Может быть, и
увидимся, если судьба сведет.
И, стараясь смягчить мгновенную вспышку взаимного неприятия, договорил:
- Пожалуй, квиты. Будь здоров, Логачев, король голубятников. - И не спеша пошел к
дверн, зная по себе простую истину, распространенную людскую болезнь - нелюбовь,
неприязнь, подозрительность к незнакомцу лечить не надо: в разведке притиралось то, что
притиралось, коли была в этом надобность.
- Чего он сказал? - насторожился "боксер" и завертел стриженой головой. - Никак он
на тебя попер, Гришуня?
- Ша, Твердохлебов, не дергайся, - сказал Кирюшкин.
Он сидел за столом и веточкой смородины тихонько водил по щеке, думая о чем-то.
- Стоп, Сашок, побудь. Напылить успеем, - добавил он примирительно и сейчас же
моргнул длинноволосому: - Скажи, Эльдар, что-нибудь для души.
- "И сказал фараон..." - проговорил напевно Эльдар и коснулся ладонями щек, точно
умываясь. - "Господи, дай мне остановиться..."
- Что это значит? - не понял Александр.
- "И сказал фараон"?.. Пятидесятый стих сорок третьей главы Корана, - завывающим
речитативом ответил Эльдар и возвел светлые безгрешные глаза к потолку. - О, слава
пророку, да пребудет благословенный мир над ним.
- Откуда ты такое знаешь? Ты татарин?
Эльдар ответил миролюбиво:
- Думаю, так. Отец татарин, мать русская. Наполовину мусульманин, наполовину
православный. Изгнан из Московского университета и вышиблен из комсомола за религиозную
пропаганду.
- За что?
- За проповеди по Корану и Библии.
- Черт знает что за чудеса! - сказал Александр. - Проповеди? Где ты их читал?
- Несколько раз собирались в аудитории. Затем последовал поцелуй Иуды. Но... не
называйте заговором всего того, что народ сей называет заговором, и не бойтесь того, что он
боится, и не страшитесь.
- А это?.. Проповедь твоя?
- Нет. Библия. Апостол Исайя, глава восьмая. И к этому из Корана: "Есть ведь над вами
хранители..." - проговорил живым тенорком Эльдар и вновь ладонями коснулся щек. - "О
люди, нуждаетесь вы в Господе". Часть шестнадцатого стиха тридцать пятой главы Корана.
- С ума сойти, - поразился Александр. - Не то в церквушку, не то в мечеть попал. А
почему волосы такие длинные? Тоже по Корану?
- Длинные волосы носили "сейды", потомки пророка Мухаммеда.
- Память потрясающая! Честное слово, таких, как ты, не встречал. И Коран наизусть
шпаришь? И Библию? Зачем?
- Ты был на войне и знаешь. Человек зол до умопомрачения, - сказал Эльдар, глядя на
свои маленькие, почти женские по форме руки, но корявые и грязные от какой-то физической
работы. - Хочу знать, кто и что есть начало всех начал? Сочти всех безумцев в России и в
мире. Их счесть невозможно. Можно пересчитать разумных и праведных. Их всего несколько
человек.
- А себя относишь к кому?
- К козлам, а не агнцам, - пробормотал Эльдар. - Нужда склоняет и к постыдным
делам.
- А интересно, кто
...Закладка в соц.сетях
