Жанр: Драма
Непротивление
...атично и мирно. В какой-нибудь подворотне. Больше вертеться не
будет. Шапке не на чем будет держаться. А чтоб Александр не сомневался в слюнтяйстве
интеллигенции, то посмотри на эту штучку.
Он взял с полочки довольно мощную на вид скобу, играючи подбросил ее, поймал на
лету, сдавил в кулаке и швырнул ее, смятую, на полочку, подняв там серую пыль среди
гипсовых статуэток.
- Очаровательный хвастун! - воскликнула Нинель и хлопнула в ладоши. - Сделай
поклон, поклон зрителям! Геракл и Гектор одновременно!
- Художники и ваятели должны обладать кое-какой силенкой - месить глину, делать
подрамники, рубить гранит, - увесисто заявил Максим и, подсмеиваясь над собой, выпятил
грудь, растопырил, подергивая бицепсами, руки, как это делают штангисты, отходя от
побежденного снаряда. - Замухрышек не люблю в искусстве.
- Браво, братишка, ты даже геройски напряг затылок, как настоящий борец! -
расхохоталась Нинель. - Слушай, Мак, я тебя люблю. Ты всегда был моим защитником.
Оставляю Александра под твою ответственность. Умоляю: будьте тихими и умными. Если что,
автомат у "Авангарда", я приеду немедленно.
Они вышли в коридорчик ее проводить. Она задробила каблучками по лестнице вверх, на
тесной площадке перед дверью, улыбаясь, пошевелила на прощание пальцами и, колыхнув
юбкой, выпрямив спину, вышла независимой походкой через двор к воротам.
Глава восьмая
После завтрака Максим походил по мастерской, предварительно с громом свалил
немытую посуду в раковину, сказал Александру: "Я часок поработаю, а ты посмотри вот этот
рисунок, чтобы не скучно было, потом скажешь, так это или не очень", - затем, не взявши ни
красок, ни кисти, не подходя к мольберту, распростерся на диване, заложил ногу за ногу,
закурил и надолго замолк. Сначала Александру показалось, что "перекур с дремотой" после
завтрака Максим называет работой, но вскоре убедился, что это не так. По-видимому, он
обдумывал что-то свое, может быть, нарушенное приходом Александра, изредка перекашивал
рыжеватые брови на мольберт, голый, сиротливо пустынный, гасил и вновь закуривал
папиросу, и Александр, впервые попав в непривычную обстановку мастерской, подумал, что
здесь, по всей вероятности, не унывая, жил вот этот прямодушный, забавный парень, брат
Нинель, ничем не похожий на нее. В этой каморке, загроможденной реставрируемой мебелью, с
непонятным плакатом "Запрещается запрещать!", на полках происходила какая-то своя жизнь
гипсовых фигурок, в онемелых позах выглядывающих из-за керамических кувшинов, в
окружении пестрых пятен этюдов лета, осени и зимы, по словам Максима, куцых "щенков" по
мысли и чувству. Оттуда глядели черная ночь, над спящим городом мутно-розоватое зарево;
далекие окраины Москвы, сугробы, освещенные фонарями; нахохлившийся воробей на карнизе,
заливаемом бурными струями дождя, за карнизом - мокрые сучья бульвара; светлая метель на
городской улице, пронизанная невидимым, уже весенним солнцем; почти засыпанная снегом
фигурка безногого инвалида на тележке, привалившегося виском к облезлой стене пивной. И
рядом с инвалидом прикрепленный кнопками листок ватмана, рисунок карандашом: юноша с
классической мускулатурой сидит на земле, положив локти на поднятые колени, он глядит себе
под ноги, красивые ступни которых насквозь проросли изогнутыми мощными корнями из-под
земли, корни, изуродовав икры, атлетическую грудь, плечи, голову, уходят вверх, опутав
античный торс, как чудовищными щупальцами удушая и вместе с тем держа юношу
прикованным к земле. Рядом, у ног, лежал перевитый корнями автомат. Вокруг автомата
рассыпаны стреляные гильзы, торчали впитавшиеся в землю головки снарядов, пробитая,
проросшая корнями каска.
- Как тебе рисунок? Так или не так? - И Максим метко забросил окурок в ведро,
стоявшее в углу комнаты.
- Ни хрена не понимаю. Почему корни? И при чем автомат, снаряды и гильзы?
- Не похож?
- На кого?
Глаза Максима поблуждали по рисунку.
- Ну, скажем, на тебя. Ничего общего?
- Один к одному, - сказал Александр, подозревая розыгрыш. - Если это война как
сказка для маленьких детей и больших дураков, то так оно и есть. Если это кошмар, то
маловато кошмарного.
- Нет, Александр, - проговорил Максим и даже щелкнул пальцами в знак
возражения. - Не сказка и не кошмар. Это - ваше поколение. Понял? Ваше поколение... как я
представляю молодых ребят, - возбужденно начал доказывать Максим, - поколение тех, кто
воевал, тех, кто погиб, и тех, кто вернулся. Вы все там. Не возражаешь?
- Пожалуй.
- В каком смысле "пожалуй"? Уточняю: в смысле - ты ничего не забыл. Согласен?
- Да. А что значит "запрещается запрещать?" - спросил Александр. - Кому
запрещается?
- Плакат для внутреннего пользования.
Максим рывком опустил ноги с дивана, достал из помятой пачки папиросу, размял ее в
грубоватых пальцах, резко высек огонек из зажигалки.
- Запрещается думать, когда ты не хочешь думать. Это призыв к бунту против самого
себя. Стоп, тихо! - Он задул зажигалку, хитро всматриваясь в угол, где среди подрамников
стояло ведро с прислоненной к нему деревянной перекладиной. - Не запрещается только
ловить мышей, - сказал он таинственно. - Грызут, пакостники, подрамники и холсты, как
заведенные. Одно спасение - спаиваю их самогоном. Вон, посмотри туда, появились
подпольные гении. Невероятного ума субчики.
Около ведра меж жестяных банок, разноцветных пузырьков и тюбиков зашевелились,
зашуршали старой газетой два серых комочка, пробежали к жердочке, прислоненной к ведру, и
тотчас первая мышь принялась подробно и недоверчиво обнюхивать ее, после чего бочком
покатилась к жестянке из-под консервов, видневшейся у стены.
- Вспомнила, пьяница, - вздохнул разочарованно Максим. - К водяре побежала. И
вторая - видишь? Тоже алкоголичка. В капкан, пакостницы, не пошли. Не очень себя
оправдывает изобретение.
- Какое изобретение?
- А вон видишь - жердочка у ведра, - .объяснил Максим. - Жердочка натерта
хлебом, чтоб запах был. На конце, над самым ведром - кусочек сала на гвоздике. Животное
выходит на разведку для добычи харча. Чувствует запах, ползет по-пластунски по жердочке до
сала, хвать зубками, а тут перевешивается другой конец жердочки, и хищница опрокидывается
в ведро с водой. Принцип весов.
- Поймал?
- Пока нет. Но наблюдать любопытно. Ты посмотри, посмотри, куда алкоголички
поперли. Ин вино веритас, - зашептал с охотничьим азартом Максим. - Вон, видишь,
окружили жестянку. У них чего-то заколдобило. Чего-то испугались. Ушли, скотинищи. - Он
потер ладонью о ладонь со звуком наждака. - О, понятно. Их облапошила соседка.
Опередила.. И рванула вдрызг. Ты не знаешь, почему мыши не поют: "Шумел камыш"?
Он спрыгнул с дивана, присев на корточки у жестянки, взял заржавленный предмет с
полочки и, ахнув, торжественно показал неподвижную мышь, прихваченную пинцетом за
хвост, говоря при этом голосом экскурсовода:
- Мертвецки надралась и спала сном праведника. Вылакала весь самогон, ни капли не
оставила одноплеменницам. Маленькая, но жадная. Это она изгрызла у меня холст, уверен.
Неся в пинцете спящую мышь, Максим прошел к узенькой двери в конце комнаты, и там
за дверью зашумела вода, спускаемая в унитаз, после этого Максим вышел, пощелкивая
зажимами уже пустого пинцета, победно взирая на смеющегося Александра.
- Смейся, паяц. Пришлось утопить в унитазе, иначе сожрут всю мастерскую. До
последнего гвоздя.
- Это здорово, честное слово, - пьяные мыши и пинцет, - говорил Александр, смеясь
от удовольствия. - В жизни не видел таких хитрых мышеловок. Великолепное изобретение,
только самогона жалковато.
"Я смеюсь? - пронеслось в голове Александра. - А со мной случилось
отвратительное..."
- Да ты что! - поразился Максим и швырнул пинцет на полочку. - Самогон - мелочь!
А мыши - юмористы! Сам люблю похохотать, хлебом не корми! Смех - спасательный круг
человечества. Охохонюшки мои!
И он хлопнул затвердевшими от мозолей руками по бедрам и зажурчал своим
пульсирующим смешком, похожим на мелкие пулеметные очереди. Но смех его был настолько
заразителен, что Александр расхохотался, уже не сдерживаясь, и это окончательно сблизило их
доверительным расположением друг к другу. Александр окинул взглядом захламленную
комнату, спросил то, что хотелось спросить раньше:
- Скажи, вот ты живешь здесь один, наверное, получаешь стипендию - а на жизнь
хватает?
- До изжоги. В баню не хожу. Купаюсь в деньгах. Что за вопрос! Ха-ха и хи-хи. Я
самостоятельный мужик. Во-первых, я леплю вот эти кувшины, вазочки и кружки. Потом:
подбираю на свалках старую мебелишку и реставрирую. Иногда везет. И таким образом
подторговываю на Тишинке. На рынке публика бестолковая, бедная и шалая - пейзажи не
покупают. А жаль. Но керамикой и реставрацией жить можно. Не Крез и не Ротшильд, а с
голоду дуба не дам. Что за вопрос? - воскликнул Максим и догадливо протянул: - Т-с-с,
засек! Не понравился мой аристократический антураж? - Он пальцем заключил свою
комнатку в кольцо и широко ухмыльнулся. - А ты знаешь - : мне пока этого хватает. Полная
независимость. Свободен. Как собака. Как облака в небе. Как вольный осел без ослихи!
- Запрещается запрещать?
- Совершенно верно. Запрещается думать и делать не то, что ты хочешь. А что тебе не
нравится у меня, Александр? Неудобно? Сыровато?
Александр поморщился, переждав уколовшую боль в предплечье.
- Я привык ко всему, Максим. Плащ-палатка, сырая солома в сарае, котелок под головой
вместо подушки - для меня уют. Наоборот - у тебя мне нравится. Но вот что. Пока я побуду
у тебя. Поэтому возьми. Сколько истратишь.
Он вынул туго распиравшую карман пачку денег, оставленную для него Кирюшкиным,
положил ее на стол. Максим, подойдя к столу косолапой развалкой, пощупал двумя пальцами
пачку купюр, оттопырил губу.
- Ого! Такие самоцветы? Ты что, сберкассу ограбил?
- Дали друзья на излечение.
Максим в задумчивости взлохматил свои пшеничные волосы.
- Таких денег я в жизни не имел. И иметь никогда не буду. Очень хочу - давай
начистоту, - заговорил он с неподдельной прямотой. - Если ты друг моей сестры - это для
меня все. Она избалованная, но предельно честная девчонка. Таких, как она, с фонарем Диогена
не найдешь. Я ей верю, и она верит мне. Скажи начистоту, Александр, у тебя с Нинель далеко
зашло?
- Что ты имеешь в виду?
- Скажи по-мужски.
- Наверно...
- Как понимать твое "наверно"? Если бы я какую-нибудь по-настоящему полюбил, то
ответил бы твердо: люблю больше жизни.
- Понимай... как следует. Об этих вещах, Максим, не очень ловко говорить, - сказал
Александр, заметив, что Максим огорченно свел брови. - Только о матери можно так сказать.
- Значит, Нинель ты не любишь.
- Это не так.
- В общем - о матери верно, - согласился Максим, с долгим упорством разглядывая
пачку денег на столе. - Хорошо. Будем считать: сумма на излечение, - произнес он. - А
насчет расходов на харчи - ты у меня в гостях. Насчет лекарств постараюсь завтра связаться
со спекулянтами. Теперь скажи - что с рукой?
И все-таки можно ли было всецело верить брату Нинель, его круглому лицу с
выгоревшими бровями, на которые спадал непричесанный косячок желтоватых волос, его
искрящимся незатейливым доверием глазам, его коренастой фигуре, его рукам с не очень
чистыми от красок и глины ногтями?
"Да что это со мной? Для чего я здесь? От кого я скрываюсь? От уголовника Лесика и его
банды? От милиции, которая разыскивает убийцу? Плыву, как в сне сумасшедшего, что-то
делаю, двигаюсь, что-то говорю... А есть только одно: вина перед матерью. Больше ни перед
кем. И еще безумная тоска, и нет никакого страха. Ни перед кем. Ни перед чем. Стало быть, я
теряю разум. Стало быть, случилось дикое безумие. Почему так замерзла спина и так кольнуло
руку? Озноб опять?.."
- Ты спрашиваешь, что с рукой? - проговорил с ненатуральной беспечностью
Александр. - Огнестрельная рана. Ничего страшного. Бывает и хуже.
- В драке?
- Что-то в этом роде.
- Хулиган какой-нибудь?
- Думаю, рангом повыше. Уголовник.
- Он стрелял в тебя?
- Да. Из охотничьего ружья.
- Ого, не все понял. Он носил с собой ружье? Интересно, каким образом? Или, может,
обрез какой-нибудь?
- Пожалуй, обыкновенная двустволка, заряженная крупной дробью.
- Он выстрелил, а ты что?
- Что я? Я тоже выстрелил.
- У тебя было оружие?
- Было. Я выстрелил из пистолета.
- И что же? Конечно, не промахнулся.
- Откуда тебе это известно?
- Иначе Нинель не привезла бы тебя ко мне в такую рань. Да, значит, ты дорого ей
стоишь. Ясно, что Нинель будет помогать тебе до последнего.
- Что ты называешь "до последнего"?
- Она отшивала всех хахалей из студенческой братии, с моей, конечно, помощью. Своего
рода разборчивая, строптивая невеста. И знает себе цену. Ты первый, кого она признала.
Понятно: у нее серьезно. Тебе повезло потому, что Нинель не столько ресницы Шахерезады,
сколько неразгрызенный орешек. Ее-то я изучил с детства прекрасно... Александр, мне все
ясно. Больше можешь ничего не рассказывать...
Максим глубоко задвинул руки в карманы измазанных гипсом потрепанных брюк и,
нагнув голову, заходил по мастерской, задевая ботинками за ведра с песком, за прислоненные к
ящикам подрамники.
- У меня ты можешь находиться сколько тебе потребуется, - проговорил он и вдруг
по-шутовски изогнулся, наставил в окно внушительную фигу. - Вот, крокодилы! - И
взволнованно зажурчал своим заразительным смешком, - Ни в чем не помешаешь.
Располагайся как дома. Чем богат...
- Что ж, спасибо, - сказал Александр, не испытывая облегчения, а чувствуя, что
какая-то неподчиненная ему сила уже не один день управляет им, как во сне, и он теперь почти
не способен сопротивляться ей. Колючая зыбь озноба проходила по его спине, время от
времени-шершавым огнем охватывало руку от пальцев до плеча, во рту было сухо.
За окном горел солнечный день.
Во дворе на стройке рабочие в пропотевших майках, как сонные, носили кирпичи.
Повсюду жаркий блеск августовского зноя, на низкой крыше гаража, на асфальте двора, на
железной бочке под водосточной трубой - везде пекло и духота. Молоденький рабочий,
оголенный до пояса, отошел от стройки в тень липы и, запрокинув голову, стая жадно пить из
носика чайника, вода лилась на его голый живот, он вытирал ее локтем.
- Денек будет адский, - говорил Максим, двигаясь около верстака. - Пустыня Сахара
поменялась местом с Москвой. Сейчас бы залезть по горло в воду, пить пиво и не вылезать до
вечера!
Он сноровисто работал рубанком, отделывая доску для подрамника, кудрявые стружки
сыпались под ноги, он с сочным хрустом ступал по ним, запах свежего дерева, сладкого
скипидара распространялся в мастерской, напоминая Александру какой-то лесок на Украине,
синеву меж деревьев, пахучую траву, где он лежал на спине, глядя на высокие дымки облаков.
А может, в Германии это было, в мае сорок пятого? Или на даче под Москвой до войны?
"Не бред ли это начинается?"
Он полулежал на диване, не произнося ни слова, курил, а вкус папиросы был
железисто-горьким, каждая затяжка отдавалась болью в виске, - о, как надо было бы с
отвращением бросить папиросу, закрыть глаза, чтобы хоть на время забыть это душное
беспокойство о матери, эту мучительную неопределенность своего положения, всасывающего
его как вязкой тиной.
- Что ты сказал? - спросил он, неясно расслышав голос Максима, и швырнул папиросу
в ведро с водой, переспросил:
- Ты, кажется, что-то... о немцах?
Максим помахал рубанком в направлении окна.
- Яговорю: пленных немцев на работу привезли. Вон, полюбуйся.
- Пленные немцы? Откуда они в Москве?
- А ты их в первый раз видишь?
Александр подошел к окну и прижмурился: подоконник, залитый солнцем, слепил глаза.
Грузовик с откидным задним бортом, загруженный досками, стоял справа от стройки, два
человека, это и были немцы в своей зеленой, выгоревшей до сероватого цвета форме, в
порыжевших каскетках, в потертых сапогах, сгружали доски, клали их аккуратным штабелем
на землю. Шофер, жилистый, с сержантскими усами мужичок, в поношенной гимнастерке без
ремня, помогал им сверху, подавая доски, командовал сипловатым тенором:
- Шнель, шнель, ребятки! Доски носить - не шнапс пить!
Немцы благодушно принимали его подбадривающие команды, и один из них, сутулый,
пожилой, отзывался, казалось, охотливо:
- Водка тринкен! Карашо! Данке! Спасибо! Карашо!
- Какие милые ребята, просто золото, друзья закадычные, - сказал Александр. - Когда
берешь вот какого-нибудь такого "языка" - зверь, волк, зубами в горло бы вцепился. А когда
притащишь его к нам в тыл, становится овечкой, и сплошное блеяние: "Гитлер капут",
"карашо".
- Ну, наши тоже не все герои, - возразил Максим. - А сволочь генерал Власов сдался и
служил немцам.
- И это верно, - проговорил Александр и с преодолением и вместе с желанием
взглянуть вблизи на тех, кого не раз пришлось касаться собственными руками, чей запах
помнил (запах пота, смешанного с химической сладковатостью солдатского одеколона),
неожиданно добавил: - Интересно, что это за викинги? В общем-то, солдаты они были
настоящие, воевать умели. Может, поговорим с ними? Интересно, как сейчас они? Правду не
скажут, но все-таки...
- Ты говоришь по-немецки?
- Немного.
- А что - пошли, любопытно даже! - Максим всей грудью выдул остатки стружек из
рубанка, поставил его на верстак, энергично выщелкнул из пачки папиросу. - Мне эта мысль в
голову не приходила.
Солнце с беспощадностью предобеденного часа горячо припекало двор, над асфальтом
змеисто дрожал стеклянный парок, и в этом пекле лишь напоминанием прохлады звенела о
железо струя брандспойта в гараже, а когда проходили мимо его раскрытых дверей, дохнуло
маслом, обдало тёплой водяной пылью. Они подошли к стройке, где пленные немцы выгружали
из машины доски, ровно укладывая их одна к одной, под добродушные подбадривания шофера:
- Давай, немчишки, давай, шнель! У нас хлеб не даром, как и у вас! Кто не работает, тот
не ест! Нихт кушает, ежели не работает! Гут?
- Я, я, клеп, - отвечал сутулый пожилой немец подобострастно-отзывчиво. - Арбайтен
карашо! Гут!
Он, видимо, понимал незлобивые покрикивания шофера и, поддерживая добрые
отношения, откликался на них, в то время как второй немец, смуглолицый, не отвечал ничего,
работал, как немой, нелюдимо не замечая никого вокруг.
- Привет, - сказал Александр, сделав шоферу знак здоровой рукой, нечто вроде
козыряния. - Устрой перекур пленным, земляк. Ты прав: на русской жаре план выполнять -
не дрова рубить. А с твоего разрешения я угощу их папиросами... Идет?
Глупее фразы невозможно было придумать, но шофер смахнул пот со скуластенького
лица, сообразительными глазами сверху вниз скользнул по фигуре Александра, на секунду
оценивающе ощупал взглядом его ордена, забинтованную руку и спрыгнул на землю, стукнув в
асфальт растоптанными "кирзачами", крепенький, должно быть, расторопный сержант из
фронтовых шоферов, подвозивших боеприпасы на передовую.
- А почему не покурить? Возражениев нет! Курить - не дрова рубить! - одобрил он,
похохатывая, и скомандовал немцам: - Хальт! Раухен! Гут!
По этой команде немцы моментально прекратили работу, с субординационной
предупредительностью выпрямились подле досок, при виде Александра выказывая солдатскую
выправку, вероятно, по орденам, по кителю угадав в нем офицера.
- Гутен таг, - кивнул Александр, спешно вспоминая немецкие слова, оставшиеся от
школы и от примитивного общения на фронте с захваченными "языками". - Неймен зи плац.
Битте, раухен. Битте, папиросен.
Немцы не садились и не притрагивались к пачке предлагаемых папирос. Они не отводили
глаз от его забинтованной руки, в глазах их было выражение почтительного сочувствия.
Максим сказал:
- Вышколенные ребята.
- Садись, садись, перекур, говорят! Русского языка не понимаете, гансики? Орднунг ист
орднунг. Порядок. Бери папиросы, ежели угощают. Битте, хрените, данке, хренанке! -
покрикивал шофер, по приятельски моргая немцам, и бесцеремонно вытянул ногтями папиросу
из пачки Александра, следом потянулись к папиросам и пленные. - Человеческое отношение
понимать надо! - продолжал он задушевно. - Не хухры-мухры! Эти не как вы нас в лагерях
гноили! Мы - люди добрые, незлые!
- Подождите со своей добротой, - возмутился Максим. - Знаете, слюнявую доброту к
чертям собачьим! Нам поговорить с ними надо!
- Не серчай, парень, на дыбки не вставай, я-то свой никак.
- Зетцен зи, битте, камараден. Садитесь, пожалуйста, камарады, - приказал Александр
ровным голосом.
Немцы наконец сели на доски, и Александр, для удобства разговора устроившись
напротив, спросил, подыскивая некогда заученные фразы:
- Ви гейт ее? (Как поживаете?) Антвортен зи курц. (Отвечайте коротко.)
Не отвечая, пожилой, вялоглазый немец курил, горбя спину, его по-гусиному длинная
шея, поросшая волосами, желтое продолговатое лицо были унылыми, как у человека,
снедаемого тоской; в нем, видно, гнездилась то ли изгрызающая его болезнь, то ли тоска по
дому, по семье, по свободе - все проступало в облике этого нездорового, крайне уставшего
человека.
"Есть ли смысл с ним говорить? - засомневался Александр. - От таких "языков" не
было проку. Где воевал вот этот второй немец, смуглый, плечистый?" И Александр спросил
его:
- Дранг нах Москау?
- Наин. Нихт ферштеен. Не понимайт, - четко ответил смуглый и жадно затянулся,
задержал дым в выпуклой груди.
Только сейчас он увидел, что часть левой щеки и висок этого плечистого немца как бы
покрыты коричневым лаком, мокрая от пота кожа собрана мелкими рубчиками, не было
сомнения, что это следы ожогов, сразу напомнивших ожоги Романа Билибина, по которым
безошибочно можно было узнать танкиста.
- Шпрехен зи русиш, - посоветовал Александр, догадываясь, что в разговорном запасе
немца есть русские слова, способные облегчить их общение. - Шпрехен, битте.
Из-под козырька каскетки, из ее тени остро вонзались в ордена Александра
чернильно-черные зрачки немца, но губы фальшиво растягивались, в заученной улыбке, как
наклеенной насильно.
- О, зер, вениг. Мало. Плёхо.
- Прекрасно говорите, - одобрил Александр. - Зер гут. Вундербар. (Великолепно.)
Антвортен, битте. Панцерн? Танкист?
- Я, - удерживая ту же улыбку, немец поднял подбородок с волевой и, как показалось
Александру, жестокой ямочкой посредине.
- Наступали на Курск? Манштейн?
- Курск. Служиль фельдмаршаль фон Манштейн.
- А Сталинград? Котельниково? Тоже Манштейн?
- Сталинград? О! - Немец приложил руку к коричневым рубцам на виске, продолжая
ненатурально улыбаться. - Те "тридцатчетыре" стреляль, мой танк горель. Финиш.
"Да на кой черт мне все это знать нужно? Зачем я задаю вопросы? Десятки раз я видел
таких вот, с неподдающимися глазами и приклеенной улыбкой, - вдруг подумал Александр с
тупой болью в голове, ругая себя за попытку поговорить с пленными. - Все ушло, все не
нужно. Все фальшиво, кроме одного - воевали мы с ним на одних фронтах... И что из того? И
он, и я прошли войну в убивающих друг друга армиях. Повезло ли мне? Повезло ли ему? Рано
или поздно он и этот вялоглазый вернутся из плена в Германию. Я тоже вернулся домой. И что
же?"
- Да, Манштейн мастер танковых ударов. Так его называли в Германии, - проговорил
со злой задумчивостью Александр. - Мы его разбивали дважды. Под Сталинградом и под
Курском. Наверно, русская "тридцатьчетверка" сожгла ваш танк, когда панцерн-группен
Манштейна прорывалась к окруженному Паулюсу. Зо?
Немец перестал улыбаться, уголки его рта затвердели.
- Паулюс - зер шлехт (Паулюс - очень плохо), - произнес он, и грудь его
расширилась, глубоко вбирая дым папиросы, - Гитлер не хорошо. Нет успех. Фельдфебель.
Сталин ест побед. А фельдмаршаль Манштейн ест гросс генераль. Гросс маршаль.
- Я, Манштейн зер гут, - внезапно слабым эхом подхватил вялоглазый, до этого
непробиваемо молчавший, и поморгал восковыми веками, ловя приказывающий взгляд
смуглого.
"Прорезался и этот, - подумал Александр. - Они разъединены, но чем-то и объединены
- товариществом пленных, страхом?"
- Ясно, - сказал Александр и взглянул на Максима, щепкой отвлеченно рисующего на
земле квадраты и треугольники. - Все понял? Дипломаты и хитрецы, стараются держать
марку. Манштейн остается Богом. Паулюс предатель. Образцовые солдаты. Но песнь старая:
Гитлер проиграл - капут. Сталин победил - гут. Если еще скажут, что русский народ - гут,
то в плену им сносно.
- А ну их к черту! - закряхтел Максим и отшвырнул щепочку. - Тебе привычно. А мне
тошно на них смотреть. По заднице им наложили, а они все "гросс генераль". Не знаю, как ты, а
я считаю, что весь немецкий народ по макушку виноват в войне. К. черту сантименты! Как
по-немецки - цум Тейфель? Вот именно! А этот обожженный танкист - будь здоров субъект!
Тебя бы он раскокошил, попадись ты ему под прицел! Но случилось наоборот!
Танкист вздрогнул подбородком, заострил зрачки на Максиме.
- Варум цум Тейфель? - проговорил он с четкими расстановками, опять устраивая на
губах фальшивую улыбку. - Варум немецки нарот, рюсски нарот? Немецки нарот не победиль,
нет. Рюсски народ взяль побед. Абер - плёхо кушайт, плёхо одевайт, плёхо живьет... Варум?
Почему плёхо?
Александр помял в пальцах папиросу, не показывая, что слова немца покоробили его.
- Что же, в вашей Германии сейчас живут не лучше, - сказал он. - Мне пришлось быть
в Берлине, и я видел, как за банку тушенки, за пачку сигарет готовы продать душу.
- Вас ист дас "не лючче"? Плёхо? Нихт гут? - Губы немца все держали улыбку, а глаза,
неподчиненные этой трудной выдержке, отливали зимним холодком. - Мы не победиль, -
повторил он тоном презрения к себе. - Мы не победиль...
- Не победиль? Плёхо живут ваши немцы! - с размаху вторгся в разговор Максим, по
мальчишески передразнивая танкиста. - Чешут набитые затылки, задницы и голодают, как
крысы! Страна бюргеров и колбасников, возмечтавших о мировом господстве! Найн орднунг в
Европе! Ваши девочки идут в проститутки, продаются американцам. Забыли, что у вас был
Бетховен, Гете и Кант! Хотели огнем и мечом добыть жизненное про
...Закладка в соц.сетях
