Жанр: Драма
Непротивление
...о), большой, покрытый выщербленным
асфальтом, с одноэтажной постройкой под разросшимися липами, похожей по широким
воротам на гараж. В глубине двора торчал на метр из земли фундамент какого-то
строительства, валялись бревна, мешки с рассыпавшимся цементом, возвышалась пирамида
новых кирпичей. Заржавленный, зияющий глазницами разбитых фар грузовик стоял в стороне
от гаражных ворот, в кузове были горой навалены изношенные покрышки. Возле машины
непроспанный дворник, сердясь тощим морщинистым лицом, вяло волочил по асфальту
полусогнутые ноги, шмыгал метлой, собирая в кучу пыль, окурки, смятые папиросные пачки,
лениво сплевывал перед собой:
- Сволота и есть пьяная сволота... шоферня подколодная...
Держа Александра под руку, Нинель повела его к навесу над лестницей в полуподвал,
кивнула дворнику, как старому знакомому: "Здравствуйте", - а он оперся на метлу, расставив
ноги, не узнавая, поглядел мелкими желтыми глазами, отозвался тонко скрипучим голосом:
- Извиняйте, девушка хорошая, что-то не припомню вас. К кому вы? Ежели к инженеру
Киселеву, - так в командировке он. В отъездах инженер. Четвертого дни с чемоданом под
мышкой уехал, сказал: ежели спрашивать будут, то, мол, через три недели вернусь, не раньше.
Нет сокола ясного, улетел. А женщины ходют к нему и ходют, головы куриные. Два раза в
разводе, а они все ходют, жены то есть. За алиментами, небось, ходют...
- Мы не к Киселеву, - вынужденно засмеялась Нинель. - Нам он, представьте, совсем
не нужен. Мы к Черкашину.
- К студенту? Ясныть. В подвале он, ежели не на бровях... то есть тверезый ночевать
пришел... Тоже без царя в голове. Охо-хо, красавица, - ворчливо забормотал старик и
воззрился подозрительным бесцветным взором на Нинель, затем вкось глянул на
забинтованную руку Александра. - Из госпиталя, видать, парень? После войны никак
гвоздануло? Дела-а... Быва-ает, и старуха теленка рожает, - заключил он. - Ежели после
войны гвоздануло, Бог наказал. - И, осуждающе поджав песочного оттенка губы, махнул в
сердцах метлой по асфальту. - В подвал вам, в подвал, ежели к Черкашину... Может, зенки и
продерет с похмелья-то. И откуда деньги у людей? Махлюванием занимаются или еще чем...
- Мудрец вы, папаша, спасибо за информацию, - добродушно поблагодарил Александр,
понимая, что старик пребывает в настроении желчном.
- Мудрец, не мудрец, а ты думал как! Чего вам в такую рань Черкашина-то?
Приспичило, что ль? Кто вы такие ему? Сродственники только спозаранок к сродственникам
приезжают. Вы-то кто в такую рань?
- Друзья, папаша.
Они сошли по лестнице в полуподвал и остановились перед закрытой дверью, отыскивая
звонок, его не было. Из порванной обивки торчали клочья серого войлока, железный почтовый
ящик висел кособоко - тут словно никто не жил, пахло плесенью и запустением.
- Как некстати мы встретили этого противного старикашку, - сказала Нинель и
досадливо повела плечами. - Как нарочно! Будто кошка дорогу перебежала!
- Бог с ним, со старикашкой, - успокоил Александр. - Разве ты не знаешь, что
дворники, пожарники и ночные сторожа - завзятые философы и мудрецы?
- Ты опять шутишь? Мне плакать хочется, а ты шутишь! Тебе разве легко на душе?
- А что мне остается делать, Нинель, милая? - Он осторожно взял ее за теплый затылок,
притянул к себе и поцеловал не в губы, а в переносицу, в шелковистость нахмуренных бровей,
проговорил: - "Люблю ли тебя, я не знаю, но кажется мне, что люблю..." Почему-то вспомнил
ни к селу ни к городу. Вот и все. Это самое главное. Все остальное - че-пу-ха.
- Саша, что случилось? - прошептала Нинель в деланном ужасе и торопливо постучала
в дверь, как бы спеша уйти от его ответа. - Не объяснение ли это в любви на лестнице? - И
она неискренне восхитилась: - И даже романс! Поразительная сентиментальность! Никогда бы
не подумала...
- Любимый романс моей матери и отца.
- Да?
И, наверное, боясь его серьезного ответа, она постучала громче и, приложив палец к
губам, что означало "молчи", пододвинулась к двери, слушая за ней какие-то ползущие
бумажные шорохи. Александр сказал:
- Хорошо, я отвечу потом. По-моему, твоего брата нет дома. - И, казалось, без видимой
причины повеселевший, провел рукой по клочкам войлока, торчащим из обивки. - Жаль, нет
динамита. Три минуты - и двери нет. А если без шуток, то вот о чем я сейчас подумал,
Нинель. Правда, мысль пришла в трамвае. В Ленинграде живет мой разведчик Хохлов. Не
пойми за хвастовство, но он готов за меня в огонь и воду. Парень верный, исключительный.
Несколько раз умирали вместе. Приглашал меня к себе много раз. Весной женился, но я не смог
поехать на свадьбу: лишних денег не было. Что ж, Кирюшкин оставил нам кучу красных
бумажек - целое богатство. Не уехать ли нам в Ленинград недели на две?
- Уехать? Зачем? - выговорила она невнимательно и снова постучала с нетерпеливым
упрямством. - Где же он? Где он пропадает?
- Недели две можно было бы пожить у Хохлова. Он был бы рад. И я тоже.
- Перестань фантазировать, - сказала она с несчастным лицом. - У какого Хохлова?
Ах да, твой разведчик... Где же Максим? Какое жуткое бессилие, хоть плачь!
- До слез, я думаю, не дойдет, - сказал Александр, заслышав шаркающие шаги по
асфальту двора.
Там сверху, у навеса над ступенями лестницы, раздалось покашливанье, кряхтение,
сплевывание, потом появилась тощая фигура дворника, волочившего по асфальту метлу,
болезненный голос его назойливо проскрипел:
- Нету? Без царя в голове Черкашин-то ваш... Либо с прости господи по ночам шляется,
гуляет, либо дрыхнет без задних ног. И зачем он нужен-то вам, шалопут неосновательный?
- Ничего, папаша, если дрыхнет, достучимся, - заверил Александр. - Его окно левее
лестницы?
- Давай, стучи в окно. Али заказывай пальбу из пушек.
И дворник, ощеренным ртом обнаруживая недостачу зубов, побрел от лестницы, везя за
собой метлу по асфальту.
Уже не надеясь, они все-таки достучались. Темная занавеска на окне раздернулась,
недоуменно выглянуло круглое, совершенно невыспавшееся, ставшее вдруг сияющим лицо,
после чего послышалось беглое движение за дверью, звякнула защелка, дверь открылась, на
пороге переступал с ноги на ногу еще пьяный от сна молодой парень, босой, в трусах и майке,
капельки пота выступали на верхней губе. И, не умеряя счастливого изумления, он воскликнул:
- Сестренка? Ты? Ну и ну! А это кто с тобой?
Они вошли в коридорчик.
- Привет, Мак, мы совсем неожиданно, соня праздный. Еле достучались. - Нинель,
играя родственную строгость, чмокнула брата в щеку и представила Александра: - А это мой
друг, познакомься, Максим.
- С удовольствием! И прошу прощения во всех смыслах! Без штанов представляться
вроде не по светски! - спохватился Максим, открывая бесхитростным смехом чистые
сахарные зубы, и тут же чрезмерно сильно пожал руку Александра, назвал свое имя, вслух
повторил имя Александра и предупредил: - Отчество мое не обязательно. В моем солидном
положении - это лишний довесок. Вас же разрешите по отчеству. Александр для меня
фамильярно. Мне очень приятно познакомиться. Преклоняюсь перед фронтовиками. Вы что -
лечитесь в госпитале?
- Что-то в этом роде, - ответил Александр. - И тоже прошу без всяких отчеств. И, если
можно, на "ты".
Нинель с видом хозяйки отворила дверь в комнату и приостановила разговор:
- Мак, не держи гостя в коридоре и оденься наконец, чтобы гость не принял тебя за
шалопута без царя в голове.
- За шалопута? Без царя в голове? Гениально и сногсшибательно! Но не в десятку. Надо
бы - за беспортошного голодранца, прости за грубый реализм! - поддержал сестру Максим,
не обижаясь. - Как тебе не пришло в голову такое великолепное определение? Проходите,
гости, в залу, - по мальчишески сияя, как давеча, пригласил он и простер руку к двери.
- Не я придумала дурацкого шалопута, а ваш мудрый дворник, которого мы сейчас
встретили. Оказывается, ты еще ходишь на бровях по ночам, - сказала Нинель, первой входя в
комнату, и позвала Александра за собой: - Саша, здесь живет бесштанный голодранец, мой
брат, о котором так образно говорил аристократ духа с метлой.
- А-а, дядечка Федор? - догадался Максим и проворно исчез за зеленой занавеской,
отделяющей часть комнаты. - Раза два он меня видел под булдой, это справедливо и отвечает
правде! Дядя Федор - особый, очень особый старичок. Он видит все человечество погрязшим
в пороке, как в Содоме и Гоморре. Халда! Видели, какая у него косенькая улыбочка? По ночам
читает Ницше и Шопенгауэра под одеялом. Боится, скалкой помнет бока старуха за трату
электричества не по лимиту! - крикнул из-за колыхающейся занавески Максим. - Ясейчас!
Сестренка, посмотри на левую стенку, над печкой, там - новое, ты еще не видела!
Глава седьмая
- Знаешь, мне всегда нравилось у Максима, - сказала Нинель, прослеживая за взглядом
Александра, оглядывающего комнату с молчаливым вниманием человека, еще не попадавшего
в такую обстановку. - Здесь какая-то свобода, понимаешь? Все просто и все таинственно. Я
никогда не пойму, как все это делается. Вот, посмотри сюда, на новое. Боже, как грустно!..
Она повернула его лицом к картине, и он увидел кровавый, придавленный тучами закат,
под ним сгоревшую деревню, повсюду черные скелеты печей, среди этого разлива крови
черные ветки обугленных деревьев, на дороге исковерканное колесо, вдавленное в колею,
наполненную водой, отражавшей мрачную багровость заката, и над всем этим кладбищем
траурным комом выделяется на сучке ветлы одинокий ворон, как будто адский сторож
пепелища и гибели.
От картины дохнуло тоской умерщвленной земли, какую много раз видел Александр,
этим же ощущением одиночества обдала его и другая картина, висевшая рядом. Ночь, осень,
ветер, при сильном порыве гнулись, схлестывались голые ветви берез у обочины шоссе,
ударяли по ослепительному диску полной луны, по раскаленному куску металла в небе,
загроможденному грозно ползущими на луну чернопепельными тучами, а внизу на пустынном
шоссе мчится заброшенная от всего мира санитарная машина, тускло протянут по
морщинистым лужам свет приглушенных фар.
- Ты сказала, что твой брат не воевал, - проговорил Александр. - Откуда он это знает,
Нинель?
- Спроси у него сам, - ответила она и показала бровями: - Вот сюда посмотри.
Наверно, тоже война, по настроению.
На картине - две человеческие фигурки, глядя куда-то вверх, стояли под звездами
посреди ночного двора подле нарубленных дров, низкие тучи дымом неслись над крышами. Во
дворе ни огонька, на стеклах смутно белеют кресты наклеенной бумаги. Темно, пусто,
тревожно.
- Да, похоже на войну, - сказал Александр. - Твой брат любит рисовать тучи. Я
почему-то на войне так отдельно туч не замечал. Важно было одно: светлая ночь или темная.
Из-за отдернутой с треском занавески вышел Максим, одетый в клетчатую рубашку, в
широких брюках, запачканных краской; на фанерке, заменяющей поднос, - бутылка, стаканы,
кусок сала в замасленной бумаге, батон белого хлеба. Он решительно отодвинул книги и папки
к середине стола, поставил поднос и, видимо, услышав последнюю фразу Александра,
продекламировал:
- "Мчатся тучи, вьются тучи, невидимкою луна освещает снег летучий, мутно небо, ночь
темна". Война - это бесовство, кровь, мужество и полный идиотизм. Я с двадцать седьмого.
Не успел. Жаль, конечно, но... Садитесь, друзья. Закусим по-студенчески. Можно с самогоном,
купленным на Даниловском, можно и без самогона, с чаем, купленным по карточкам. Прошу
садиться в кресла русской аристократии былых времен. Мебель моя не в чиппендейльском
стиле. О, нет! Но гарантирую: грохнуться, ляпнуться, сверзиться с нее никак нельзя, сам чинил
ножки, сам реставрирую.
Он ловко пододвинул к столу видавшие лучшую пору ободранные кресла, включил
электрическую плитку на тумбочке, кинул на закрасневшие спирали чайник и, почесав
грубоватыми пальцами в пшеничных волосах, повернулся к Александру, словно вспоминая:
- Вы что-то сказали насчет моих попыток...
- Мы договорились на "ты".
- Ты что-то сказал насчет войны и туч. Понятно: войны поблизости я не видел.
Объяснить невозможно. Но война связана у меня с надвигающимися тучами, с ночью,
одиночеством перед смертью, с пустотой. Вот у японцев есть понятие "моно-по-аварэ" -
скрытая прелесть вещей и событий, исконная печальная тонкость. О, достичь бы этого!
Ухватить бы эту таинственную прелесть! - выговорил Максим, и глаза его стали
мечтательно-доверительными. - Вот тогда и рождаются шедевры! Не поймал! Не ухватил!
Без желания возражать этому располагающему к себе любопытному парню Александр все
же сказал:
- Пожалуй, не очень верно для войны. Скрытой прелести, печальной тонкости не было.
Тучи, закаты и звезды по-настоящему замечали только во время отдыха или на формировке,
где-нибудь в тихом селе. На фронте это проходило мимо. Например, небо воспринимали так:
летная погода для немецких самолетов или нелетная.
- Пугаюсь хулы и похвал боюсь, а ты критикуешь из ряда вон потрясающе! -
воскликнул Максим и принялся такими энергичными нажимами нарезать черствый хлеб, что
стол заскрипел и зашатался. - И тем не менее позволь задать несколько вопросов. Скажи, все
лебеди белые?
- Пожалуй, да.
- А если вдруг в стае летит черный лебедь, что подумаешь тогда?
- Подумаю, что среди белых есть и черный.
- Ну, а если увидишь лебединую стаю всю черную, что тут скажешь - все лебеди
черные?
- Наверно, скажу: большинство - белые.
- Вот это есть что-то вроде математической индукции. И это очень похоже на искусство.
Должно, не очень понятно, что я тут умно-глупо наквакал?
- Не очень.
- Что ты! Абсолютно понятно. Это же банальщина, азбучная истина! Наши знания -
полумиф, полуложь. Мы даже не знаем, почему человек чихает. Мы знаем, отчего
останавливается сердце, и не знаем, отчего оно бьется. Что мы знаем вот об этой пыли? (Указал
на мельчайшую пыль, толкущуюся в. протянутом через комнату луче света). Не больше, чем
она о нас. В белом черное, в черном белое. В утверждении "да", наверно, гнездится "нет". И
так далее, и тому подобное. В данном случае: белизна - мысль, дух, идея. Без белизны лебедь
не лебедь, без духа - искусство чепуха. И тут же черное. Почему? Чем объяснить? Откуда
оно? Тайна. Загадка. И еще раз тайна. Древних Афин нет, Сократ не подскажет, а вся мудрость
мира родилась там. Вот существует добровольное рабство - высиживание птицей яиц и
самоотверженное выкармливание птенцов. Это прекрасно, это вызывает у меня восторг! Я
пошел в добровольное рабство, надел не по силе кандалы: хочу поймать отсвет тайны...
Помнишь, как в детстве мы ладонью ловили солнечный зайчик! Нет, это черт знает что с
бантиком слева, когда подумаешь, как цветом передать, что чувствует иногда человек!
Импрессионизм бессилен. Представь: ночь, лунное море, тишина, сверчки и далекий рокот
одинокого, заблудившегося в ночи самолета... Так, вроде пустячок. А от этого пустячка
однажды на юге, после войны, до жути грустно мне было и до жути радостно. И мечтать
хотелось: где-то ждут, тоскуют, любят, кому-то я нужен. Такое не посещало?
- Посещало. Немного иначе, - сказал Александр.
- Ну, это все равно. Это бар-бир!
И, сглаживая сверхмерную раскрытость, Максим засмеялся журчащим смехом, как
смеются наозорничавшие дети, заражая ответной волной настроения, и Александру подумалось
о каком-то противоречивом несовпадении в Максиме: его жилистых рабочих рук с
неотмывающимися каемками под крепкими ногтями и ясно-доверчивых глаз, будто озерная
вода, просвеченная солнцем, его борцовских плеч, туго натягивающих рубашку, и его гладкой
речи начитанного парня, знающего свое.
- Позорище на всю Европу - быть скворцом или проституткой от искусства! -
продолжал он с лукавой выразительностью, чистоплотно протирая стаканы довольно-таки
застиранным полотенцем, вытащенным из шкафчика за отдернутой занавеской, где была видна
постель, наспех прикрытая солдатским одеялом. - Скворцы - способные имитаторы чужих
звуков и мелодий. И зрение у них удивительное, как у всех птиц. Но поют как заводные
игрушки. А дело в том, что трава должна просто расти травой, а не подражать мандариновому
дереву. Или - идиотической моде. Мода бессильна перед совершенством. В конце концов,
мода всегда - проституция во имя известности и лакейства. Всегда дерьмо перед естественной
красотой. И всегда безобразна перед естественной любовью. Меня тошнит от выкаблучивания
модернистиков, которые революционно изображают разбитый ночной горшок посреди пустыни
Сахары и бросаются в горемычный вой от общего непонимания. Что там понимать и
признавать? Творения модернистиков - это понос маленького таланта! Философия шизиков и
перепуганных шибздиков от малярного искусства!
- Ну, начинаются выражения на изысканном английском, - вмешалась Нинель и
бесцеремонно отобрала полотенце у Максима, начала протирать стаканы сама. - Удивительно
изысканный лексикон хорошего тона у моего братца. Тебе следует запомнить, Саша, -
посоветовала она наставительно, - Максим сел на своего конька и заговорит тебя, если ты не
взбунтуешься. Цицерон отцовской школы. С добавлением крепких выражений. Но Максим
переговорит и Цицерона, когда в ударе, а в ударе он. всегда.
Она задумалась, расставила стаканы на столе, подняла глаза на Максима. Сказала:
- Мак, я оставляю у тебя Александра на несколько дней. Не спрашивай почему. Он
должен у, тебя пожить. Надеюсь, у тебя нет возражений. Помни, милый: он - мой друг, значит
- и твой.
- Возражений? Никаких! Абсолютно! О чем речь, сестра! - вскричал Максим
простодушно. - Пусть устраивается, как у себя дома! Как в пятизвездочном отеле "Хилтон"!
Только где носильщик с чемоданами гостя? Ах, вижу - нет, тогда обойдемся, поживем
по-студенчески. Чистое белье найдем. У меня мыши - интеллигенты, грызут лишь холсты.
Будешь спать на моей королевской постели, которая скрипит, как сорок тысяч братьев после
плотного обеда. Привыкнешь скоро. Я - на раскладушке, подобно Наполеону. Учти, я храплю,
как доисторический зверь, как трактор. Поэтому, как только начнется увертюра, свисти в
четыре пальца, я вскочу, побегаю по комнате, а после пробежки вдругорядь начну...
- Уж лучше избавь после пробежки, - смешливо наморщила переносицу Нинель.
- Избавлю. Рискну. Дабы приглушить мотор, буду спать в противогазе. Вон он висит,
голубчик, на гвоздике, на случай химической войны.
Посмеиваясь, Максим подхватил заклокотавший чайник с электроплитки, подобно гире
грохнул его на стол задребезжавшей подставкой, струйки пара поплыли из носика, напоминая
некое июльское довоенное утро, запах свежего хлеба, заваренного кофе, который любила мать,
и на секунду захламленная эта комнатка, увешанная пейзажами, затянутая по углам паутиной,
заставленная керамикой и рухлядью мебели, показалась Александру даже уютной своим
ералашем.
- Обойдемся, - сказал Александр. - Я не очень чуток к увертюрам. И в казарме
прекрасно спалось. А там заводились десятки тракторов.
- Мальчики! - сказала Нинель повелительно. - На первый раз вы чудно поострили.
Теперь о главном. Хозяйство я возьму на себя. Буду покупать продукты, приезжать, готовить
обед на два дня. У тебя в институте каникулы, Мак, поэтому прошу тебя быть с Александром,
не мотаться по клубам со своими декорациями, откажись сейчас от своей дурацкой халтуры. У
Александра есть деньги на вашу жизнь. Реже выходите на улицу. Ты должен знать, Мак, у тебя
находиться ему надежнее всего.
- Похвальная характеристика, - поблагодарил Максим. - Так что, офицер? - спросил
он, обращая светлые, ничем не обеспокоенные, а наоборот - бедово заискрившиеся глаза к
Александру. - Засядем в оборону, как советует фельдмаршал Ни? Учти, что она имеет чутье.
Тех, кто расточает мед, презираю. Тех, которых слух о надвигающейся грозе повергает в
звериные рыдания, ненавижу. Нинель никогда не была трусихой, но была благоразумной,
сестренка моя. Угадывала, когда мне за ослячество, чертовщину и отсебятину влепят "двойку"
по политэкономии и когда облагодетельствуют и врубят "пять" по рисунку. И всякие прочие
ситуации. Так что? - повторил он тоном объединяющего братства, в котором была
доброжелательность неизменной удачи. - Ты знаешь знаменитого саксофониста Эллингтона?
- Нет.
- Узнаешь. Тихо и мирно займем оборону, будем крутить блюзы Эллингтона, на зависть
всем недругам. Его "Караван" плюс аристократическая самогонка, плюс беседы о живописи и
войне. Под блюз неплохо думается вообще-то. И, конечно, о прекрасных дамах, о слабом поле.
Прости, Ни, меня, балбеса, за то, что я спотыкаюсь на определенном месте. Хотя, с детства
знаю, что моя любимая сестра не любит, когда ее относят к слабому полу пигалиц - ко всем
этим ох, ах, ой, ай, сю-сю-тю-тю-ню-ню... Нинель из племени амазонок, перед которыми я
преклоняюсь и... которых боюсь.
- Прощаю тебя, неисправимого балбеса и контрабандиста. И прощаю даже твоих
амазонок. Можешь на колени не вставать и не каяться.
Максим с преданной влюбленностью посмотрел на сестру и подмигнул Александру.
- Ты вот что должен знать, Саша. Можно тебя Сашей? Хотел, чтобы ты поверил мне во
всем. Я за сестренку горло любому вахлаку перегрызу, если попробует ее мизинцем тронуть.
Но она сама с тобой пришла - это поворачивает дело анфас. Я с вами. Мой полуподвал - твой
блиндаж. И никаких комментариев.
- Представляешь, Саша, - сказала Нинель. - Максим учился на класс старше, но после
уроков каждый день приходил в мой класс, выбирал какого-нибудь несчастного рыцаря с
симпатичной мордашкой, для профилактики немножко щелкал его в школьном парке по носу и
приговаривал, кажется, такую грубость: полезешь к сестре - нос на затылок сверну, чихать
неудобно будет. - Она засмеялась. - Но драки конспирировались. Так ведь, Мак? Так - не
улыбайся, как младенец. Только раз он просидел в милиции часа три, выручал отчим, Борис
Сергеевич. А мой горемычный кавалер пришел утром в школу с таким раздутым носом, что
носище мешал ему читать. Всем объяснял, что в кухне случайно налетел на висящее на стене
корыто. Хорошее корыто - кулачки Максима! Он своей ревностью упорно делал все, чтобы
вокруг меня создать пустыню. У него один аргумент: не лезь к моей сестре. Чудачок! Вообрази
на секунду: если бы он встретил на улице меня и тебя, наверное, дошло бы до обмена
мужскими любезностями. Хотя я десятки раз умоляла его быть на сантиметрик разумнее. Он
вбил себе в голову, что вокруг меня насильники и шпана.
- Неточность, - заявил Максим. - До сих пор приходилось выяснять отношения со
школьными кувалерами и сладенькими паучками из театрального училища, то есть из вашей
богемы. Да там и не парни у вас, а черт-те что. Ходят на танцующих лапках, вертят хвостами,
вытягивают губки для поцелуев и сюсюкают, как трясогузки: меня не сняли, меня засняли, меня
пересняли. Неточность, сестренка, неточность, герань в горшочках презираю, а с фронтовиками
не дерусь - продолжал Максим, необидчиво принимая иронию Нинель. - Тем паче, что я
отлично догадался, что твой, друг не банный лист, не трясогузка, не кувалер с павлиньими
перьями...
- Тут ты угадал, братишка! - воскликнула Нинель и взмахнула ресницами в сторону
Александра. - Вот, оказывается, Саша, к какому хитрецу я тебя привела! Он ревнив, в маму.
Ему приятно было слушать ее ироническую речь с искорками смеха и журчащий смех
Максима в ответ на сестринское подтрунивание, и вдруг Александр почувствовал краткую
минуту счастливого покоя, сладким ветерком пахнувшего из детства, когда, просыпаясь на
теплой подушке от уже горячего солнца, он слышал из-за двери тихие голоса отца и матери.
Голоса звучали в утреннем покое дома, наполненного любовью, молодостью, которая
безраздельно принадлежала им, какие бы протуберанцы ни вторгались из эпицентра Вселенной
в Замоскворечье, в Первый Монетчиков переулок (цены на керосин, очереди за хлебом), все,
мнилось, проходило грибным дождем с солнцем, задевало стороной - вплоть до того
последнего утра с июньским парным дождичком, принесшим из кипения солнца и белизны
кучевых облаков над Москвой растопыренное острыми пучками, пахнущее железом слово
"война", его только раз произнес за завтраком отец. Мать и отец долго смотрели друг на друга
незнакомым взором пересиливаемой боли, и, не сговариваясь, оба украдкой взглядывали на
Александра.
"У меня не было ни сестры, ни брата, - подумалось Александру. - Но смог бы я быть
таким ревнивцем, как Максим? Вряд ли. У меня получилось бы резче".
- Мне повезло, Максим, что ты не решился отколошматить меня, заприметив рядом.с
Нинель. Это бы нас познакомило, - позволил себе сказать в меру шутливо Александр. - Но
тебе, наверное, повезло вдвойне: твоя сестра дикая кошка, которая ходит сама по себе.
- А в Москве убийства, грабежи, насилия, пропадают женщины, - вставил Максим. -
Именно красивых кошек ловят в сети.
- Я не кошка, Мак.
- Тигрица! - вскричал Максим с трагической наигранностью. - Ягуарица! Твои острые
коготки - для маникюра? Нет, нет! Я сам боюсь ее, когда она начинает фыркать на меня! - И
он ударил в заплесневелый медный колокол, прикрепленный к стене, заорал надсадным
голосом забулдыги: - Ур ра! Вперед! Спаси меня от критики сестры, Саша!
- Тише, можно оглохнуть! И перестань карабкаться по деревьям, - возмутилась
Нинель. - Во-первых и во-вторых, мальчики, не изображайте шекспировских могильщиков,
ушибленных болтовней. Я сейчас ухожу, Саша.
Тогда он подошел к ней и в присутствии ревнивого Максима прикоснулся губами к
волосам, ее новой прическе, загораживающей щеку вороненым вензелем, потом поправил
прическу губами и поцеловал в висок.
- С Эльдаром надо связаться сегодня. Он предупредит всех. В том числе и Яблочкова.
Будь осторожна около своего дома. Там может торчать Летучая мышь. Ушастый мальчик. Лицо
у него пляшет, когда он заискивает.
- Эт-то что за представитель мышиной фауны? - подал голос Максим. - Что за
троглодитство? Шпион? Насекомое? Соглядатай?
- Что-то в этом роде.
Максим сказал:
- Завтра, сестренка, покажи мне этого летучего ушастика, и я его микрофоны превращу в
лепешки. Тихо, диплом
...Закладка в соц.сетях
