Жанр: Драма
Избранные произведения
...о знакомого предмета трогал его до
слез. Сердце громко стучало в груди, он задыхался, к горлу подступил комок.
Бессознательно он все ускорял и ускорял шаг и под конец почти бежал в
сопровождении длиннющей тени, немыслимо корчившейся в отчаянных усилиях не
отстать.
В доме огни были погашены, дверь не заперта. Он медлил, пытаясь овладеть
собой; вдруг из дома вышел его отец и встал у порога в лунном свете с
непокрытой головой.
- Отец! - воскликнул юноша, рванувшись вперед и протянув к нему руки. -
Отец!
Пожилой человек сурово посмотрел ему в лицо, постоял секунду неподвижно
и, не сказав ни слова, удалился в дом. Обескураженный, уязвленный и
униженный, солдат в горьком унынии рухнул на деревянную скамью и спрятал
лицо в дрожащих ладонях. Но остановить его было не так-то просто - он был
слишком хорошим солдатом, чтобы сразу смириться с поражением. Он встал,
вошел в дом и направился прямо в гостиную.
Она была слабо освещена лунным светом, льющимся в незанавешенное
восточное окно. У камина на низенькой табуретке - кроме нее, в комнате
никакой мебели не было - сидела его мать, неотрывно глядя на холодный пепел
и почерневшие угли. Он заговорил с ней - робко, неуверенно, в вопросительном
тоне, - но она не ответила, не пошевелилась и не выказала никакого
удивления. Конечно, у отца было достаточно времени, чтобы известить ее о
возвращении непокорного сына. Он подошел к ней ближе и уже готов был
дотронуться до ее руки, как вдруг из соседней комнаты в гостиную вошла
сестра, взглянула ему прямо в лицо невидящими глазами и, пройдя мимо,
удалилась через противоположную дверь. Повернув голову, он посмотрел ей
вслед, а потом вновь обратил взор к матери. Но ее в комнате уже не было.
Бэрр Ласситер направился к выходу тем же путем, каким вошел. Лунный свет
на лужайке дробился и трепетал, будто трава была не трава, а поверхность
моря, тронутая рябью. Деревья и их черные тени покачивались, словно от
ветра. Края дорожки, усыпанной гравием, были словно размыты, она казалась
неверной и опасной. Но молодой солдат понимал, какой оптический эффект могут
произвести слезы. Он чувствовал, как они катятся по его щекам, и видел, как
они поблескивают на груди его армейского мундира. Он пошел прочь от дома, к
своему лагерю.
Но на следующий день он вновь направился к родным местам - без ясной
цели, со смущенной душой. В полумиле от дома он повстречал Бушрода Олбро -
друга детства и школьного товарища, и тот сердечно с ним поздоровался.
- Хочу домой заглянуть, - сказал солдат.
Бушрод бросил на него быстрый взгляд, но промолчал.
- Я знаю, - продолжал Ласситер, - что мои родные какими были, такими и
остались, но все же...
- Тут мало что осталось, как было, - перебил его Олбро. - Если не
возражаешь, я пойду с тобой. По дороге поговорим.
Они пошли, но старый друг не проронил больше ни слова.
На месте дома виднелся только потемневший от огня каменный фундамент;
земля вокруг была черной от слежавшегося и размытого дождями пепла.
Ласситер был ошеломлен.
- Хотел тебя предупредить и не знал, как подступиться, - сказал Олбро. -
Год назад тут шел бой и в дом попал снаряд федеральных войск.
- А семья моя - где они?
- Надеюсь, на небесах. Всех в доме накрыло.
ОДИН ОФИЦЕР, ОДИН СОЛДАТ
Капитан Граффенрейд стоял впереди своей роты. Полк еще не вступал в бои.
Он занимал участок передовой, которая мили две вправо шла по открытой
местности.
Левый фланг заслонял лес; линия фронта, уходившая вправо, тоже терялась
вдалеке из виду, но было известно, что она простирается на много, много
миль.
В ста ярдах от нее проходила вторая линия. Здесь располагались колонны
резервных частей. На невысоких холмах между этими двумя линиями занимали
позиции артиллерийские батареи.
Там и сям виднелись группы верховых - генералы в сопровождении штабных
офицеров и личной охраны, командиры полков, - они нарушали четкий порядок
построенных войсковых колонн и подразделений. Многие из этих выдающихся
личностей сидели на лошадях неподвижно, с биноклями в руках и внимательно
обозревали окрестности, другие же, выполняя различные распоряжения, не спеша
скакали взад и вперед. Чуть подальше группировались санитары с носилками,
санитарные повозки, фургоны с воинским снаряжением и, конечно, денщики
офицеров. А еще дальше, по направлению к тылу, на протяжении многих миль,
вдоль всех дорог копошилось огромное множество людей, не принимающих
непосредственного участия в боевых действиях, но по мере своих сил
выполняющих пусть не такие славные, но тем не менее весьма важные
обязанности по обеспечению фронта всем необходимым.
Боевое расположение армии, ожидающей наступления или готовящейся к нему,
представляет собой картину, полную контрастов. На передовой - точность и
аккуратность, напряженное внимание, тишина. Чем дальше к тылу, тем эти
отличительные черты становятся все менее и менее заметными и наконец совсем
исчезают"уступая место беспорядку, гвалту, шуму и суете. Однородное
становится разнородным. Куда девалась четкость, на смену выдержке и
спокойствию приходит лихорадочная деятельность, неизвестно на что
направленная, вместо гармонии возникает хаос, строгий порядок сменяется
суматохой. Смятение охватывает всех и вся. Люди в тылу невольно
распускаются.
С того места, где он стоял во главе своей роты, капитан Граффенрейд мог
свободно наблюдать за расположением противника. Перед ним на добрых полмили
расстилалась равнина, затем
начинался небольшой подъем, покрытый редким леском. И ни одной живой души
впереди. Трудно представить себе, думал он, картину более мирную, чем этот
прелестный пейзаж с его полосками коричневатых полей, над которыми уже
дрожало марево утреннего зноя. И в лесу ив полях стояла полная тишина. Даже
лая собаки, даже пения петуха не долетало со стороны прятавшегося за
деревьями деревенского домика, который стоял на вершине холма.
И тем не менее все, кто находился здесь, знали, что стоят лицом к лицу со
смертью.
Капитан Граффенрейд еще ни разу в жизни не видел вооруженного врага, хотя
война, в которой его полк принял участие одним из первых, длилась уже два
года. У него было редкое преимущество перед другими: он имел военное
образование, и, когда его товарищи отправились на фронт, капитан был
оставлен на административной службе в столице своего штата, где, как
полагали, он мог быть более полезен. Он протестовал, как поступил бы плохой
солдат, но подчинился, как подобало солдату хорошему.
Он был хорошо знаком с губернатором штата, был тесно связан с ним по
службе и пользовался его доверием и расположением. Тем не менее он
категорически возражал против присвоения ему более высоких чинов, в
результате чего младшие офицеры то и дело обгоняли его по служебной
лестнице.
Смерть была частой гостьей в его далеком полку, поэтому вакансии среди
командного состава были нередки. Но, руководствуясь рыцарским чувством, он
считал, что воинские почести должны принадлежать по праву тем, кто на себе
испытывает все тяготы и невзгоды войны, поэтому он упорно сохранял свой
скромный чин и всячески помогал другим делать карьеру.
Его молчаливое упорство наконец победило, он был освобожден от
ненавистных ему обязанностей и послан на фронт. И вот теперь, еще не
обстрелянный, не обожженный огнем войны, он находился на самой передовой
среди закаленных в боях ветеранов. Они знали о нем лишь понаслышке и были
отнюдь не высокого мнения.
Никто, даже те офицеры-однополчане, в чью пользу он отказывался от
повышений, не понимали, что во всех поступках он руководствовался чувством
долга. Им некогда было разбираться в его побуждениях, поэтому они решили,
что капитан Граффенрейд просто-напросто увиливал от исполнения долга, пока
наконец его силой не отправили на фронт.
Слишком гордый, чтобы объяснять, однако не настолько толстокожий, чтобы
не чувствовать этой несправедливости, только он мог терпеть и надеяться на
будущее.
Во всей федеральной армии не было в то летнее утро человека, который с
таким радостным подъемом ожидал бы начала боя, как Андерсон Граффенрейд.
Душа его пела, бурная энергия переполняла его. Взволнованный, возбужденный,
он с трудом мог дождаться момента, когда неприятель наконец ринется в атаку.
Он не боялся. Для него это был долгожданный случай - возможность доказать,
что он настоящий солдат и герой. Каков бы ни был исход боя, он отстоит свое
право на уважение солдат, на дружбу офицеров-однополчан, на внимательное
отношение начальства. Сердце его чуть не выпрыгнуло из груди, когда
послышался бодрый звук горна, играющего сбор. Легкой походкой, не чуя под
ногами земли, он выбежал вперед и стал во главе роты. С каким восторгом
наблюдал он, как в соответствии с продуманным ранее планом его полк занимал
передовую линию обороны.
И если при этом ему вспомнились темные глаза, которые, наверное,
покроются нежной поволокой, читая в газетах отчеты о событиях этого дня, то
кто может осудить его за это? Кто укорит его в слабости, в недостатке
боевого пыла?
Вдруг из леска, который находился впереди, поднялся высокий столб белого
дыма. Впечатление было такое, будто он возник в ветвях деревьев, на самом
деле это был выстрел из орудия, спрятанного на вершине холма. В следующий
момент раздался сильный раскатистый взрыв, сопровождаемый отвратительным и
страшным звуком, который несся вперед, с невероятной быстротой преодолел
пространство между полком и лесом и за какую-то долю секунды из еле слышного
посвистывания превратился в страшный рев, так что человеческое внимание
просто не в силах было воспринять все стадии этой ужасной, неумолимо
нарастающей прогрессии. Ряды солдат заметно дрогнули. Все зашевелились.
Капитан Граффенрейд инстинктивно присел и вскинул обе руки, ладонями от
себя, словно защищая голову. В то же время он услышал громкий звук разрыва и
увидел на пригорке позади линии фронта густой столб дыма, смешанного с
пылью. Снаряд пролетел в ста футах слева от него! Послышался, - а может, ему
почудилось, - негромкий издевательский смех. Повернувшись в ту сторону, он
встретился глазами с лейтенантом, своим заместителем, который смотрел на
него с нескрываемой насмешкой. Капитан провел взглядом по лицам солдат,
стоявших в шеренге за ним. Солдаты смеялись - неужели над ним? Кровь хлынула
ему в голову, бледное минуту назад лицо запылало. Лихорадка стыда обожгла
ему щеки.
Вражеский выстрел остался без ответа: офицер, командующий этим участком
фронта, по-видимому, счел нежелательным
ввязываться в артиллерийскую дуэль. И капитан Граффенрейд был в душе
благодарен ему за выдержку. Он никогда не думал, что полет снаряда может
произвести такое ужасное действие.
Его представление о войне успело измениться, и он отчетливо сознавал, что
смятение, овладевшее им, очевидно всем. Его непрестанно кидало в жар. В
горле пересохло, он чувствовал, что если бы ему пришлось сейчас дать
команду, то ее никто бы не расслышал или не понял. Рука, которой он сжимал
эфес своей сабли, дрожала, другой он в смятении шарил по мундиру. Он с
трудом заставлял себя стоять на месте, и ему казалось, что солдаты это
видят. Неужели страх? Он страшился в этом себе признаться.
И вдруг откуда-то справа ветер донес до них негромкий прерывистый гул,
напоминавший отдаленный рев океана в бурю, или постукивание поезда по
рельсам, или шум ветра в сосновом лесу, - звуки столь сходные, что нужно
хорошенько подумать, прежде чем отличишь их один от другого.
Все взгляды устремились в этом направлении. Туда же повернулись и бинокли
верховых офицеров. К гулу присоединилось неровное постукивание. Сначала
капитан Граффенрейд думал, что это кровь стучит у него в ушах.
Затем решил, что издалека доносится рокот барабанов.
- На правом фланге каша заварилась, - сказал один из офицеров.
И тут капитан Граффенрейд понял, что непонятные звуки эти были не чем
иным, как ружейной и артиллерийской канонадой.
Он понимающе кивнул и попытался улыбнуться. Однако его улыбка осталась
без ответа.
По всей опушке стали вспыхивать голубоватые дымки. Затрещали выстрелы.
Пули летели со свистом, который неожиданно обрывался, глухо ударившись обо
что-то рядом. Вдруг солдат, стоящий рядом с капитаном Граффенрейдом, уронил
ружье. Колени его подогнулись, и он неловко повалился вперед, лицом вниз.
Кто-то громко закричал: "Ложись!" Сейчас убитый солдат совсем не отличался
от живых. Можно было подумать, что несколько ружейных выстрелов убило по
крайней мере десять тысяч человек. На ногах остались только командиры.
Единственная уступка, сделанная ими, заключалась в том, что они спешились и
отправили своих лошадей под прикрытие в тыл.
Капитан Граффенрейд лежал рядом с убитым, из простреленной груди солдата
по земле тонкой струйкой бежала кровь, он распространял несильный
тошнотворный запах, от которого мутило и кружилась голова. Солдат упал
плашмя, и при падении лицо его словно расплющилось. Сейчас оно пожелтело,
стало отталкивающим. И ничего в этой смерти не было общего с воинской
славой, ничто не смягчало ужаса случившегося. Капитан Граффенрейд не мог
отвернуться от убитого, так как в этом случае он оказался бы спиной к своей
роте.
Он посмотрел на лес, который снова стал безмолвным. Попытался представить
себе, что там сейчас происходит, - войска перестраиваются, готовясь к атаке,
орудия подтаскиваются к опушке. Ему казалось, что он видит среди кустов их
отвратительные черные жерла, готовые изрыгнуть из себя рой снарядов, - вроде
того, который поверг его в такое смятение. От напряжения, с которым он
смотрел вперед, у него заболели глаза - казалось, будто какая-то пелена
опустилась перед ним, он уже не различал лес по ту сторону поля. Но он
продолжал вглядываться вдаль, иначе ему бы приходилось смотреть на лежащего
рядом мертвеца. Воинский азарт не горел больше в душе этого воина,
вынужденное бездействие заставило его заняться самоанализом. Теперь ему уже
хотелось не отличиться в бою, не покрыть себя славой, а главным образом
разобраться в своих чувствах. Результат был глубоко разочаровывающим. Он
закрыл лицо руками и громко застонал.
С правого фланга все отчетливее доносился яростный шум битвы. Сейчас в
нем явственно слышались грохот, лязганье, скрежет. Казалось, эти звуки шли
издалека, словно, прежде чем достичь линии фронта, они описывали полукруг;
по-видимому, на левом фланге противника потеснили; начальство выжидало лишь
момента, чтобы бросить войска на прорыв вражеских линий там, где его
передовая выдавалась вперед. Загадочная тишина впереди становилась зловещей.
Все чувствовали, что она не сулит ничего доброго нападающей стороне.
Позади солдат, залегших вдоль линии фронта, раздались звуки лошадиного
галопа; все головы повернулись в том направлении. Это скакали штабные
офицеры, направляясь к командирам бригад и полков, которые тем временем
успели спешиться. В следующий момент там и здесь послышались голоса,
произносящие одну и ту же команду: "Батальон, готовься!"
Солдаты повскакали с земли и быстро строились, повинуясь команде. Они
ждали слова "вперед". Ждали с бьющимися сердцами и стиснутыми челюстями,
готовые по первому слову командира рвануться вперед навстречу железу и
свинцу, навстречу гибели. Однако команды все не было. Буря не разразилась.
Ожидание становилось мучительным, оно сводило с ума, лишало последних
остатков мужества - так должен чувствовать себя человек под ножом гильотины.
Капитан Граффенрейд стоял во главе своей роты, у его ног валялся мертвый
солдат. Справа от него гремел бой - он слышал трескотню выстрелов, гул
орудийных залпов, нестройные крики невидимых участников битвы. Он видел
клубы дыма, поднимавшиеся над дальним лесом. Он отметил зловещее молчание,
царившее в ближнем лесу. Эти контрасты страшно подействовали на него. Он
больше не владел своими нервами. Его кидало то в жар, то в холод. Он тяжело
дышал, как собака в знойный день, а затем вдруг забывал дышать, пока не
начинала кружиться голова!
И вдруг он совершенно успокоился. Взгляд его упал на обнаженную саблю,
которую он держал острием вниз. Сверху лезвие ее казалось короче, чем на
самом деле, и было похоже на меч римского воина. Что-то было в этом сходстве
зловещее, оно внушало мысль о висящем над людьми роке, о героизме...
Глазам сержанта, стоявшего в шеренге сразу за капитаном Граффенрейдом,
представилось странное зрелище. Сначала внимание его привлекло непонятное
движение капитана, который выкинул руки вперед, затем энергично развел локти
в стороны, словно гребец в лодке, и тут он увидел, как между лопатками
капитана высунулся блестящий металлический кончик, который затем выдвинулся
приблизительно на фут и оказался лезвием.
Оно было окрашено красным, острие его с такой быстротой приблизилось к
груди сержанта, что тот в испуге отскочил назад. В этот же момент капитан
Граффенрейд тяжело повалился вперед, прямо на мертвеца, и испустил дух.
Неделю спустя генерал-майор, командующий левофланговым корпусом
федеральной армии, представил следующий официальный рапорт:
"Сэр, имею честь доложить, что во время боя, имевшего место 19 числа сего
месяца, в ходе которого противник счел необходимым оттянуть силы,
расположенные против моего корпуса, с целью укрепления своего левого фланга,
мои войска почти не принимали участия в боевых действиях. Мои потери убитыми
- один офицер, один солдат".
СМЕРТЬ ХЭЛПИНА ФРЕЙЗЕРА
Ибо перемена, творимая смертью, куда больше, чем было показано. И хотя
чаще возвращается вспять душа усопшего, являясь взорам живущих и для того
принимая облик покинутого ею тела, есть достоверные свидетельства, что тело,
оставленное душой, ходило среди людей. И те, кто повстречался с ним и
оставался жив, утверждали, что подобный ходячий труп лишен всех естественных
привязанностей и даже воспоминаний о них - у него остается одна лишь
ненависть. Известно также, что порой душа, бывшая в бренной жизни доброй,
становится злой по смерти.
Гали
Однажды темной ночью посреди лета человек, спавший в лесу глубоким сном
без сновидении, внезапно проснулся, поднял голову с земли и, поглядев
несколько мгновений в обступавшую его черноту, произнес: "Кэтрин Ларю". Он
не добавил к этому ничего, и ему было совершенно невдомек, откуда эти слова
взялись у него на языке.
Человека звали Хэлпин Фрейзер. Он проживал в Сент-Хелене, а где он
проживает ныне - большой вопрос, ибо он умер. Если ты запросто укладываешься
спать в лесу, не имея под собой ничего, кроме сухих листьев и сырой земли, а
над собой - ничего, кроме ветвей, с которых упали листья, и небес, с которых
низверглась земля, то ты вряд ли можешь рассчитывать на особенное
долголетие; а Фрейзеру уже исполнилось тридцать два. В этом мире есть люди,
миллионы людей, и едва ли не самых лучших, которые считают этот возраст
весьма преклонным. Я говорю о детях. Тому, кто смотрит на жизненную
переправу с пристани отправления, любой паром, который отплыл достаточно
далеко, кажется почти достигшим противоположного берега. Впрочем, я отнюдь
не утверждаю, что Хэлпин Фрейзер умер от простуды.
Весь день он провел в холмах в западной части долины Напы, охотясь на
голубей и прочую мелкую дичь. Под вечер сделалось
пасмурно, и в сумерках он потерял ориентировку; и хотя он знал, что
всегда надо идти под уклон - это лучший способ выбраться, если заблудился, -
он так и не успел до темноты найти тропу, и ночь застала его в лесу. Не в
силах продраться сквозь заросли толокнянки и других кустов, удрученный и до
предела уставший, он улегся на землю под большим земляничным деревом и уснул
как убитый. Через несколько часов, в самой середине ночи, один из
таинственных посланцев Господа, скользя на запад вместе с первым проблеском
рассвета во главе неисчислимой рати своих сподвижников, шепнул будоражащее
слово на ухо спящему, который сел и произнес, сам не понимая почему, имя,
которого не знал.
Хзлпин Фрейзер не был ни философом, ни ученым. То обстоятельство, что,
пробудившись ночью от глубокого сна посреди дремучего леса, он вслух
произнес имя, которого не было у него в памяти и которое едва ли ухватило
его сознание, не вызвало в нем пытливого желания исследовать этот феномен.
Он просто подумал, что тут что-то не так, и по его телу пробежала легкая
дрожь, вполне объяснимая ночной прохладой; после этого он опять лег и уснул.
Но теперь уже он видел сон.
Ему снилось, что он идет по пыльной дороге, которая отсвечивает белым в
густеющих летних сумерках. Откуда, куда и зачем он идет по ней - ничего
этого он не знал, хотя происходящее казалось ему простым и естественным, как
обычно бывает во сне, - ведь в Стране Закрытых Глаз нет места тревожному
удивлению и критический разум отдыхает. Вскоре он приблизился к развилке; от
проезжего пути ответвлялась менее торная дорога, по которой, показалось ему,
давно никто не ходил, ибо идущего подстерегала какая-то беда; несмотря на
это, он свернул на нее без колебаний, влекомый властной необходимостью.
Двигаясь вперед, он почувствовал, что в пути его сопровождают некие
невидимые существа, природу которых он никак не мог разгадать. Из-за
деревьев по обе стороны дороги до него долетали прерывистые, невнятные
шепотки на чужом наречии, которое, впрочем, он отчасти понимал. Ему
казалось, что он улавливает обрывки чудовищного заговора против его тела и
души.
Уже давно наступила ночь, но бесконечный лес, сквозь который он шел, был
пронизан бледным сиянием, не имеющим видимого источника, - ничто в этом
таинственном свете не отбрасывало тени. Лужица в старой колее - в таких
всегда скапливается дождевая вода - блеснула алым. Он наклонился и погрузил
в нее руку. Пальцы его окрасились - то была кровь! И тут он увидел, что она
разлита повсюду. Широкие листья трав, буйно разросшихся по краям дороги,
были покрыты пятнами.
Сухую пыль между колеями испещряли красные ямки, как после кровавого
дождя. На стволах деревьев виднелись большие алые потеки, и кровь росой
капала с их ветвей.
Он смотрел на все это со страхом, который вполне уживался в нем с
чувством закономерности происходящего. Ему казалось, что он терпит наказание
за некое преступление, суть которого, несмотря на сознание вины, он никак не
мог припомнить. Муки совести усиливали окружавший его ужас. Тщетно листал он
в памяти страницы жизни в обратную сторону, силясь добраться до рокового
прегрешения; события и образы теснились в его мозгу, одна картина сменяла
другую или переплеталась с ней, рождая невнятицу и хаос, - но то, что он
искал, ускользало от него. От сознания неудачи страх его возрастал: ему
чудилось, что он убил человека во тьме- неизвестно кого, неизвестно зачем.
Положение его было ужасно: беззвучно разливавшийся таинственный свет таил в
себе невыразимую угрозу; ядовитые растения и деревья тех пород, что, по
народным поверьям, враждебны человеку, обступали его, не таясь; со всех
сторон доносились зловещие шепоты и вздохи существ не нашего мира - и,
наконец, не в силах более терпеть, в страстном желании рассеять тяжкие чары,
сковывавшие его и принуждавшие к молчанию и бездействию, он закричал во всю
силу своих легких! Голос его словно рассыпался на бессчетное множество
диковинных голосов, которые, бормоча и заикаясь, уносились все дальше и
дальше и, наконец, замерли в лесной глуши; все вокруг осталось по-прежнему.
Но попытка сопротивления воодушевила его. Он сказал вслух:
- Я не хочу сгинуть бесследно. По этой проклятой дороге могут пройти и
добрые силы. Я оставлю им послание и весть о себе. Я расскажу им о своих
обидах и гонениях - я, несчастный смертный, раскаявшийся грешник, кроткий
поэт!
Хэлпин Фрейзер, надо сказать, был поэтом, как и раскаявшимся грешником,
только во сне.
Вынув из кармана красный кожаный бумажник, одно отделение которого
содержало чистые листы бумаги, он обнаружил, что у него нет карандаша. Он
отломил от куста веточку, обмакнул в лужу крови и судорожно принялся писать.
Но едва он коснулся бумаги кончиком ветки, как из запредельных далей до него
донесся дикий, нечеловеческий смех; он словно приближался, становясь все
громче и громче, - холодный, бездушный, безрадостный хохот, подобный крику
одинокой гагары у полночного озера; вот он усилился до неимоверного вопля,
источник которого был, казалось, совсем близко, - и мало-помалу затих, будто
издававшее его зловредное существо удалилось обратно за грань нашего мира.
Но Хэлпин чувствовал, что это не так, - оно не двигалось, оставаясь тут,
рядом.
Душою и телом его стало овладевать странное ощущение. Он не смог бы
сказать, какое из его чувств было затронуто - к были ли они затронуты
вообще; скорее, это походило на непосредственное знание - необъяснимую
уверенность в чьем-то властном присутствии, в близости некой
сверхъестественной злой силы иной природы, нежели роившиеся вокруг невидимые
существа, и более могущественной, чем они. Ему было ясно, что отвратительный
хохот исходил именно от нее. И тепе
...Закладка в соц.сетях
