Жанр: Драма
Непротивление
...е - кузов
должен быть покрыт брезентом. Выбери машину, скажем, из Рязани или Калуги. Покупай
какого-либо вахлака, который спекулянтов обслуживает. Не торгуйся, денег у нас на машину
хватит. Чем больше заплатим, тем меньше будет спрашивать. Скажи так: однополчане, едем к
больному товарищу на час-полтора, хотим навестить, умирает от ран. Соврать надо
убедительнее. Бог простит, Роман. Как ты сказал: "Замышляйте замыслы, но они рушатся"?
Вот мы и разрушаем замыслы дьявола.
- Наверняка договорюсь на автобазе, - сказал Билибин, нахмурив лоб в рубцах
шрамов. - Как инвалиду не откажут. Есть у нас грузовая, под брезентом, наподобие
"студебеккера". Продукты для магазина возит.
- Без машины в Верхушкове нам делать нечего, - утвердил безоговорочно
Кирюшкин. - Что ты молчишь, Эльдар?
Эльдар грустно улыбнулся.
- Забота капала с его тела.
- Это чего такое? - вздыбил брови Логачев. - Опять умствование? Как понимать?
Профессор из сортира! Все книжные слова и слова! Как из худого мешка валятся! - Он
обескураженно ударил кулаками по коленям. - Тебя русским языком спрашивают: да или нет?
- Гриша, милый, наивысшая правда ни у нас, ни у Лесика. Но я буду молиться за нашу
маленькую преступную правду.
- Балаболка! Студент малохольный! - закипел Логачев. - Какая еще преступная? Тебе
только глупые умности языком болтать! Никогда тебя не поймешь! Мозги от тебя перекосятся!
Кирюшкин отсекающе повел рукой над столом, этим жестом сдерживая закипевшего
Логачева, заговорил с умиротворяющей внушительностью:
- Хоть я и люблю тебя, Эльдар, за образованность, но все-таки ты головной резонер. Как
и Роман, конечно. Но я, например, обоих вас ценю. Горячих у нас хватает. Мщение или не
мщение, преступление или не преступление, высшая правда или маленькая правда - сейчас на
это наплевать. На кой хрен нам любая правда, если нас, как баранов на бойне, хотят загнать в
угол! Поэтому никаких сомнений. Мщение? Что ж, пусть мщение. Мстить - это сейчас наша
правда. Теперь представим: все в Верхушкове сделано, как надо и как задумано. Но это
полдела. Вторая половина дела требует уточнения: куда голубей?
- Ко мне домой, - нетерпеливо отозвался Логачев. - А куда же еще? Голубятни нет...
- Вот она и видна, горячая головка, - снисходительно сказал Кирюшкин. - Пойми,
Гришуня, и запомни, как дважды два: голуби не должны сейчас быть в районе наших дворов.
Понятно, почему, или нет? Объясняю. Чтоб не было ни малейшего намека на соломинку, за
которую можно легавым ухватиться. Это тоже, думаю, ясно? Саша, - обратился он к
Александру, испытующе прищурясь. - Дровяной сарайчик, я полагаю, имеется у тебя, как у
всех в Замоскворечье?
- Сарай есть.
- Можно ли на некоторое время там поселить голубей? Как ты считаешь?
- Считаю, можно.
- Не будет ли это бросаться в глаза соседям?
- У каждого свой сарай.
Кирюшкин отбил пальцами заключительный галоп по столу, удовлетворенно сказал:
- Решено. Так что же, после трудов праведных, может, перекинемся в картишки.
Прошлый раз я продулся, надеюсь отыграться. Эльдару всегда везет, он никогда не рискует.
- Продулся, Аркаша, зато в любви везет, - кругло пророкотал Твердохлебов. - У меня
никакой любви нет, мне - лук редьки не слаще.
- Не изрекай бредовину, Миша. Умение играть - умение жить. Вся наша жизнь -
двадцать одно: держать банк или спустить банк.
- Сегодня что-то охоты нет картишки бросать, - заявил Логачев, насупясь.
- Отложим, по желанию трудящихся, - поддержал его Эльдар. - Господи, дай мне
остановиться... Тридцатый стих двадцать третьей главы.
- Согласия нет, резону не вышло. Допиваем - и по домам. Завтра день и ночь -
козырные.
Глава одиннадцатая
Машину оставили в лесу, на обочине, продавленной старыми колеями проселка. Билибин
разложил инструменты на брезенте, открыл капот, создавая на всякий случай обстановку
неисправности в пути, остальные четверо вышли на опушку, ближе к дороге, ведущей от
переезда правее железнодорожной станции к деревне Верхушково. И здесь, молча покуривая на
поваленной березе, стали ждать, пока подернется пеплом, потухнет закат, еще
янтарно-медовым светом широко разлитый на западе, над дальними лесами, пока стемнеет и
после знойного дня июльский вечер перейдет в ночь. В полях однотонно кричал дергач. Там
долго волнисто колыхался туман, слева он полз медленным белым удавом по железнодорожной
платформе. Оттуда изредка раздавался мычащий гудок электрички, затем, убыстряя стук колес,
мелькали вагоны с золотистыми огнями заката на стеклах. Справа в стороне Верхушкова туман
расстилался бесшумным морем, а купы садов, крыши деревни проступали как таинственные
плавающие острова.
Гудок электрички, постепенно затихающий ее шум, перестук колес за лесом, запах
вечерней травы вдруг напомнили Александру нечто довоенное, прекрасное, что было в его
жизни: уже темнеющую, розоватую волейбольную площадку на поляне меж сосен в
Мамонтовке, упоенный хор лягушек, доносившийся с реки, звуки патефона на террасе соседней
дачи, чьи-то веселые там молодые голоса, смех в сумерках и себя, загорелого, сильного, в белой
футболке, провожающего кого-то из гостей к электричке...
Тогда еще были молоды отец и мать.
Все уже давно, шесть лет назад, навсегда ушло в счастливую пору его жизни, и Александр
даже почувствовал озноб от того, что вот теперь, на опушке подмосковного леса, в ожидании
темноты он сидит на поваленной березе и так ощутимо чувствует давнее, канувшее в
невозвратно радостную незабвенную пору, что четыре года обманчиво и сладко манило его
своим счастливым повторением, возможным после войны. Но повторения не было - прошлый
мир юности стал совсем иным, жестким, отталкивающим, неузнаваемым, населенным другими
людьми. Только остались, как прежде, безоблачный январский мороз со сверканием белизны, с
сугробами под окнами, палительные июльские дни, простодушная летняя жара в уютных
замоскворецких переулках, пресный запах прохлады в тени лип, царство сонной тишины на
задних дворах. И это, лишь это - не счастье ли было после его возвращения?
- О чем думаешь, Саша?
И его круто вытолкнуло из теплого воздуха, который понес его на убаюкивающих
волнах, - увидел рядом с собой Кирюшкина и мгновенно отозвался насильно взбодренным
голосом:
- Так, ни о чем. Вот смотрю и думаю - медленно темнеет.
- Ничего, подождем. Закуривай, Саша, - предложил Кирюшкин и раскрыл на ладони
портсигар, плотно набитый папиросами.
Александр вытянул из-под резинки папиросу, невольно спросил то, что хотел спросить
вчера, когда Малышев умолял вернуть портсигар:
- Слушай, Аркадий, что это у тебя за странный портсигар? Похоже, какой-то талисман,
от которого Лесик с ума сходит. Я уже несколько дней слышу: портсигар, портсигар, портсигар.
Можешь объяснить, в чем дело?
Кирюшкин дал прикурить Александру, прикурил сам и, подбрасывая на ладони
массивный портсигар, усмехнулся знакомой Александру злой усмешкой:
- Этой штуке цены нет. Он стоит, конечно, не сто косых, это для него копейки. Если
хочешь знать, то этот портсигар кровью моего друга облит. Портсигар принадлежал Коле
Шиянову, командиру взвода семидесяти шести. Привез он его из Берлина. Там в сорок пятом, в
голодный год, какая-то говорящая по-русски фрау отдала его за десять банок датских
консервов, которые Коля на продовольственных складах рейхсканцелярии взял. Я думаю, что
эта фрау была каких-то аристократических кровей, а портсигар был фамильной ценностью. В
общем, черт его знает, не могу утверждать. Так вот, Коля жил в тридцатом доме на
Новокузнецкой, в одном дворе с Лесиком, и голубей водили вместе. Мы ближе познакомились
с Шияновым на Конном базаре, он продавал, как помню сейчас, пару черно-чистых.
Удивительный был парень. Вот его можно было назвать счастливым. Мы злыми вернулись, а у
него злости не было. Остался жив и радовался всему, как мальчишка: дождю, трамваю, платью
женщины, какому-нибудь паршивому пойманному чужаку. И смеялся хорошо Коля. Но
доверчив был до наивности. Прошлой весной повезли они вместе с Лесиком николаевских и
палевых в Харьков, а оттуда Коля не вернулся. Ни живым, ни мертвым. Пропал без вести.
Лесик объяснял так: ушел куда-то вечером - и все. Милиция не нашла. И как в воду канул. А я
уверен, что Лесик подставил его под перышко наемного мокряка. Но никаких доказательств.
Кроме вот этого... Колиного портсигара. Увидел, как Летучая мышь пытается эту золотую
штуку продать, и конфисковал, конечно, немедленно. А Лесику за гибель Коли суд присяжных
мы еще устроим. Придет время.
Кирюшкин щелкнул замочком портсигара, опустил его в карман, глядя в небо, где на
стропила разрушенного купола церковки присел чудовищно огромный расплавленный серп
луны. Все прислушивались к словам Кирюшкина в полной тишине.
- Ты сказал: уверен без доказательств? - не совсем понял Александр.
- Доказательства мы сейчас посмотрим. В сарае Лесика, - жестко ответил
Кирюшкин. - Ну, пожалуй, пора! - скомандовал он, вставая, и затоптал окурок. - Со мной
Эльдар и Александр, за нами - минут через пять - Григорий и Михаил. Сбор возле
разрушенной церковки. Пошли, с Богом, братцы. Так, что ли, Эльдар? Что скажешь напоследок,
философ?
- Не позволим строить царство Божие на нашем горбу, - серьезно сказал Эльдар.
Все собрались возле разрушенного храма. Впотьмах можно было различить, что в церкви
выломана стена, из черного провала тянуло гнилой сыростью, плесенью, отхожим местом.
Громоздились под стеной груды ломаных кирпичей, торчали копьями остатки железной ограды
из этих груд. Кто-то впереди, оступившись, наткнулся на заскрежетавшую под ногами
проволоку, выругался шепотом, потом в безмолвии ночи все услышали отдаленный скрип
дергача, легкий шорох крыльев летучих мышей в пустом пространстве разрушенной церкви. И
в темноте Александру почудились порхающие мимо лица гнилостные ветерки - летучие
мыши, вероятно, вылетали и влетали в пролом стены. Поселок спал, одинокий фонарь горел
вдали над железнодорожной платформой, и два сиротливых окошка желто проступали в
глубине поселка. Пустынная дорога белела под луной, как песок, кое-где за верхушками садов
голубоватым блеском отливали жестяные крыши.
По ту сторону дороги, метрах в двухстах пятидесяти от церкви, размытой полосой
начинался забор, и угадывался среди ночного неба силуэт кровли, плотно-черные тени
деревьев, и там, через дорогу, сквозь щели забора проблескивал в потемках какой-то слабый
свет.
- По чертежу это тот дом, - сказал вполголоса Кирюшкин, задерживаясь в кювете. -
Во дворе, ближе к пруду, должен быть сарай. Что за черт, не спят, что ли? - выругался он,
вглядываясь. - Вроде свет за забором горит. Всем ждать здесь. Действовать будем тихо и
быстро. Я с Александром пошел в разведку, выясним обстановку и дадим знать. Уверен -
калитка выходит на дорогу, и дураку ясно, что она закрыта. К дому зайдем со стороны пруда.
Нам нужна дыра в заборе, а не калитка со стороны дороги. Ясно? Так вот. Ждать, как немым, и
не курить. Пошли, Александр.
Они осторожно сошли на дорогу, обходя груды камней, заросшую репейником щебенку,
чернотой зияющие ямы, заваленные мусором, пересекли проселок, перепрыгивая через кювет, и
здесь, на этой стороне дороги; перед забором высокая трава захлестала по ногам, запахло
сухими, прокаленными за день досками, новыми, еще не покрашенными. И, различив
белеющие ворота и калитку, они сразу двинулись влево от ворот, к углу забора, к проулку,
сплошь затемненному деревьями, меж которых едва-едва выделялась в темноте ниточка
тропинки, сбегающая вниз. Там в конце ее полоски сверкало фиолетовое стекло, и уже можно
было разглядеть: отблескивала вода в лунном свете.
- Все точно - пруд, давай тут осторожнее, - сказал Кирюшкин строго.
- Да, точно. Пруд, - согласился Александр.
Спускался вдоль забора овеянный колким ветерком, каким-то новым чувством начатой
игры. Неужели эта летняя ночь, шелест под ногами, луна, незнакомый забор, блеск воды
впереди напоминали много раз виденное в других обстоятельствах, пережитое и прожитое им
не очень давно, когда неловкое движение, звук своего, либо чужого голоса невольно
оценивались с привычной собранностью? И хотя он испытывал металлическую пружинную
сжатость во всем теле, изготовленную разжаться броском на землю, опережающим выстрелом,
молниеносным рывком действия, он чувствовал возбуждение легковесного веселого риска,
оттого, что в этот поздний час подмосковной деревни в доме не спали, а им надо было
проникнуть в сад, найти сарай и тут как можно быстрее и удобнее провести всю операцию.
Внизу проулка блестела все резче, все просторнее вода, сплошь залитая лунным светом, в
голубом сумеречном воздухе она казалась особенно пустынной, мертвой, с застывшими в ночи
четкими тенями неподвижных берез, лежащими на стекле. Внизу у ближнего берега, в конце
проулка, скоро кончился короткий забор, и зачернела вдоль самой кромки пруда жердевая
изгородь, заставившая их обоих на минуту остановиться перед поворотом тропинки вправо.
- Как видишь, молитвы наших ребят помогают, все идет как надо, - сказал, покачав
изгородь, полушутливо Александр. - Разобрать проход в этой изгороди - раз плюнуть. Не
колючая проволока. И пулеметных точек нет.
- Пройдем вдоль изгороди, проверим берег ногами, - бросил Кирюшкин, не принимая
полушутливого тона Александра. - Надо уяснить, как входить и как выходить будем.
- Само собой, выходить будем тем же путем, которым шли сюда. Всегда надежнее.
В самом деле, все шло как надо, опасных помех не было, им везло, и шагах в тридцати от
поворота они нашли без всяких усилий ветхую, смастеренную из жердей калитку; эта калитка
никак не препятствовала ни выходу к пруду, ни входу на участок, она была наискось открыта к
тропинке на берегу пруда, и Александр первым обнаружил ее.
- Вот она, милая, - сказал он удовлетворенным шепотом. - Здесь войдем, здесь и
выйдем. Посмотри, Аркадий, влево. Видишь? Кажется, сарай... и, похоже, близко...
Кирюшкин промолчал, но когда уже вошли на участок, рукой придержал около себя
Александра, точно давая понять, что не хотел бы надеяться на облегченное дело, и, стоя под
яблонями, они несколько секунд вглядывались в очертания большого сарая, слева от дома, где
горело одно окно, изнутри полузавешенное чем-то коричневым - дорожка света лежала на
кустах сбоку крыльца. А от сарая тянуло в ночном воздухе остро-уксусной мерзостью
свинарника с невнятной примесью сена, доносилось слабое похрюкиванье, должно быть,
спящей свиньи. В саду с мягким стуком падали созревшие яблоки; где-то далеко в полях
поскрипывал коростель; а весь дом стоял в лунном безмолвии.
Когда обошли вокруг сарая, осмотрели дверь с массивным висячим замком, ясно стало,
что без маломальского шума не обойтись, многое будет зависеть от умения и силы
Твердохлебова, от его инструментов, от его проверенной ловкости. И в этом окончательно
убедились, когда приблизились к дому и, раздвинув кусты, заглянули в освещенное окно.
Занавеска была задернута не вплотную: около окна был виден стол, накрытый клеенкой, батон
колбасы на газете, тарелки с огурцами и соленой капустой, опорожненная бутылка водки и под
голой электрической лампой два лица за этим столом, одно знакомое, пухлощекое, с белыми
ленивыми глазами, сомовье лицо Лесика, бледное, вспотевшее от хмеля, и другое, незнакомое
Александру, простонародно крупное, грубо выдубленное, лицо, в отличие от Лесика багровое
от водки, отчего седые волосы казались светлым навесом над кустистыми, грозно сросшимися
бровями; и заметны были каменная широкая шея, прямые плечи, натянувшие черную рубаху.
Незнакомое суроватое лицо было хорошо видно, но не было слышно, что говорил он, этот
человек, наверное, дядька Лесика, что решительно внушал он ему. При этом макал огурец в
деревянную солонку, яро отгрызал, а Лесик слушал его, согласно моргал тяжелыми веками,
затяжно зевая, рот его кругло вытягивался, отчего он был уже похож на постаревшего больного
мальчика. Потом, справляясь с зевотой, он взял стакан, допил остаток водки, маленькой рукой
подхватил кружок колбасы на газете, скучно зажевал.
"Руки у Лесика в крови, - вспомнил Александр слова Кирюшкина и не поверил -
жалкий тип, сморчок, а вокруг распространяет страх. Чем он берет? Коварством? Жестокостью?
Угрозой? Но уж больно сморчок..."
- Придется ждать, пока заснут, отойдем, не будем демаскировать, - послышался
предостерегающий шепот Кирюшкина, и, тронув за локоть Александра, он начал бесшумно
отходить от окна в глубину сада, а здесь, под яблонями, в укрытии темноты, заговорил немного
громче: - Значит, так, Сашок. Ты идешь сейчас за ребятами и приводишь сюда. Я остаюсь
здесь. Еще раз осмотрю сарай. Лучше меня знаешь, разведчик, - никакого шума при
движении. Предупреди особенно Эльдара. Паренек впервые в серьезном деле. А он человек
комнатный. Способен заниматься голубями только на рынке.
Александр спросил все же:
- Скажи, Аркадий, откровенно, неужели ты считаешь это дело серьезным?
- Именно. А ты что - шуткой, пустячком, что ли, считаешь? - обрезал Кирюшкин. -
Тебе что - нейтралки, пулеметов фрицевских не хватает?
- Да нет, - улыбнулся Александр, - пулеметы были бы лишними, пожалуй.
- А ты, хоть бывший голубятник, но отстал от жизни, поэтому запомни вот что. Нам с
Логачевым и Твердохлебовым не впервой ходить по ночам. Понимаешь? После войны голуби
стали в большой цене. И тут легко головы лишиться можно. Как в твоей разведке.
- Пустой головы можно лишиться везде.
- Что верно, то верно. Иди. Я жду.
Спустя полчаса после того, как погас свет в окне, Твердохлебов приступил к работе.
Ломиком он старался беззвучно выломать петли из двери; дверь под его нажимом время от
времени тихонько потрескивала, и тогда большая его фигура замирала, огромные руки мигом
прекращали работу, и все оглядывались на дом, несколько минут выжидая. В доме ни света, ни
движения; только из щелей сарая вместе с ядовитой вонью проникало дремотное похрюкиванье
да бессонный коростель на одной ноте дергал и дергал в ночных полях, и этот
однообразно-утомительный повторяющийся звук, звук, обманывающий тишину лунного покоя,
неизвестно почему стал раздражать Александра так же, как весной на Украине в разведке
сладострастный оглушающий стон лягушек, мешающий слышать другие звуки в ночи.
Он озяб. Может быть, холодок раздражения появился не от тоскующего назойливого
крика коростеля, а потому, что начали взламывать дверь чужого сарая, и сразу же от скрежета
дверных досок почти незатруднительное любопытство этой ночной поездки и некой игры в
легковесный риск кончилось. И воровской скрежет взламываемых дверей соединился с чем-то
крайне несообразным, с какой-то тягостью пустоты, в которую его вдруг втолкнула новая
непонятная жизнь.
"А дальше что? Что за этим?"
- Черт возьми дурацкого дергача, - проговорил с сердцем Александр, из-за яблонь
наблюдая за домом. - Надоел как суп-пюре гороховый.
- Не поминай черта сейчас, - отозвался умоляющим шепотом Эльдар. - Перекрестись,
Саша.
Эльдар стоял метрах в четырех от Александра и, чутко вращая головой, следил за всем,
что происходило или могло произойти вокруг сарая, получив приказание Кирюшкина - подать
сигнал предупреждения в случае непредвиденного, затем - немедленно прийти на помощь
Логачеву и Твердохлебову, как только они начнут выносить садки с голубями.
А Твердохлебов продолжал работать над петлями замка неспешно, с истовой
предосторожностью, приостанавливаясь на миг, когда выламываемое из досок железо издавало
опасный в тишине скрежещущий звук. Потом возле сарая прополз вязкий шорох, произошло
заметное шевеление, похоже, там что-то изменилось, мутно задвигалось, что-то вкрадчиво
звякнуло, после чего все стихло. Но через минуту в верхнем окне сарая замельтешил, запрыгал
лучик света, то возникая, то пропадая - и Александр понял, что замок взломан, дверь в сарай
открыта, и теперь Кирюшкин с Логачевым и Твердохлебовым уже находились на чердаке, на
подловке, в то же время по ищущим быстрым скачкам света карманного фонарика невозможно
было угадать, оказались ли на чердаке голуби; а может быть, успел Лесик переправить их для
продажи в какое-либо другое место?
И подталкиваемый скорее любопытством, чем нетерпением, Александр посоветовал
Эльдару:
- Пойди в сарай и узнай, что там. Я буду здесь.
Эльдар горбато съежился, как если бы хотел стать меньше ростом, и, ныряя головой,
поднимая колени, чтобы не шумела под ногами трава, приблизился вплотную к сараю и сейчас
же вернулся оттуда, горячим шепотом доложил:
- Все нормально, на чердак есть лестница, голуби наверху, в садки сажают. Скорей бы
только...
- Помолчи, Эльдар. Тихо. Слышишь?
- Что? Что?
- Тихо, говорят тебе!
В доме проскрипела дверь так отчетливо и протяжно, что отдалось в ушах, на крыльце,
голо побеленном луной, появилась узкоплечая фигура в белой майке, в черных трусах. Фигура,
издавая трубные звуки, пошатываясь спросонья, приникла к перилам крыльца, за которым
темнели кусты, и листва внизу зашумела, как под дождем.
- Лесик, - прошептал, отплевываясь, Эльдар. - Ишь ты, паровоз, видно, нажрался и
поливает, как из шланга.
Александр не воспринимал слова Эльдара, потому что свет в чердачном окне сарая
скакал, изламывался, передвигался вверх и вниз, справа и налево, и этот свет мог быть виден с
крыльца, где стоял Лесик, и в ту секунду, когда Александр подумал это, раздался тонкий,
разбухший до пресекающегося хрипа крик:
- Кто? Кто там?.. Падло! Кто там? Дядя Степан! Воры! Дядя Степа-ан! В сарай залезли!
Сволочуги! Дядя Степа-а-ан!..
Фигура попятилась, исчезла с крыльца, внутри дома ярко вспыхнуло электричество,
послышалась какая-то суматошная беготня, засновали две тени в освещенном окне, а Эльдар,
уже без нужды подкинутый командой Александра: "Быстрей! К ребятам! Всем вниз и отходить
к пруду!" - мчался к сараю, где, вероятно, не расслышали крик Лесика, и луч фонарика
продолжал прыжки за чердачным стеклом. А на крыльцо выскочили две фигуры, белея нижним
бельем, в руках рослого человека в кальсонах задвигалось, заблестело под луной нечто тяжелое,
продолговатое, затем вместе с пронзительным грохотом ослепительная рваная звезда вылетела
в сторону сарая, зазвенело разбитое чердачное стекло, разом пропал свет фонарика, что-то
зашумело, затрещало в сарае, надсадно завизжала свинья, около дверей скользнули неясные
силуэты, и тотчас вторая звезда, разрываясь с грохотом, ослепила Александра, чей-то жалобный
голос изумленно, по-детски вскрикнул возле сарая: "Ой! Ранило! Ой!" - показалось, что это
был голос Эльдара. Но было непонятно все-таки, кого ранило там, подле сарая, голос вскрикнул
и смолк, в промежутке звоном обрушенной тишины донесся шелест, топот ног, поднялись и
исчезли три силуэта у левой стены сарая на фоне тусклого блеска пруда за изгородью, оттуда,
сливаясь со свинячьим визгом, прорезал минутное затишье длительный свист Кирюшкина,
означающий отход. И в эту минуту дикий надрывный рев вперемежку с ругательствами
толкнулся в уши:
- Ворье! Мать вашу в душу! Воры! Свинью крадут! Не выйдет! Ленька, патроны давай!
На полке, в коробке! Быстро, твою так! Волчью дробь! Быс-стро, дубак нечесаный! Чего пасть
разинул? Беги!..
"Неужели эта горластая сволочь ранила Эльдара? Где он? Успел ли он отойти к калитке в
изгороди? Почему мне показалось, что я увидел только троих - пронеслось в голове
Александра. - И почему я стою здесь под яблонями и не продвигаюсь к калитке? Туда, к
ним?.."
Нет, он не подумал в этот миг, что против воли не поспешил к калитке после сигнала
Кирюшкина, быть может, бессознательно подчинился выработанной привычке отходить в
разведке последним, быть может, из самолюбия или из показного спокойствия перед
опасностью, в чем мог признаться только себе. Но жалобный вскрик у сарая "Ой, ранило! Ой!",
полоумный горловой рев на крыльце озверелого человека, стрелявшего из охотничьего ружья,
вдруг как морозом ожгли его сопротивлением озлобления, опаляющим азартом гнева, в
сознании промчалось вспышкой: "Попугать эту дикую сволочь!" - и, должно быть,
движением инстинкта рука сама по себе рванулась к ТТ, пальцы обхватили нагретый бедром
гладкий металл, и Александр, видя две белые фигуры на крыльце, дважды выстрелил, целясь
выше их голов в оконце над дверью. Посыпались осколки. Горько завоняло порохом. Две
фигуры на крыльце бросились со ступеней вниз, в кусты, нырнули, как пловцы в воду, оттуда
достиг слуха Александра задушенный хрип:
- А-а, стреляешь, б...! Я т-тя устаканю! На, держи пару, глотай, дерьмо!..
И тотчас две одновременно взорвавшихся огненных звезды оглушили ночь таким близким
взвизгом металла, что жаркий ветер стеной пронесся мимо виска, вдавился в грудь, что-то тупо
и деревянно ударило по левой руке выше локтя ("Что такое? Неужели ранило? Этого еще не
хватало! Быть не может! Неужели здесь? Как же я подставился?") - и, уже чувствуя онемение
и бессилие в левой руке, проклиная себя за игривую легковерную беспечность, он с
помутненной от ненависти головой к самому себе и к этому незнакомому человеку, кто стрелял
в него, он сделал шаг, защищаясь за стволом яблони, поднял пистолет и с мстительной злобой,
стиснув зубы, выстрелил в кусты перед крыльцом, в то место, откуда пять секунд назад
выплеснулись слепящие и визжащие звезды. И оттолкнувшись от яблони, качаясь, пошел
напрямик через сад, к калитке в изгороди, заталкивая пистолет в задний карман. Когда он
достиг калитки, позади взвивался железной спиралью и сквозь чье-то хрипение и стоны спадал
до сипоты тонкий вопль:
- Дядя Степан, дядя Степан, убили они тебя, а? Руки разожми, ружье дай! Ах, падло,
падло! Уби или! Дядьку мово угробили! Знаю, кто его! Знаю! Горло перерву! Кишки через нос
выпущу! Дядю Степа-ана угробили!..
"Почти так же обезумело кричал и плакал Логачев на пожаре. Как это чудовищно
похоже, - прошло стороной в сознании Александра. - Зачем я стрелял? Чьи это были стоны?
Ранил я его или убил?"
И, придерживая правой рукой безжизненную левую руку, без боли, ощущая теплую влагу,
...Закладка в соц.сетях
