Жанр: Драма
Голгофа
...петли
факелов, даже повисли на стенах.
Прокуратор приподнял правую руку, и шум толпы тотчас утих. Из глубины двора,
чеканя шаг, вышел центурион Абенадар в сопровождении четырех легионеров. Он встал
рядом с Иисусом, а стражники храма удалились. С этого момента дело Иисуса перешло в
распоряжение Рима.
"В чем вы обвиняете Человека сего?" - громко спросил Пилат, указывая на Иисуса.
Этот вопрос ошеломил священников. Прошлой ночью Каиафа был здесь и рассказал
прокуратору о том, что Иисус попрал еврейские законы. К тому же священники не
сомневались, что трибун, возглавлявший ночью отряд, конечно же, все доложил Пилату.
Зачем же притворяться, что он ничего не знает об Иисусе?
Священники тревожно переглядывались. Это могло означать, что жестокий правитель
приступает к собственному суду над Иисусом - ив этом случае он может снять обвинения
из-за недостаточности улик. Вопрос Пилата повторяли в толпе, поднявшей такой шум, что
Каиафе пришлось подождать, пока он утихнет, прежде чем ответить прокуратору.
"Если бы Он не был злодей, - ответил Каиафа, указывая в спину Иисуса, - мы не
предали бы Его тебе". Эти слова не отвечали на вопрос прокуратора о характере обвинения,
но Каиафа от имени храма как бы выставлял себя блюстителем закона, который никогда не
предаст человека властям, если тот не совершал преступления.
Пилат скрыл свое удивление ответом Каиафы. Он прекрасно разбирался в деле и
понимал, что Синедрион вынес смертный приговор из-за страха перед Иисусом.
Прокуратор знал силу, исходящую от смиренных слов и взглядов Иисуса, которая
угрожала благополучию хозяев храма. Эта осведомленность была неофициальной, и как
наместник Цезаря он был вправе начать слушание с вопроса о сути обвинения.
"Тогда возьмите Его вы, - резко сказал Пилат, поднимаясь, чтобы уйти, - и по закону
вашему судите Его".
Ему, конечно, было известно, что большой Синедрион уже судил этого богохульника и
приговорил Его к смерти, но прокуратор был преисполнен решимости нанести ответный удар
в этой словесной дуэли. Чтобы поставить первосвященника на колени, Пилату нужно было
всего-навсего представить дело неуклюже состряпанным и уйти со сцены.
Священники наперебой закричали в ответ: "Нам не позволено предавать смерти
никого!"
Они не сказали, что им не было позволено осудить на смерть, но лишь что они не могли
привести в исполнение свой приговор. Богохульство было внутренним преступлением, и
Палестина имела власть судить таких злодеев. И Пилат, и Каиафа знали это.
Пилат ничего не ответил и, повернувшись спиной к священникам, стал подниматься по
ступеням. Обвинители переполошились, так как было похоже, что на этом слушание и
закончится. Толпа слуг храма была ошеломлена. Один из высокопоставленных священников
в отчаянии крикнул: "Мы нашли, что Он развращает народ наш и запрещает платить подать
кесарю, называя себя Христом - Царем".
Прокуратор остановился на полпути к своим покоям и обернулся. Он, придерживая
тогу, раздумывал над услышанными словами. Он знал, что если Каиафа сию минуту не
опровергнет сказанного, то это в корне меняет обвинение Иисуса.
Богохульство - это одно. Любой не вполне нормальный человек может вообразить
себя Богом. И любой обманщик, не будучи сумасшедшим, может притвориться Мессией ради
наживы. Но когда группа ответственных граждан произносит такие слова как "подать",
"Цезарь", то тем самым она обвиняет пленника в тяжком преступлении против Тиберия и
империи.
Пилат изучающе посмотрел на группу почтенных священнослужителей и не смог
сдержать улыбки восхищения. Они избавились от Иисуса как от местной болячки, бросив Его
Пилату как угрозу империи. Прокуратору было трудно представить себя на месте
защищающегося Иисуса, но, это ему было и не нужно. Он был верховным судьей и высшим
администратором страны. И все же еще оставалась возможность маневрировать. Небольшая.
Совсем малая.
В личных покоях Пилата шумом толпы была разбужена Клавдия Прокула. Жена
прокуратора лежала на огромной бронзовой кровати, глядя в потолок сквозь белый полог.
Шум толпы доносился сквозь открытое окно и напоминал морской прибой. Клавдия позвала
рабыню и спросила, чем было вызвано возмущение толпы.
Служанка ответила, что наступил уже третий час утренней стражи (8 часов) и что
прокуратор был во дворе и занимался иском, предъявленным иудеями Человеку по имени
Иисус. Клавдия Прокула поднялась с постели. Она вспомнила, что прошлой ночью приходил
Каиафа по срочному делу к ее супругу, а когда хитроумный священник удалился, Пилат
перед сном рассказал ей о деле Иисуса.
Она была истинной римлянкой, верила во многих богов и всячески старалась избежать
их гнева. От приближенных мужа она уже ранее слышала об этом Иисусе и чудесах, которые
Он творил среди иудеев. И сейчас она сильно обеспокоилась, ибо не желала, чтобы судьба
этого Человека была в руках Пилата.
Она вполне допускала, что Иисус мог быть Богом, сошедшим на землю, дабы испытать
веру и праведность этого неугомонного народа. Если это так, Он может прогневаться на
любого римлянина, относящегося к Нему со злобой. Даже не причесав свои тяжелые длинные
волосы, Клавдия Прокула велела принести пергамент и гусиное перо. Слуга тотчас же
исполнил приказ, и госпожа продиктовала ему, что во сне ей явился Иисус, и ее супруг ничем
не должен обидеть Его. Она приписала: "Не вмешивайся в дело этого праведного Человека",
и послала записку Пилату.
Ему вручили ее перед тем, как он отвернулся от толпы у ворот. Пилат нахмурился и
скомкал клочок пергамента в руке. Глаза Иисуса жгли его. Прокуратор, не теряя
величественности, удалился в свои покои.
Только там, присев на ложе, он сбросил маску судейского безразличия, и его лицо
выразило крайнюю обеспокоенность. Он не сомневался, что когда для Каиафы и Анны
наступит время выступить против Иисуса, он, как прокуратор, без особого труда расстроит
их планы, не найдя вины этого провинциального "Мессии" и отпустив Его на свободу. Если
это совершить принародно, это обернет иудеев против иудеев и ослабит власть лукавого
старца, заправлявшего внутренними делами провинции через своего зятя.
Что же ему делать? Ведь возникла новая трудность - старейшины обставили все дело
так, что он, Пилат, вроде бы поддерживал радикала, возмущающего народ против Цезаря.
Пилат нервно постукивал кулаком по подлокотнику, и взгляд его упал на записку супруги.
Он развернул ее, прочитал еще раз и отбросил в сторону. Ее религиозные предрассудки
всегда раздражали его. Прокуратор, в отличие от супруги, не верил ни во что. Он был
светским человеком. В юности, надеясь на лучшую судьбу, он молился всем богам, даже
Цезарю Августу, но это ничего ему не принесло, как и подсказывал его здравый смысл. Он
понял, что богов не существует, что они были выдуманы человеком, чтобы избавить темных
людей от страхов, и в то же время удерживать верующих от проступков. Не мудрствуя
лукаво, Пилат перестал выпрашивать у богов удачи и женился на Клавдии Прокуле, что
немедленно обеспечило ему успех в жизни.
Пилат велел слуге передать центуриону Абенадару приказ привести к нему Иисуса.
Одновременно он послал адъютанта в покои жены, чтобы передать ей, что не собирается
утверждать смертный приговор, и тем самым успокоить ее.
Ввели Иисуса и оставили в центре комнаты. Римляне и сирийцы впервые разглядели
Его. Они выискивали в Нем величие, которое так страшило священников храма, но ничего не
увидели, кроме беззащитного страдающего человека. Пилат взглянул на своих людей. Они
лишь пожимали плечами.
Прокуратор подошел к Иисусу и встал рядом.
"Ты Царь Иудейский?" - спросил он.
Разбитые губы пошевелились: "От себя ли ты говоришь это, или другие сказали тебе
обо Мне?" Пилату был недоступен истинный смысл этих слов: ты как римский правитель сам
заметил, что Я выступал Царем иудейским, или другие сказали тебе о Моем духовном
владычестве?
Пилат не понял этого вопроса и спросил: "Разве я иудей?" Это вызвало ухмылки
присутствующих язычников. "Твой народ и первосвященники предали Тебя мне. Что Ты
сделал?"
Сейчас тон прокуратора был мягким и сочувствующим. Понтий Пилат с надеждой
смотрел на Иисуса. Он знал, что Иисус не претендовал на роль временного царя иудеев и не
стремился к этому. Помнил он и историю с монетой и Цезарем, ибо везде имел своих
шпионов. Пилат не сомневался, что самосохранение присуще всем человеческим существам,
и сейчас он давал шанс Иисусу сохранить Свою жизнь.
Тихо и медленно, как будто тщательно подбирая слова, Иисус промолвил: "Царство
Мое не от мира сего; если бы от мира сего было Царство Мое, то служители Мои вступились
бы за Меня, чтобы Я не был предан Иудеям, но ныне Царство Мое не отсюда".
Пилата раздражала глупость этого религиозного мошенника. "Итак, Ты Царь?" - сухо
спросил он и беспомощно оглянулся на своих приближенных. Чем объяснить это фанатичное
упрямство иудеев!
"Ты говоришь, что Я - Царь, - Иисус еще больше сбивал с толку прокуратора, - Я
на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине. Всякий, кто от
истины, слушает голоса Моего".
Пилат распрямился и презрительно перекосив рот, оборвал Его: "Что есть истина?"
Он дал знак солдатам вывести Иисуса во двор и со своей свитой вышел вслед. Толпа
напряженно смотрела, как прокуратор спустился по ступеням, пересек двор Лифостротон и
приблизился к первосвященнику. Слуга поднес курульное синее кресло, прокуратор сел в
него, будучи готовым объявить свое решение.
Люди следили за ним, затаив дыхание. Христос стоял справа от Пилата, а между толпой
и креслом стояло несколько солдат с обнаженными мечами. Прокуратор не стал терять
времени.
"Я никакой вины не нахожу в Нем", - объявил Пилат. На несколько мгновений
воцарилась тишина, а затем в толпе поднялся ропот. Солдаты повернулись к толпе, а
священники стали бить себя по лбу и тоже повернулись к народу с немым воззванием. Гул
недовольных голосов нарастал. Свободные от дежурства солдаты побежали в казарму и,
захватив свои панцири и мечи, заняли боевую позицию.
Пилат все еще сидел. Он слегка улыбался, глядя на обезумевшие лица. Каиафа и люди
из Синедриона прекрасно понимали, что Пилат освобождал этого Человека не ради
соблюдения законности, но чтобы досадить им. Иисус взглянул на сотни лиц под арками и
встретил горящие ненавистью глаза. Он почувствовал Свое полное одиночество. Солдаты
стали угрожающе жестикулировать, и толпа притихла.
Священники подступили к Пилату и, учтиво кланяясь, заявили: "Он возмущает народ
своими проповедями по всей иудейской земле. Он начал в Галилее и закончил здесь".
Слушавший все это с чувством досады прокуратор вдруг крепко сжал подлокотники и
выпрямился. Галилея? Он позабыл, что пленник был выходцем из глуши. Понтий Пилат не
мог скрыть удовлетворения.
"Разве он галилеянин?" - удивленно спросил Пилат, на что священники утвердительно
закивали головами. Каждому было известно, что этот богохульник происходил из маленького
города Назарета. И даже имя Его было Иисус Назорей, сын плотника Иосифа.
"Ну тогда, - сказал прокуратор, - это дело совсем не относится ко мне. Оно должно
быть под юрисдикцией Ирода, тетрарха Галилеи. Отведите его к Ироду".
9 часов
Священники не поверили своим ушам. Пилату было известно об этом смутьяне и Его
происхождении, и если все упиралось в юрисдикцию, он мог сказать Каиафе еще вчера, что
подсудимым должен заниматься Ирод, прибывший в Иерусалим на Пасху. Вмешательство
Ирода во внутренние дела Палестины было уже опасным. Лжемессия был евреем и
обвинялся в религиозных преступлениях в Иерусалиме, и к этому прибавилось Его
преступление против империи. Как можно было передать это дело Ироду, чья юрисдикция
распространялась лишь на Галилею?
Кроме того, и это беспокоило Каиафу больше всего, неумолимо надвигалась суббота, а
Пилат знал, что фактор времени сейчас - важнее всего. Если Иисуса не предать смерти в
ближайшие часы, наступит суббота, которую нельзя осквернить смертью. Пилат оттягивал
время. Он делал это умышленно, чтобы в этот день ничего не случилось. Если казнь не
состоится в субботу, ее придется перенести затем еще на восемь дней до окончания
пасхального праздника, а за это время сторонники Иисуса тысячами выступят против властей
храма, что приведет к кровопролитию и расколу в стране.
Пилат встал. Он даже не позволит обсуждать этот вопрос. Сначала он снял обвинение с
Иисуса, затем изменил свое решение и приказал отправить Его к Ироду. Прокуратор кивнул
солдатам, чтобы те немедленно препроводили Иисуса к царю Ироду. Сладостное чувство
удовольствия растянуло губы Пилата в улыбку, когда он шествовал через двор к своим
покоям.
Он думал, что совершил блестящий трюк. Между ним и Иродом не было никаких
контактов с тех пор, как легионеры Пилата по ошибке убили подданных Ирода на территории
храма. Сейчас римлянин прибег к жесту дружбы и уважения. Ирод не может расценить это
иначе. Пилат с почтением отнесся к иудейскому тетрарху, и Ироду придется по обычаю
ответить взаимностью. Итак, согласие между ними будет восстановлено благодаря
никчемному делу Галилеянина. Более того, этот жест вынудит Ирода принять участие в суде
над Иисусом. И что бы ни случилось, царь вряд ли станет писать Тиберию лживое,
язвительное письмо о Пилате, когда так легко можно будет доказать, что дело было передано
в полное распоряжение Ироду.
Одним умным решением Пилат вывел себя из весьма щекотливого дела, с
почтительным жестом впутал в него Ирода, и поставил Анну и Каиафу в опасную, почти
несостоятельную позицию.
Прокуратор очень довольный вернулся в свои покои.
У ворот Антонии священники спорили о том, что следовало бы сказать Пилату и что
было сказано. За воротами собралось много людей, которые не состояли на службе в храме, а
были привлечены необычным скоплением иудеев у крепости язычников. Среди них были и
последовали Иисуса. Священники тревожились, ведь всего несколько часов назад это было
небольшое тайное дело, а сейчас оно грозило перерасти в смуту; кроме того, они не могли
допустить, чтобы народ вмешивался в дело Иисуса. Пусть они рассуждают после Его смерти,
поговорят день-два, и на этом все закончится. К тому же, если Иисуса предадут смерти, это
заставит помалкивать Его учеников. Как можно будет утверждать, что Иисус - Бог, если Он
погиб от руки человека?
Каиафе ничего не оставалось, как послать к Ироду гонца, чтобы ознакомить
четверовластника и предупредить его, что Осужденный и священники прибудут с минуты на
минуту. Римляне под командованием центуриона Абенадара окружили Иисуса со всех
сторон, и сборище, зажатое в улочках разрастающейся толпой, двинулось через ворота вниз
по склону холма. В Тиропенской долине процессия проходила мимо рынка, и тысячи людей
обратили взоры к шествию. Слышались вопросы: "Кто это?", "Что он сделал?", "Почему в
толпе первосвященник?", "Не прибыл ли с визитом какой-то царь?" На вопросы не отвечали,
ибо солдатам было приказано не привлекать людей и не называть имени Пленника.
Дойдя до западной стены города, шествие свернуло налево ко дворцу Ирода. Они
прошли мимо ворот, ведущих на Голгофу - место, где римляне распинали осужденных.
Людям уже прескучило собираться за городскими стенами и наблюдать драму мучеников,
потому что распятые умирали очень медленно. В Сирии легат Вар однажды распял две
тысячи иудеев за призыв к восстанию, и прошло более двух дней, прежде чем умер
последний мученик.
Ирод со своей дворцовой свитой прибыли из Галилеи три дня назад, чтобы совершить
жертвоприношения. Наезжая в Иерусалим, он неизменно останавливался в Хасмонейском
дворце.
Услышав сообщение гонца, Ирод пришел в восторг и решил покончить с раздором. Он
усмотрел тонкую дипломатичность в том, что прокуратор посылает Галилеянина к царю
Галилеи. К тому же, он был рад случаю увидеть Человека, отозвавшегося о нем когда-то, как
о хитрой лисе.
Ирод отправился в зал и стал ждать гостей, распорядившись, чтобы привратник
немедленно провел к нему первосвященника и Осужденного. Тем временем он собрал своих
советников, чтобы обсудить это дело, о котором знал довольно много, и потому сразу заявил,
что если никто не выдвинет веских оснований, почему именно он должен судить это дело, он
намерен просто взглянуть на Иисуса и отправить Его назад к Пилату для окончательного
решения. Аргументы Ирода были кратки и разумны: у Иисуса было много последователей в
родной Галилее. Зачем настраивать против себя этот народ? Пусть бремя этой смерти ляжет
на священников Иерусалима и самого Пилата.
Никто из царской свиты не возразил ему. Обвинения против Иисуса, как и показания
очевидцев, была даны в Иерусалиме. Пусть Обвиняемого доставили к царю, что является
знаком уважения со стороны римлян, но затем пусть отправят Его обратно к Пилату.
"Лиса" - это была весьма подходящая характеристика Ирода. Он был искусным
интриганом. Царь был не столь жесток, как Пилат, и не столь корыстен, как Анна, но,
возможно, у него была нарушена психика. Тяжелым потрясением для него было убийство его
отцом матери. После этого ужасного злодеяния отец в течение нескольких недель громко
звал ее в анфиладах дворца. Предки Ирода были крайне честолюбивы и завистливы, что
сочеталось у них с манией преследования. Политическая преданность Иродов была подобна
флюгеру, который поворачивался в ту сторону, куда дул ветер. Они были ненадежными
союзниками.
Ирод был среднего роста, с брюхом и квадратной бородкой. Он почти никогда не
расставался с символами свой власти - короной и скипетром. И если его отца преследовал
призрак убитой им жены, то у Антипы был свой призрак, от которого он никак не мог
избавиться. Это был обезглавленный им пророк Иоанн Креститель, чьей смерти попросила
его дочь Саломея. Царю очень не хотелось делать это, но он пообещал Саломее все, что было
в его власти, а она пожелала голову Крестителя. Голова была преподнесена ей на блюде, и с
тех пор эта сцена всегда стояла перед его глазами.
А сейчас Ироду Антипе предстояло встретиться лицом к лицу с Тем, Кто в его глазах
многим походил на Иоанна Крестителя. Ирод считал, что он мог частично искупить свою
вину за содеянное с Крестителем, пощадив жизнь этому Человеку. Ему так же не терпелось
увидеть Иисуса, как ребенку - глотателя огня.
Вскоре к воротам дворца Ирода прибыла большая толпа, и слуги передали
священникам, чтобы народ остался снаружи. Во дворец пропустили лишь священников,
Иисуса и стражников-римлян. Христос впервые видел этот дворец так близко. Его красота у
многих захватывала дух, он был похож на белого орла с расправленными крыльями.
Дворец был построен из белоснежного мрамора, без единого темного пятнышка. От
главных ворот ко двору нужно было подниматься вверх, и взору пришельца на фоне
кобальтового неба открывались два крыла дворца с огромным залом посредине. Перед
перилами возвышалась колоннада из мрамора редких цветов.
Дворец не мог понравиться Иисусу. В Его сознании запечатлелись злодеяния Антипы.
Царь был убийцей двоюродного брата Назаретянина - Иоанна. Царь был труслив и коварен.
Царь был похотлив, он отнял жену у своего брата. Царь пальцем о палец не ударит в Его
деле, а если и сделает что-то, то лишь затем, чтобы показать свою власть.
Группа прошла во дворец, и Ирод обращался с Пленником, как с гостем. Всем были
предложены стулья, но Иисус стоял. Священники были возбуждены и тоже не стали
садиться, считая это излишней тратой времени. Они никак не могли доказать богохульства
Иисуса в Галилее и надеялись только на возмущение Ирода с тем, чтобы поспешить обратно
к Пилату и объявить, что Иисус богохульствовал и в земле Ирода.
Царь сел. Он был в добродушном настроении и признал, что слышал об Иисусе
довольно много. Иисус хранил молчание. Едва взглянув на царя, Он устремил Свой взгляд на
стену и плотно сомкнул уста.
Царю это не понравилось, и он попытался разговорить Иисуса дальнейшими
расспросами о Мессии. Если Иисус был послан Богом, он, Ирод, был бы счастлив увидеть
хотя бы простые проявления Его силы. Не возражает ли Иисус сотворить что-нибудь? Ответа
не последовало. Какое-нибудь волшебство? Небольшое чудо? Может ли Он сделать так,
чтобы со стен побежала вода или прогремел гром?
Молчание. Четверовластник сказал, что оно лишь вредит делу Иисуса. Заговорили
священники, рассказывая обо всех "преступлениях", которые совершил Иисус. Ирод
нахмурился и жестом потребовал тишины. Какое ему дело до обвинений и формальностей
закона? Он собрал в этом зале друзей и свиту, пообещав, что этот Галилеянин покажет то,
чего они раньше никогда не видели. А Он не только отказывается выполнить волю царя, но
имеет наглость не отвечать тому, кто имеет власть приказывать.
Ирод сделал еще одну попытку, но Иисус по-прежнему не смотрел на него. На Его челе
глубже обозначилась усталость. Слова Ирода были сладки и дружественны; Иисус не
отвечал. Царь подождал, а затем спросил, слышит ли Он его. Молчание.
Ирод испытывал досаду. Поведение Иисуса было вызовом его царскому достоинству, и
это лишь подлило масла в огонь - священники принялись наперебой перечислять факты
нарушения Иисусом субботних предписаний, Его высказывания о Своем мессианском
назначении. Ирод стал пунцовым от гнева и закричал, чтобы все замолчали. Он пообещал
приятелям чудесное зрелище, а волшебник не только разочаровал, но и унизил его.
Ирод вскочил на ноги и осыпал Иисуса бранью, извлекая из глубины своей памяти
эпитеты, которые приходили ему на ум лишь в сильном гневе. Он насмехался и говорил
колкости, обозвал несчастного царем без царства и монархом без подданных.
Четверовластник обошел вокруг Иисуса и язвительно отозвался о Его жалком виде, грязной
одежде, немытых ногах и распухшем от побоев лице. Тоже мне Царь! Царь чего?
Антипе пришла в голову мысль. Он подозвал одного из слуг и прошептал ему что-то на
ухо, при это подмигнув священникам. Все молча ждали, что будет. Через несколько минут
слуга вернулся, держа в руках красивую накидку. Красного цвета одеяние, какое носили
вожди кочевых племен, было скорее театральным, нежели царственным. Ирод взял накидку в
руки и вытряхнул из нее пыль. Затем с издевательской улыбкой он набросил ее на плечи
Иисуса и завязал красные шнурки на шее.
Это выглядело комически, и даже священники не могли удержаться от смеха. Иисус
стал самым жалким и смешным из вождей.
Царь Ирод приказал отвести Его к Пилату. Иисус пошатывался от слабости, ведь Он
провел на ногах много часов.
Юный апостол Иоанн сделал доброе дело. Он решил, что лучше всего распространить
трагическую весть, если сбегать в несколько важных мест и попросить там передать новость
дальше. Сначала он зашел в дом отца Марка, потом повстречал Петра и других апостолов и
сообщим им, что Христа осудили на смерть и, насколько ему известно, римляне содержат
Иисуса в претории. После этого Иоанн побежал в Вифанию, чтобы оповестить Лазаря,
Марфу и Марию, и что важнее всего, осторожно сказать о случившемся матери Иисуса.
Он понимал, что Мария слышала из уст Сына, что произойдет с Ним, но Иоанн знал,
что даже предупреждения Самого Христа не смягчат горя матери. Задыхаясь и
останавливаясь, чтобы перевести дух, он подробно рассказал всем о последних событиях в
жизни Иисуса, о Тайной вечере, и даже повторил молитвы Иисуса в Гефсиманском саду. Он
поведал о нападении на Учителя, Его аресте и приговоре.
Слушающие тихо плакали, никто не стал громко причитать. Они скорбно внимали,
утирая слезы, и склоняли головы перед волей Отца. Мария была преисполнена решимости не
причинять боли Сыну проявлением своих чувств. Когда Иоанн все рассказал и ответил на все
вопросы, Мария сказала, что пойдет с ним в Иерусалим.
Молодой человек запротестовал. Он не хотел, чтобы хрупкая женщина, которую он
полюбил не меньше, чем Иисуса, увидела жестокое обращение со своим Сыном. Иоанн
просил ее остаться с Марией и Марфой и пообещал вернуться прежде, чем займется
субботняя заря, чтобы рассказать все.
Мария покачала головой. Она пойдет в ним. Если Иисус умрет в Священном городе, как
Он предрекал, то она хотела быть рядом с Ним. Иоанн с мольбой посмотрел на Лазаря, но тот
отвел глаза. Сейчас не помогут никакие аргументы. Мария была с Сыном, когда Он появился
на свет - она будет с Ним, когда Он сделает свой последний вздох.
10 часов
Солнце поднялось уже довольно высоко, и теплый южный ветер очистил небо. В городе
словно разливалась бодрость и жизнерадостность, запоздавшие караваны богомольцев из
Галилеи и Иоппы входили в город с песнопениями.
Торговцы с порога лавок зазывали прохожих поспешить с покупками, так как скоро все
закроется на празднование субботы. По улицам города бежали веселые дети с букетами
полевых цветов, чтобы первыми принести их в храм. По двору храма ходили белобородые
длинноволосые старики, обменивались семейными новостями, радуясь предстоящему
урожаю и ругая молодое поколение.
На дальнем склоне горы Елеонской слышался звук пастушьей дудочки. Овцы, не
поднимая головы от свежей весенней зелени, следовали за пастухом. По Вифлеемской дороге
к городу шли семейства из Александрии, и когда их взору открывался Иерусалим, они
останавливались, чтобы полюбоваться сверкающими шпилями храма. Сердце находило
утешение здесь, это было их духовное пристанище.
В это время Иисуса вели назад в крепость Антония. Стражники видели, как он устал.
Иисус шел медленно, тяжело дыша открытым ртом. Лицо выражало невыносимую боль.
Священники оказались перед дилеммой, и их утешало лишь то, что для прокуратора она
была еще серьезней. Он отказался заниматься этим делом и передал его царю галилеян.
Теперь дело возвращалось к его порогу, и так или иначе ему придется быть судьей. Дилемма
священников была в том, что начав заговор против Иисуса, они должны были успешно
довести его до конца. Дело, которое началось с богохульства, по их мнению, все время
усложнялось, и к этому часу стало угрозой для всей нации.
Если бы Пилат, оказавший содействие в аресте Иисуса, выслушал обвинение и
последовал римскому обычаю, поз
...Закладка в соц.сетях
