Жанр: Драма
Избранные произведения
...ожие, затем обратил взор на
бурлящую речку, бешено несущуюся под его ногами. Он заметил пляшущее в воде
бревно и проводил его взглядом вниз по течению. Как медленно оно плыло!
Какая ленивая река!
Он закрыл глаза, стараясь сосредоточить свои последние мысли на жене и
детях. До сих пор вода, тронутая золотом раннего солнца, туман, застилавший
берега, на той стороне - маленький форт, рота солдат, плывущее бревно - все
отвлекало его. А теперь он ощутил новую помеху. Какой-то звук, назойливый и
непонятный, перебивал его мысли о близких - резкое, отчетливое металлическое
постукивание, словно удары молота по наковальне: в нем была та же звонкость.
Он прислушивался, пытаясь определить, что это за звуки и откуда исходят; они
одновременно казались бесконечно далекими и очень близкими. Удары
раздавались через правильные промежутка, но медленно, как похоронный звон.
Он ждал каждого удара с нетерпением и, сам не зная почему, со страхом.
Постепенно промежутки между ударами удлинялись, паузы становились все
мучительнее. Чем реже раздавались звуки, тем большую силу и отчетливость они
приобретали. Они, словно ножом, резали ухо; он едва удерживался от крика.
То, что он слышал, было тиканье его часов.
Он открыл глаза и снова увидел воду под ногами. "Высвободить бы только
руки, - подумал он, - я сбросил бы петлю и прыгнул в воду. Если глубоко
нырнуть, пули меня не достанут, я бы доплыл до берега, скрылся в лесу и
пробрался домой. Мой дом, слава Богу, далеко от фронта; моя жена и дети пока
еще недосягаемы для захватчиков".
Когда эти мысли, которые здесь приходится излагать словами, сложились в
сознании обреченного, точнее - молнией сверкнули в его мозгу, - капитан
сделал знак сержанту. Сержант отступил в сторону.
2
Пэйтон Фаркер, состоятельный плантатор из старинной и весьма почтенной
алабамской семьи, рабовладелец и, подобно многим рабовладельцам, участник
политической борьбы за отделение Южных штатов, был ярым приверженцем дела
южан. По некоторым не зависящим от него обстоятельствам, о которых здесь нет
надобности говорить, ему не удалось вступить в ряды храброго войска,
несчастливо сражавшегося и разгромленного под Коринфом, и он томился в
бесславной праздности, стремясь приложить свои силы, мечтая об увлекательной
жизни воина, ища случая отличиться. Он верил, что такой случай ему
представится, как он представляется всем в военное время. А пока он делал,
что мог. Не было услуги - пусть самой скромной, - которой он с готовностью
не оказал бы делу Юга; и не было такого рискованного предприятия, за которое
он, человек штатский по наружности, но солдат в душе, не взялся бы, всерьез
и без оговорок разделяя, по крайней мере наполовину, откровенно подлое
убеждение, что в любви и на войне все дозволено.
- Янки восстанавливают железные дороги, - сказал солдат, - и готовятся к
новому наступлению. Они продвинулись до Совиного ручья, починили мост и
возвели укрепление на своем берегу. Повсюду расклеен приказ, что всякий
штатский, замеченный в порче железнодорожного полотна, мостов, туннелей или
составов, будет повешен без суда. Я сам читал приказ.
- Далеко ли до моста? - спросил Фаркер.
- Миль тридцать.
- А с нашей стороны берег охраняется?
- Только сторожевой пост на линии, в полумиле от реки, да часовой на
мосту.
- А если бы какой-нибудь кандидат висельных наук, и притом штатский,
проскользнул мимо сторожевого поста и справился бы с часовым, - с улыбкой
сказал Фаркер, - что мог бы он сделать?
Солдат задумался.
- Я был там с месяц назад, - ответил он, - и помню, что во время зимнего
разлива к деревянному устою моста прибило много плавника. Теперь бревна
высохли и вспыхнут, как пакля.
Тут вернулась миссис Фаркер и дала солдату напиться. Он учтиво
поблагодарил ее, поклонился хозяину и уехал. Час спустя, когда уже стемнело,
он снова проехал мимо плантации в обратном направлении. Это был разведчик
федеральной армии.
Падая в пролет моста, Пэйтон Фаркер потерял сознание и был уже словно
мертвый. Очнулся он - через тысячелетие, казалось ему, - от острой боли в
сдавленном горле, за которой последовало ощущение удушья. Мучительные,
резкие боли расходились от шеи по всему телу, ветвясь и пульсируя с
непостижимой частотой. Они казались огненными потоками, накалявшими его тело
до нестерпимого жара. До головы боль не доходила - голова гудела от сильного
прилива крови. Мысль не участвовала в этих ощущениях. Сознательная часть его
существа уже была уничтожена; он мог только чувствовать, а чувствовать было
пыткой. Но он ощущал движение. Лишенный материальной субстанции,
превратившись всего только в огненный центр светящегося облака, он, словно
гигантский маятник, качался по немыслимой дуге. И вдруг со страшной
внезапностью свет вокруг него с громким всплеском взметнулся кверху; уши
наполнил неистовый рев, наступили холод и мрак. Мозг снова заработал; он
понял, что веревка оборвалась и он упал в воду. Но он не захлебнулся; петля,
стягивающая горло, не давала воде залить легкие. Смерть через повешение на
дне реки! Что может быть нелепее? Он открыл глаза в темноте и увидел над
головой слабый свет, но как далеко, как недосягаемо далеко! По-видимому, он
все еще погружался, так как свет становился слабей и слабей, пока не
осталось едва заметное мерцание. Затем свет опять стал больше и ярче, и он
понял, что его выносит на поверхность, понял с сожалением, ибо теперь ему
было хорошо. "Быть повешенным и утопленным, - подумал он, - это еще куда ни
шло; но я не хочу быть пристреленным. Нет, меня не пристрелят; это было бы
несправедливо".
Он не делал сознательных усилий, но по острой боли в запястьях догадался,
что пытается высвободить руки. Он стал внимательно следить за своими
попытками, равнодушный к исходу
борьбы, словно праздный зритель, следящий за работой фокусника. Какая
изумительная ловкость! Какая великолепная сверхчеловеческая сила! Ах, просто
замечательно! Браво! Веревка упала, руки его разъединились и всплыли, он
смутно различал их в ширящемся свете. Он с растущим вниманием следил за тем,
как сначала одна, потом другая ухватилась за петлю на его шее. Они сорвали
ее, со злобой отшвырнули, она извивалась, как уж.
"Наденьте, наденьте опять!" Ему казалось, что он крикнул это своим рукам,
ибо муки, последовавшие за ослаблением петли, превзошли все испытанное им до
сих пор. Шея невыносимо болела; голова горела как в огне; сердце, до сих пор
слабо бившееся, подскочило к самому горлу, стремясь вырваться наружу. Все
тело корчилось в мучительных конвульсиях. Но непокорные руки не слушались
его приказа. Они били по воде сильными, короткими ударами сверху вниз,
выталкивая его на поверхность. Он почувствовал, что голова его поднялась над
водой; глаза ослепило солнце; грудная клетка судорожно расширилась - и в
апогее боли его легкие наполнились воздухом, который он тут же с воплем
исторгнул из себя.
Теперь он полностью владел своими чувствами. Они даже были необычайно
обострены и восприимчивы. Страшное потрясение перенесенное его организмом,
так усилило и утончило их, что они отмечали то, что раньше было им
недоступно. Он ощущал кожей набегающую рябь, слышал ушами каждый толчок
воды. Он смотрел на лесистый берег, видел отдельно каждое дерево, каждый
листик и жилки на нем, все вплоть до насекомых в листве - цикад, мух с
блестящими спинками, серых пауков, протягивающих свою паутину от ветки к
ветке. Он видел все цвета радуги в капельках росы на миллионах травинок.
Жужжание мошкары, плясавшей над водоворотами, трепетание крылышек стрекоз,
удары лапок жука-плавунца, похожего на лодку, приподнятую веслами, - все это
было внятной музыкой. Рыбешка скользнула у самых его глаз, и он услышал шум
рассекаемой ею воды.
Он всплыл на поверхность спиной к мосту; в то же мгновение видимый мир
стал медленно вращаться вокруг него, словно вокруг своей оси, и он увидел
мост, укрепление на откосе, капитана, сержанта, обоих солдат - своих
палачей. Силуэты их четко выделялись на голубом небе. Они кричали и
размахивали руками, указывая на него; капитан выхватил пистолет, но не
стрелял; у остальных не было в руках оружия. Их огромные жестикулирующие
фигуры были нелепы и страшны.
Вдруг он услышал громкий выстрел, и что-то с силой ударило по воде в
нескольких дюймах от его головы, обдав лицо брызгами. Опять раздался
выстрел, и он увидел одного из часовых - ружье было вскинуто, над дулом
поднимался сизый дымок. Человек в воде увидел глаз человека на мосту,
смотревший на него сквозь щель прицельной рамки. Он отметил серый цвет этого
глаза и вспомнил, что серые глаза считаются самыми зоркими и что будто бы
все знаменитые стрелки сероглазы. Однако этот сероглазый стрелок
промахнулся.
Встречное течение подхватило Фаркера и снова повернуло его лицом к
лесистому берегу. Позади него раздался отчетливый и звонкий голос, и звук
этого голоса, однотонный и певучий, донесся по воде так внятно, что перекрыл
и заглушил все остальные звуки, даже журчание воды в его ушах. Фаркер, хоть
и не был военным, достаточно часто посещал военные лагеря, чтобы понять
грозный смысл этого нарочито мерного, протяжного распева; командир роты,
выстроенной на берегу, вмешался в ход событий. Как холодно и неумолимо, с
какой уверенной невозмутимой модуляцией, рассчитанной на то, чтобы внушить
спокойствие солдатам, с какой обдуманной раздельностью прозвучали жестокие
слова:
- Рота, смирно!.. Ружья к плечу!.. Готовьсь... Целься... Пли!
Фаркер нырнул - нырнул как можно глубже. Вода взревела в его ушах, словно
Ниагарский водопад, но он все же услышал приглушенный гром залпа и, снова
всплывая на поверхность, увидел блестящие, странно сплющенные кусочки
металла, которые, покачиваясь, медленно опускались на дно. Некоторые из них
по пути вниз коснулись его лица и рук, но, не задержавшись, продолжали
опускаться. Один кусочек застрял между воротником и шеей; стало горячо, и
Фаркер его вытащил.
Когда он, задыхаясь, всплыл на поверхность, оказалось, что пробыл он под
водой долго; его довольно далеко отнесло течением - прочь от опасности.
Солдаты кончали перезаряжать ружья; стальные шомпола, выдернутые из стволов,
все сразу блеснули на солнце, повернулись в воздухе и стали обратно в свои
гнезда. Тем временем оба часовых снова выстрелили по собственному почину - и
безуспешно.
Беглец видел все это, оглядываясь через плечо; теперь он уверенно плыл по
течению. Мозг его работал с такой же энергией, как руки и ноги; мысль
приобрела быстроту молнии.
"Лейтенант, - рассуждал он, - допустил ошибку, потому что действовал по
шаблону; больше он этого не сделает. Увернуться от залпа так же легко, как
от одной пули. Он, должно быть, уже скомандовал стрелять вразброд. Плохо
дело, от всех не спасешься".
Но вот в двух ярдах от него - чудовищный всплеск, вдогонку ему - свист,
вспоровший воздух на всем расстоянии до берега и, как бы отразившись,
обратно к форту, и следом - оглушительный взрыв, всколыхнувший в реке воду
чуть не до самого дна! Поднялась водяная стена, нависла над ним, обрушилась,
ослепила, задушила. В игру вступила пушка. Пока он тряс головой, высунувшись
из взбаламученной воды, снаряд рикошетом пронесся дальше, и из лесу
послышался вой, треск ломающихся ветвей. "Больше они этого не сделают, -
думал Фаркер, - теперь пустят в ход картечь. Нужно следить за пушкой. Меня
предостережет дым - звук ведь запаздывает; он отстает от снаряда. А пушка
хорошая".
Вдруг он почувствовал, что его закружило, что он вертится волчком. Вода,
оба берега, лес, оставшийся далеко позади мост, укрепление и рота солдат -
все перемешалось и расплылось. Предметы заявляли о себе только своим цветом.
Бешеное вращение горизонтальных цветных полос - вот все, что он видел. Он
попал в водоворот, и его крутило и несло к берегу с такой быстротой, что он
испытывал головокружение и тошноту. Через несколько секунд его выбросило на
песок левого - южного - берега, за небольшим выступом, скрывшим его от
врагов. Внезапно прерванное движение, ссадина на руке, пораненной о камень,
привели его в чувство, и он заплакал от радости. Он зарывал пальцы в песок,
пригоршнями сыпал на себя и вслух благословлял его. Песчинки сияли, как
алмазы, как рубины, изумруды: они походили на все, что только есть
прекрасного на свете. Деревья на берегу были гигантскими садовыми
растениями, он любовался стройным порядком их расположения, вдыхал аромат их
цветов. Между стволами струился таинственный розоватый свет, а шум ветра в
листве звучал, как пение эоловой арфы. Он не испытывал желания продолжать
бегство - он охотно остался бы в этом сказочном месте, и пусть его
настигнут.
Но свист и треск картечи в ветвях высоко над головой заставил его
опомниться. Канонир, обозлившись, наугад послал ему прощальный привет.
Фаркер вскочил на ноги, бегом взбежал по отлогому берегу и укрылся в лесу.
Весь день он шел, держа направление по солнцу. Лес казался бесконечным;
нигде не видно было ни прогалины, ни хотя бы охотничьей тропы. Он и не знал,
что живет в такой глуши. В этом открытии было что-то жуткое.
К вечеру он обессилел от усталости и голода. Но мысль о жене и детях
гнала его вперед. Наконец он выбрался на дорогу и почувствовал, что она
приведет его к дому. Она была широкая и прямая, как городская улица, но,
по-видимому, никто по ней не ездил. Поля не окаймляли ее, не видно было и
строений. Ни намека на человеческое жилье, не слышно даже собачьего лая.
Черные стволы могучих деревьев стояли отвесной стеной по
обе стороны дороги, сходясь в одной точке на горизонте, как линии на
перспективном чертеже. Взглянув вверх из этой расселины в лесной чаще, он
увидел над головой крупные золотые звезды - они соединялись в странные
созвездия и показались ему чужими. Он чувствовал, что их расположение имеет
тайный и зловещий смысл. Лес вокруг него был полон диковинных звуков, среди
которых - раз, второй и снова - он ясно расслышал шепот на незнакомом языке.
Шея сильно болела, и, дотронувшись до нее, он убедился, что она страшно
распухла. Он знал, что на ней черный круг - след веревки. Глаза были
выпучены, он уже не мог закрыть их. Язык распух от жажды; чтобы унять в нем
жар, он высунул его на холодный воздух. Какой мягкой травой заросла эта
неезженая дорога! Он уже не чувствовал ее под ногами!
Очевидно, несмотря на все мучения, он уснул на ходу, потому что теперь
перед ним была совсем иная картина - может быть, он просто очнулся от бреда.
Он стоит у ворот своего дома. Все осталось как было, когда он покинул его, и
все радостно сверкает на утреннем солнце. Должно быть, он шел всю ночь.
Толкнув калитку и сделав несколько шагов по широкой аллее, он видит
воздушное женское платье; его жена, свежая, спокойная и красивая, спускается
с крыльца ему навстречу. На нижней ступеньке она останавливается и поджидает
его с улыбкой неизъяснимого счастья - вся изящество и благородство. Как она
прекрасна! Он кидается к ней, раскрыв объятия. Он уже хочет прижать ее к
груди, как вдруг сильнейший удар обрушивается сзади на его шею; с гулом
пушечного выстрела вспыхнул ослепительно-белый свет, а следом мрак и
безмолвие!
Пэйтон Фаркер был мертв; тело его, с переломанной шеей, мерно
покачивалось под стропилами моста через Совиный ручей.
САЛЬТО МИСТЕРА СВИДДЛЕРА
Джерома Боулза (как рассказывал джентльмен по имени Свиддлер) собирались
повесить в пятницу девятого ноября, в пять часов вечера. Это должно было
произойти в городе Флетброке, где он сидел в тюрьме. Джером был моим другом,
и я, естественно, расходился во мнениях о степени его виновности с
присяжными, осудившими его на основании установленного следствием факта, что
он застрелил индейца без всякой особенной надобности. После суда я
неоднократно пытался добиться от губернатора штата помилования Джерома; но
общественное мнение было против меня, что я приписывал отчасти свойственной
людям тупости, отчасти же распространению школ и церквей, под влиянием
которых Крайний Запад утратил прежнюю простоту нравов. Однако все то время,
что Джером сидел в тюрьме, ожидая смерти, я всеми правдами и неправдами
добивался помилования, не жалея сил и не зная отдыха; и утром, в тот самый
день, когда была назначена казнь, губернатор послал за мной и, сказав, "что
не желает, чтобы я надоедал ему всю зиму", вручил мне ту самую бумагу, в
которой отказывал столько раз.
Вооружившись этим драгоценным документом, я бросился на телеграф, чтобы
отправить депешу во Флетброк на имя шерифа. Я застал телеграфиста в тот
момент, когда он запирал двери и ставни конторы. Все мои просьбы были
напрасны: он ответил, что идет смотреть на казнь и у него нет времени
отправить мою депешу. Следует пояснить, что до Флетброка было пятнадцать
миль, а я находился в Суон-Крике, столице штата.
Телеграфист был неумолим, и я побежал на станцию железной дороги узнать,
скоро ли будет поезд на Флетброк. Начальник станции с невозмутимым и
любезным злорадством сообщил мне, что все служащие дороги отпущены на казнь
Джерома Боулза и уже уехали с ранним поездом, а другого поезда не будет до
завтра.
Я пришел в ярость, но начальник станции преспокойно выпроводил меня и
запер двери.
Бросившись в ближайшую конюшню, я потребовал лошадь. Стоит ли продолжать
историю моих злоключений? В городе не нашлось ни одной лошади - все они были
заблаговременно наняты теми, кто собирался ехать на место казни. Так, по
крайней мере, мне тогда говорили; я же знаю теперь, что это был подлый
заговор против акта милосердия, ибо о помиловании стало уже известно.
Было десять часов утра. У меня оставалось всего семь часов на то, чтобы
пройти пятнадцать миль пешком, но я превосходный ходок, к тому же силы мои
удесятеряла ярость; можно было не сомневаться, что я одолею это расстояние и
еще час останется у меня в запасе. Самый верный путь был по линии железной
дороги: она шла, прямая как струна, пересекая ровную безлесную равнину,
тогда как шоссе делало большой крюк, проходя через другой город.
Я зашагал по полотну с решимостью индейца, ступившего на военную тропу.
Не успел я сделать и полумили, как меня нагнал Ну-и-Джим - известный под
этим именем в Суон-Крике неисправимый шутник, которого все любили, но
старались избегать.
Поравнявшись со мною, он спросил, уж не иду ли я "смотреть эту потеху".
Сочтя за лучшее притвориться, я ответил утвердительно, но ничего не сказал о
своем намерении положить этой потехе конец; я решил проучить Ну-и-Джима и
заставить его прогуляться за пятнадцать миль попусту - было ясно, что он
направляется туда же. Однако я бы предпочел, чтобы он или отстал, или
обогнал меня. Первого он не хотел, а второе было ему не по силам, поэтому
нам приходилось шагать рядом.
День был пасмурный и очень душный для этого времени года. Рельсы уходили
вдаль между двумя рядами телеграфных столбов, словно застывших в своем
унылом однообразии, и стягивались в одну точку на горизонте. Справа и слева
сплошной полосой тянулось удручающее однообразие прерий.
Но я почти не думал обо всем этом, так как, будучи крайне возбужден, не
чувствовал гнетущего влияния пейзажа. Я собирался спасти жизнь другу и
возвратить обществу искусного стрелка. О своем спутнике, чьи каблуки
хрустели по гравию чуть позади меня, я вспоминал только тогда, когда он
обращался ко мне с лаконичным и, казалось, насмешливым вопросом: "Устал?"
Разумеется, я устал, но скорее умер бы, чем признался в этом.
Мы прошли таким образом, вероятно, около половины дороги, гораздо меньше
чем в половину времени, которым я располагал, и я только-только разошелся,
когда Ну-и-Джим снова нарушил молчание:
- В цирке колесом ходил, а?
Это была совершенная правда! Очутившись однажды в весьма затруднительных
обстоятельствах, я добывал пропитание таким способом, извлекая доход из
своих акробатических талантов. Тема эта была не из приятных, и я ничего не
ответил. Ну-и-Джим не отставал:
- Хоть бы сальто мне показал, а?
Глумление, сквозившее в этих издевательских словах, трудно было стерпеть:
этот молодец, по-видимому, решил, что я "выдохся", тогда, разбежавшись и
хлопнув себя руками по бедрам, я сделал такой флик-флак, какой только
возможно сделать без трамплина! В то мгновение, когда я выпрямился и голова
моя еще кружилась, Ну-и-Джим проскочил вперед и вдруг так завертел меня, что
я едва не свалился с насыпи. Секундой позже он зашагал по шпалам с
невероятной быстротой и, язвительно смеясь, оглядывался через плечо, словно
отколол Бог весть какую ловкую штуку, для того чтобы очутиться впереди.
Не прошло и десяти минут, как я догнал его, хотя должен признать, что он
был замечательным ходоком. Я шагал с такой быстротой, что через полчаса
опередил его, а когда час был на исходе, Джим казался неподвижной черной,
точкой позади и, как видно, уселся на рельсы в полном изнеможении.
Избавившись от Ну-и-Джима, я начал думать о моем друге, сидевшем в
тюремной камере Флетброка, и у меня мелькнула мысль, что с казнью могут
поспешить. Я знал, что народ настроен против него и что там будет много
прибывших издалека, а они, конечно, захотят вернуться домой засветло. Кроме
того, я не мог не сознаться самому себе, что пять часов слишком позднее
время для повешения. Мучимый этими опасениями, я бессознательно ускорял шаг
с каждой минутой и под конец чуть ли не пустился бегом. Я сбросил сюртук и,
отшвырнув его прочь, распахнул ворот рубашки и расстегнул жилет. Наконец,
отдуваясь и пыхтя, как паровоз, я растолкал кучку зевак, стоявших на окраине
города, и как безумный замахал конвертом над головой, крича:
- Обрежьте веревку! Обрежьте веревку! И тут - ибо все смотрели на меня в
совершенном изумлении и молчали - я нашел время оглядеться по сторонам,
удивляясь странно знакомому виду города. И вот дома, улицы, площадь - все
переместилось на сто восемьдесят градусов, словно повернувшись вокруг оси, и
как человек, проснувшийся поутру, я очутился среди привычной обстановки.
Яснее говоря, я прибежал обратно в Суон-Крик, ошибиться было невозможно.
Все это было делом Ну-и-Джима. Коварный плут намеренно заставил меня
сделать головокружительное сальто-мортале, толкнул меня, завертел и пустился
в обратный путь, тем самым заставив и меня идти в обратном направлении.
Пасмурный день, две линии телеграфных столбов по обе стороны полотна, полное
сходство пейзажа справа и слева - все это участвовало в заговоре и помешало
мне заметить перемену направления.
Когда в тот вечер экстренный поезд вернулся из Флетброка, пассажирам
рассказали забавную историю, случившуюся со мной. Как раз это и было нужно,
чтоб развеселить их после того, что они видели, - ибо мое сальто сломало шею
Джерому Боулзу, находившемуся за семь миль от меня!
ВОЗВРАЩЕНИЕ
I
Парад как форма приветствия
Летней ночью на вершине невысокого холма, перед которым широко
расстилались поля с перелесками, стоял человек. На западе низко над
горизонтом висела полная луна, и только по ее положению он мог понять, что
близится рассвет. По земле, заволакивая низины, стлался легкий туман, но
большие деревья четко вырисовывались на фоне безоблачного неба. Сквозь дымку
виднелись два-три фермерских дома, но ни в одном из окон, конечно, свет не
горел. Ничто во всей округе не подавало признаков жизни, если не считать
отдаленного лая собаки, который своей механической равномерностью еще больше
усиливал ощущение одиночества.
Человек пытливо всматривался в пейзаж, поворачиваясь то туда, то сюда -
он словно что-то узнавал в нем, но не мог понять, где точно находится и как
вписывается в течение событий. Так, наверно, будем выглядеть мы все, когда,
встав из могил, примемся беспомощно озираться в ожидании Страшного Суда.
В ста шагах от него в лунном свете белела прямая дорога. Пытаясь
"определить", как сказал бы мореплаватель или топограф, он медленно
переводил вдоль нее взгляд и в четверти мили к югу от себя вдруг увидел
отряд всадников, которые двигались на север, смутно темнея в предутреннем
тумане. За ними показалась колонна пехоты; за плечами у солдат тускло
поблескивали винтовки. Они перемещались медленно и бесшумно. Потом еще
конница, и еще пехота, и еще, и еще - все ближе к одинокому наблюдателю,
мимо него и вдаль. Проследовала артиллерийская батарея; на передках и
зарядных ящиках, скрестив руки на груди, сидели канониры. Все тянулась и
тянулась нескончаемая вереница, выходя из мрака на юге и растворяясь во
мраке на севере, в полной тишине - ни говора, ни стука подковы, ни скрипа
колеса.
Наблюдатель был явно сбит с толку - оглох он, что ли? Он произнес эти
слова вслух и услышал свой голос, который, правда, показался ему чужим; он
не узнавал ни тона, ни тембра. Но во всяком случае слуха он не лишился - на
сей счет он мог быть спокоен.
Потом он вспомнил, что в природе встречается явление, которое получило
название "акустическая тень". Если ты находишься в такой тени, имеется
направление, откуда до тебя не долетает ни звука. Во время битвы при
Гейнс
...Закладка в соц.сетях
