Жанр: Драма
Избранные произведения
...аступа и шумного топора.
Один из таких пунктов удерживала батарея капитана Рэнсома, состоявшая из
шести орудий. Его люди, постоянно имевшие при себе шанцевый инструмент,
усердно работали всю ночь, и теперь черные жерла орудий торчали из бойниц
поистине грозного земляного сооружения. Оно возвышалось на небольшом
оголенном откосе, с которого можно было беспрепятственно обстреливать
впереди лежащую местность на очень далекое расстояние. Трудно было бы
выбрать позицию удачнее. Она имела одну особенность, которую капитан Рэнсом,
очень любивший пользоваться компасом, не преминул заметить: она была
обращена к северу, тогда как вся армия, он это знал, была обращена фронтом
на восток. И действительно, эта часть передовой линии была "отогнута", или,
другими словами, оттянута, назад, дальше от противника. Это означало, что
батарея капитана Рэнсома находилась где-то близ левого фланга; ибо, если
только позволяет характер местности, армия на фронте всегда загибает фланги,
являющиеся ее наиболее уязвимыми точками. В самом деле, капитан Рэнсом,
по-видимому, удерживал крайний левый участок фронта, так как левее его
батареи никаких частей не было видно. Как раз позади его орудий и произошел
тот разговор между ним и его бригадным командиром, заключительную и наиболее
красочную часть которого мы привели выше.
3. Как без нот играть на пушке
Капитан Рэнсом сидел в седле, безмолвный и неподвижный. В нескольких
шагах от него стояли у орудий его солдаты. Где-то - на протяжении нескольких
миль - жило сто тысяч человек, друзей и врагов. И все же он был один. Туман
придавал его одиночеству такую же завершенность, как если бы он находился в
сердце пустыни. Его мир ограничивался несколькими квадратными ярдами мокрой,
истоптанной земли вокруг копыт его коня. Товарищей своих в этом призрачном
царстве он не видел, не слышал. Обстановка располагала к раздумью, и он
думал.
По его резко очерченному красивому лицу трудно было судить, каковы его
мысли. Оно было непроницаемо, как лицо сфинкса. Зачем оно стало бы выдавать
повесть, которую некому было прочесть? При звуке шагов он только посмотрел в
том направлении, откуда они послышались; один из его сержантов, казавшийся
исполином в неверной перспективе тумана, приблизился к нему и, когда
сократившееся расстояние придало ему четкие контуры и нормальные размеры,
отдал честь и стал навытяжку.
- Ну что, Моррис? - сказал офицер, ответив на приветствие подчиненного.
- Лейтенант Прайс приказал доложить вам, сэр, что пехота везде отошла. Мы
остались почти без прикрытия.
- Да, я знаю.
- Мне приказано передать вам, что наши разведчики выходили на сто ярдов
за укрепления и донесли, что на нашем участке фронта сторожевых застав нет.
- Да.
- Они заходили так далеко, что слышали противника.
- Да.
- Они слышали стук колес артиллерии и команду офицеров.
- Да.
- Противник продвигается к нашему укреплению.
Капитан Рэнсом, до сих пор глядевший в сторону от своей позиции, туда,
где туман поглотил бригадного командира и его свиту, теперь повернул коня и
поглядел в обратную сторону. Потом он опять застыл в полной неподвижности.
- Кто сообщил эти сведения? - спросил он, не глядя на сержанта; глаза его
были устремлены прямо в туман поверх головы коня.
- Капрал Хэсмен и рядовой Мэннинг.
Капитан Рэнсом с минуту помолчал. Лицо его слегка побледнело, губы слегка
сжались, но, чтобы заметить эту перемену, нужен был наблюдатель более
внимательный, чем сержант Моррис. В голосе перемены не было.
- Сержант, поблагодарите капитана Прайса за сведения и передайте ему мой
приказ открыть огонь из всех орудий. Картечью. Сержант отдал честь и растаял
в тумане.
4. Мы знакомимся с генералом Мастерсоном
В поисках дивизионного командира генерал Камерон и сопровождавшие его
офицеры проехали около мили вдоль линии фронта, вправо от батареи Рэнсома, и
здесь узнали, что дивизионный командир отправился на розыски командира
корпуса.
Казалось, каждый старался найти своего непосредственного начальника -
симптом зловещий. Он означал, что никто не чувствует уверенности. И генерал
Камерон проехал еще полмили и тут, на счастье, встретил возвращающегося
командира дивизии генерала Мастерсона.
- А, Камерон, - сказал старший из двух офицеров, остановив коня и совсем
не по-военному перебросив правую ногу через луку седла, - что-нибудь
случилось? Надеюсь, нашли хорошую позицию для своей батареи? Если только
можно говорить о хороших и плохих позициях в таком тумане.
- Да, генерал, - сказал тот с большим достоинством, отвечающим его менее
высокому чину, - расположением моей батареи я очень доволен. К сожалению, не
могу сказать того же о ее командире. '
- Как, что такое? Рэнсом? А по-моему, он молодец. Мы, армия, должны им
гордиться.
Офицеры регулярных войск любили называть себя "армией". Ведь известно,
что большие города наиболее провинциальны; и любой аристократии свойственно
плебейство.
- Он излишне самостоятелен в своих суждениях. Между прочим, чтобы занять
высоту, которую он удерживает, мне пришлось растянуть фронт моей бригады
больше, чем мне бы того хотелось. Эта высота находится на моем левом... то
есть на левом фланге армии.
- О нет, там дальше еще стоит бригада Харта. Она ночью получила приказ
выступить из Драйтауна и подтянуться к вам. Вы лучше поезжайте и...
Фраза осталась недоконченной; где-то слева вдруг раздалась оживленная
канонада, и оба генерала в сопровождении адъютантов и ординарцев, звеня
оружием и шпорами, поскакали в том направлении. Но скоро им пришлось перейти
на шаг, так как из-за тумана они вынуждены были держаться вблизи линии огня,
в полосе, которая кишела войсками, двигающимися поперек их пути. Повсюду
линия принимала более четкие и жесткие очертания, по мере того как солдаты
хватались за оружие и офицеры, обнажив шпаги, выравнивали ряды. Знаменосцы
развертывали знамена, горнисты трубили сбор, появились санитары с носилками.
Офицеры садились на коней и отсылали свои вещи в тыл под охраной
денщиков-негров. Дальше, в призрачных пространствах леса, слышались шорохи и
тихий говор подтягивающихся резервов.
И все эти приготовления были своевременны, - не прошло и пяти минут после
того, как орудия капитана Рэнсома нарушили тишину выжидания, как все вокруг
уже гремело от выстрелов: почти по всему фронту противник пошел в атаку.
5. Как звуки могут биться с тенями
Капитан Рэнсом расхаживал позади своих орудий, которые стреляли часто, но
равномерно. Канониры работали проворно, однако без спешки и внешне без
волнения. Волноваться, впрочем, было не из-за чего; не так уж сложно
направить орудие в туман и выстрелить. Это каждый сумеет.
Люди улыбались своей шумной работе, хотя живость их понемногу спадала.
Они с любопытством поглядывали на своего капитана, который встал на
стрелковую ступень укрепления и смотрел через бруствер, словно проверяя
эффект огня. Но единственным видимым эффектом было то, что там, где раньше
висел туман, теперь низко стлались широкие полосы дыма. Внезапно из этой
мглы возникло многоголосое "ура", с поразительной отчетливостью заполнившее
перерывы между выстрелами. Тем немногим, кто имел время и возможность
заметить этот звук, он показался невыразимо странным - такой громкий, и
близкий, и грозный, а между тем ничего не было видно. Люди, только
улыбавшиеся своей работе, теперь уже не улыбались, но действовали с
сосредоточенной и лихорадочной энергией.
Со своего места у бруствера капитан Рэнсом увидел, как внизу перед ним
множество смутных серых фигур выступило из тумана и устремилось вверх по
откосу. Но орудия работали теперь быстро и яростно. Они осыпали оживший
склон холма градом картечи, визг которой был ясно слышен сквозь грохот
разрывов. В этой страшной железной метели атакующие продвигались шаг за
шагом, ступая по трупам своих товарищей, стреляли в бойницы, перезаряжали
винтовки, снова стреляли и, наконец, падали наземь немного впереди тех, кто
упал раньше. Скоро дым так сгустился, что закрыл решительно все. Он оседал
на атакующих и, относимый назад, обволакивал обороняющихся. Канониры видели
ровно настолько, чтобы обслуживать свои орудия, а когда на бруствере
появлялись отдельные неприятельские стрелки - из тех, которым
посчастливилось добежать до простенка между двумя бойницами и таким образом
оказаться под прикрытием, - вид у них был до того нестрашный. что горсточка
пехотинцев едва давала себе труд встречать их штыками и сбрасывать обратно в
ров.
У командира батареи во время боя есть дела поважнее, чем разбивать людям
черепа, и капитан Рэнсом отошел от бруствера на свое место позади орудий,
где и стоял, скрестив на груди руки. Рядом с ним стоял его горнист. И здесь,
в разгар боя, к нему подошел лейтенант Прайс, только что в самом укреплении
уложивший ударом сабли какого-то особенно дерзкого гостя. Между обоими
офицерами завязался оживленный разговор,
оживленный, во всяком случае, со стороны лейтенанта, который отчаянно
жестикулировал и снова и снова кричал что-то в ухо своему командиру,
стараясь, чтобы тот услышал его слова сквозь адский рев орудий. Актер,
спокойно наблюдающий его жесты, определил бы их как выражение сильного
неудовольствия: словно он не одобрял того, что происходило. Неужели он
предлагал сдаться неприятелю?
Капитан Рэнсом слушал, не меняя ни позы, ни выражения лица, и, когда
лейтенант закончил свою тираду, спокойно посмотрел ему в глаза и в минуту
относительного затишья ответил:
- Лейтенант Прайс, вам не полагается знать ни-че-го. Ваше дело исполнять
мои приказы.
Лейтенант возвратился на свое место, и так как бруствер к этому времени
совсем очистился, капитан Рэнсом снова подошел к нему с намерением
выглянуть. В ту минуту, когда он поднялся на стрелковую ступень, над гребнем
появился солдат, размахивающий ярким знаменем. Капитан выхватил из-за пояса
пистолет и застрелил его. Солдат качнулся вперед и повис с внутренней
стороны насыпи, вытянув вперед руки, все еще сжимавшие знамя.
Немногочисленные товарищи убитого повернулись и бросились бежать вниз по
склону. Выглянув из-за бруствера, капитан не увидел ни одного живого
существа. Он заметил также, что пули перестали бить по стене укрепления.
Он сделал знак горнисту, и тот протрубил сигнал "Прекратить огонь". На
всех других участках бой закончился еще раньше - атака южан была отбита;
когда и здесь орудия смолкли, воцарилась полная тишина.
6. Почему, когда вас оскорбит А, не обязательно
сейчас же оскорблять В
Генерал Мастерсон въехал в редут. Солдаты, собравшись кучками, громко
разговаривали и жестикулировали. Они показывали друг другу убитых,
перебегали от трупа к трупу. Они оставили без присмотра свои грязные,
накалившиеся орудия, забыли, что нужно надеть плащи. Они подбегали к
брустверу и выглядывали наружу, а некоторые соскакивали в ров. Человек
двадцать собрались вокруг знамени, в которое крепко вцепился руками мертвец.
- Ну, молодцы, - весело сказал генерал, - пришлось вам потрудиться.
Они застыли на месте; никто не ответил; появление высокого начальства,
казалось, смутило и встревожило их.
Не слыша ответа на свое милостивое обращение, обходительный генерал
просвистел два-три такта популярной песенки и, подъехав к брустверу,
посмотрел поверх его на убитых. Через секунду он рывком повернул коня и
поскакал прочь от насыпи, ища кого-то глазами. На хоботе одного из лафетов
сидел офицер и курил сигару. Когда генерал подлетел к нему, он встал и
спокойно отдал честь.
- Капитан Рэнсом! - Слова сыпались резко и зло, как удары стальных
клинков. - Вы стреляли по нашим солдатам - по нашим солдатам, сэр; вы меня
слышите? Бригада Харта!
- Генерал, я это знаю.
- Знаете? Вы это знаете, и вы спокойно сидите и курите! О черт,
Гамильтон, тут есть от чего выйти из себя. - Эти слова были обращены к
начальнику полевой жандармерии. - Сэр... капитан Рэнсом, потрудитесь
объяснить, почему вы стреляли по своим?
- Этого я не могу объяснить. В полученный мною приказ эти сведения не
входили.
Генерал явно не понял ответа.
- Кто первый открыл огонь, вы или генерал Харт? - спросил он.
- Я.
- И неужели вы не знали... неужели вы не видели, сэр, что бьете по своим?
Ответ он услышал поразительный:
- Я это знал, генерал. Насколько я понял, меня это не касалось.
Потом, прерывая мертвое молчание, последовавшее за его словами, добавил:
- Справьтесь у генерала Камерона.
- Генерал Камерон убит, сэр, он мертв - мертв, как вот эти несчастные. Он
лежит вон там, под деревом. Вы что же, хотите сказать, что он тоже причастен
к этому ужасному делу?
Капитан Рэнсом не отвечал. На громкий разговор собрались его солдаты
послушать, чем кончится дело. Они были до крайности взволнованы. Туман,
немного рассеявшийся от выстрелов, теперь снова окутывал их так плотно, что
они сходились все теснее, пока около сидевшего на коне судьи и спокойно
стоявшего перед ним обвиняемого почти не осталось свободного пространства.
Это был самый неофициальный полевой суд в мире, но все чувствовали, что
официальное разбирательство, которое не замедлит последовать, только
подтвердит его решение. Он не имел юридической силы, но был знаменателен как
пророчество.
- Капитан Рэнсом! - воскликнул генерал гневно, хотя в его голосе
слышалась почти что мольба. - Если вы можете добавить что-нибудь, что
показало бы ваше необъяснимое поведение в более благоприятном свете, прошу
вас, сделайте это.
Совладав с собой, великодушный солдат хотел найти оправдание своей
бессознательной симпатии к этому храброму человеку, которому неминуемо
грозила позорная смерть.
- Где лейтенант Прайс? - спросил капитан.
Названный офицер выступил вперед; окровавленная повязка на лбу придавала
его смуглому мрачному лицу очень неприятный вид. Он понял смысл вопроса и
заговорил, не дожидаясь приглашения. Он не смотрел на капитана, и слова его
были обращены к генералу:
- Во время боя я увидел, как обстоит дело, и поставил в известность
командира батареи. Я осмелился настаивать на том, чтобы прекратить огонь.
Меня оскорбили и отослали на место.
- Известно ли вам что-нибудь о приказе, согласно которому я действовал? -
спросил капитан.
- Ни о каких приказах, согласно которым мог действовать командир батареи,
- продолжал лейтенант, по-прежнему обращаясь к генералу, - мне не известно
ничего.
Капитан Рэнсом почувствовал, что земля ускользает у него из-под ног. В
этих жестоких словах он услышал голос судьбы; голос говорил холодно,
равнодушно, размеренно: "Готовьсь, целься, пли!" - и он чувствовал, как пули
разрывают на клочки его сердце. Он слышал, как падает со стуком земля на
крышку его гроба и (если будет на то милость Всевышнего), как птица поет над
забытой могилой. Спокойно отцепив шпагу, он передал ее начальнику полевой
жандармерии.
ГЛАЗА ПАНТЕРЫ
1. Не все безумные вступают в брак
Мужчина и женщина - природа позаботилась об этой встрече - в сумерки
сидели на каменной скамье. Мужчина был средних лет, стройный, загорелый, как
пират, задумчивый, как поэт, - человек, мимо которого не пройдешь, не
оглянувшись. Женщина - молодая, белокурая, изящная; что-то в ее фигуре и
движениях наводило на эпитет "гибкая". Она была в сером платье, усеянном
причудливыми темными крапинками. Трудно было сказать, красива она или нет,
ибо внимание прежде всего приковывали ее глаза: серо-зеленые, длинные,
узкие, определить их выражение было невозможно. Но как бы то ни было, они
вызывали тревогу. Такие глаза могли быть у Клеопатры.
Мужчина и женщина разговаривали.
- Видит Бог, - сказала женщина, - я люблю вас. Но выйти за вас замуж я не
могу, нет, не могу.
- Айрин, вы мне это не раз говорили, но не сказали, почему. Я имею право
знать, хочу понять, почувствовать и доказать твердость духа, если это
понадобится. Скажите же мне, почему?
- Почему я люблю вас?
Женщина улыбалась, несмотря на слезы и бледность. Но мужчина не был
расположен шутить.
- Нет, это не требует объяснения. Почему вы отказываетесь выйти за меня
замуж? Я имею право знать. Я должен знать. И я узнаю!..
Он поднялся и стоял перед ней, сжав руки; его взгляд выражал упрек, может
быть, даже угрозу. Казалось, в своем желании узнать причину он готов был
задушить ее.
Она больше не улыбалась, а пристально глядела ему прямо в глаза
неподвижным, застывшим взглядом, не выражавшим никакого чувства. И все же
что-то в ее взгляде укротило его негодование и заставило его вздрогнуть.
- Вы непременно хотите узнать? - спросила она тоном таким же совершенно
безразличным, как и ее остановившийся взгляд.
- Непременно - если я прошу не слишком много. По-видимому, этот властелин
готов был поступиться некоторой долей своей власти над подобным себе
созданием.
- Так знайте же: я безумна.
Мужчина вздрогнул, затем посмотрел на нее недоверчиво и подумал, что ему
следует принять это за шутку. Однако чувство
юмора изменило ему, и, не веря, он все же был глубоко потрясен тем, что
услышал. Между нашими чувствами и убеждениями нет полной гармонии.
- То есть так сказали бы врачи, - продолжала она. - Если бы они об этом
знали. Я же предпочитаю называть себя "одержимой". Садитесь и выслушайте,
что я вам расскажу.
Мужчина молча опустился на каменную скамью, стоявшую у края дороги.
Против них на востоке холмы горели багрянцем заката, и вокруг стояла та
особая тишина, которая предшествует наступлению вечера. Какая-то частица
этой таинственной и многозначительной торжественности передалась и
настроению мужчины. Как в материальном, так и в духовном мире существуют
знаки и предвестия ночи. Изредка встречая взгляд женщины и всякий раз при
этом чувствуя, что, несмотря на кошачью прелесть, глаза ее внушают ему
смутный ужас, Дженнер Брэйдинг молча выслушал рассказ Айрин Марлоу. Из
уважения к читателю, у которого бесхитростное повествование неопытного
рассказчика может вызвать недовольство, автор берет на себя смелость
заменить ее рассказ собственной версией.
2. Комната может быть слишком тесной для троих,
хотя один находится снаружи
В небольшой бревенчатой хижине, состоявшей из одной бедной и просто
обставленной комнаты, на полу, у самой стены, скорчившись, сидела женщина,
прижимая к груди ребенка. На много миль вокруг тянулся густой, непроходимый
лес. Была ночь, и в комнате стояла полная темнота: человеческий глаз не смог
бы различить женщину с ребенком. И все же за ними наблюдали пристально,
неусыпно, ни на секунду не ослабляя внимания: это и есть стержень нашего
рассказа.
Чарльз Марлоу принадлежал к совершенно исчезнувшей в нашей стране
категории людей: к пионерам лесов - людям, считавшим наиболее приемлемой для
себя обстановкой лесные просторы, тянувшиеся вдоль восточных склонов долины
Миссисипи - от Больших озер до Мексиканского залива. Более ста лет эти люди
продвигались на запад, поколение за поколением; вооруженные ружьями и
топором, они отвоевывали у природы и диких ее детей то там, то здесь
уединенный участок земли под пашню и почти немедленно уступали его своим
менее отважным, но более расчетливым преемникам. В конце концов, пройдя леса
насквозь, они вышли на равнину, как вывалились с обрыва. И пионеров лесов
больше не стало; пионеры равнин - те, кому выпала более легкая задача за
одно поколение покорить и
занять две трети страны, - принадлежат к другой, менее ценной породе
людей.
Опасность, труды и лишения этой необычной, не сулившей выгод жизни в
лесной глуши разделяли с Чарльзом Марлоу его жена и ребенок, к которым он,
как это свойственно было таким людям, свято чтившим семейные добродетели,
питал страстную привязанность. Женщина была еще молода и поэтому -
миловидна, еще не почувствовала всей тяжести одинокой жизни и поэтому -
весела. Не наделив ее чрезмерными требованиями к счастью, удовлетворить
которые вряд ли могла бы уединенная жизнь в лесу, небо поступило с ней
милостиво. Несложные домашние обязанности, ребенок, муж и несколько пустых
книжек целиком заполняли ее время.
Однажды летним утром Марлоу снял с деревянного крюка ружье и выразил
намерение пойти на охоту.
- У нас хватит мяса, - сказала жена. - Прошу тебя, не уходи сегодня из
дома. Ночью мне приснился сон, ужасный сон! Сейчас я не могу припомнить, что
это было, но почти уверена - если ты уйдешь, сон сбудется.
Как это ни печально, следует признать, что Марлоу отнесся к этому
мрачному заявлению не столь серьезно, как следовало бы отнестись к
предвестию грядущей беды. По правде говоря, он даже рассмеялся.
- Постарайся вспомнить, - сказал он, - может быть, тебе приснилось, что
малютка лишилась дара речи?
Такое предположение было вызвано, очевидно, тем, что младенец, цепляясь
всеми десятью неловкими пальчиками за край его охотничьей куртки, в эту
минуту выражал свое понимание происходившего радостным гуканьем при виде
енотовой шапки отца.
Женщина промолчала: не обладая чувством юмора, она не нашлась, что
ответить на его веселое подшучивание. Итак, поцеловав жену и ребенка, он
вышел и навсегда закрыл дверь за своим счастьем.
Настал вечер, а он не вернулся. Жена приготовила ужин и стала ждать.
Потом она уложила девочку в постель и потихоньку убаюкивала ее, пока та не
заснула. К этому времени огонь в очаге, где она варила ужин, погас, и теперь
комнату освещала одна только свеча. Женщина поставила свечу на открытое
окно, как путеводный знак и привет охотнику, если он появится с той стороны.
О привычке хищников входить в дом без приглашения она не была осведомлена,
хотя с истинно женской предусмотрительностью могла бы предположить, что они
могут пробраться даже через трубу. Она тщательно закрыла дверь и задвинула
засов для защиты от диких зверей, которые предпочли
бы дверь открытому окну. Ночь тянулась медленно, и, хотя тревога ее не
уменьшалась, сонливость все усиливалась, и наконец она облокотилась на
кроватку ребенка и склонила голову на руки. Свеча на окне догорела,
зашипела, на секунду вспыхнула и незаметно погасла; женщина спала, и ей
снился сон.
Ей снилось, что она сидит у колыбели другого ребенка. Первый умер. Отец
тоже умер. Дом в лесу исчез, и комната, в которой она теперь находилась,
была ей незнакома. Здесь были тяжелые, дубовые двери, всегда запертые, а на
окнах - железные прутья, вделанные в толстые каменные стены, очевидно (так
она подумала), для защиты от индейцев. Все это она отметила, ощущая
бесконечную жалость к самой себе, но без удивления - чувства, незнакомого во
сне. Ребенок в колыбели был прикрыт одеялом, и что-то заставило женщину
откинуть его. Она так и сделала - и увидела голову дикого зверя! Пораженная
этим ужасным зрелищем, она проснулась, вся дрожа, в своей темной лесной
хижине.
Когда к ней постепенно вернулось сознание окружающей ее действительности,
она ощупала ребенка, теперь уже не во сне, а наяву, и по его дыханию
уверилась, что все благополучно; она не могла также удержаться и слегка
провела рукой по детскому лицу. Затем, повинуясь какому-то побуждению, в
котором она, вероятно, не могла дать себе отчета, она встала и, взяв дитя на
руки, крепко прижала к груди. Колыбелька стояла изголовьем к стене, женщина,
встав с места, повернулась к стене спиной. Подняв глаза, она увидела две
яркие точки, горящие в темноте красновато-зеленым светом. Она подумала, что
это два уголька в очаге, но, когда к ней вернулось чувство ориентации, она с
тревогой поняла, что светящиеся точки расположены совсем в другой стороне и,
кроме того, слишком высоко, почти на уровне глаз - ее собственных глаз. То
были глаза пантеры.
Зверь находился за открытым окном, прямо против нее, не больше чем в пяти
шагах. Не видно было ничего, кроме этих страшных глаз, однако, несмотря на
смятение, женщина все же поняла, что он стоит на задних лапах, опираясь
передними на подоконник. Это указывало на злонамеренность, а не просто
досужее любопытство. Когда она это поняла, ее охватил еще больший ужас,
усугубивший угрозу эти: страшных глаз, неподвижный огонь которых испепелил
всю ее силу и мужество. От их молчаливого вопроса она задрожала, и ей стало
дурно. Колени подогнулись, и она медленно, инстинктивно стараясь не делать
резких движений, которые могли бы повлечь за собой прыжок зверя, опустилась
на пол, прижалась к стене, прикрывая малютку всем своим дрожащим телом и не
отводя в то же время взгляда от светящихся зрачков, грозивших ей смертью. В
эту мучительную минуту она даже не подумала о муже - ни надежд, ни помыслов
о спасении у нее не было. Все ее мысли и чувства сосредоточились на одном:
вот сейчас зверь прыгнет, налетит на нее, ударит мощными лапами, вопьется
зубами ей в горло, вонзит когти в тельце ребенка!.. Неподвижно, в полной
тишине ждала она свершения своей судьбы, минуты превращались в часы, в годы,
в вечность, и злобные глаза были все так же устремлены на нее.
Подойдя к хижине поздно вечером с оленем на спине, Чарльз Марлоу толкнул
дверь. Она не подалась. Он постучал - ответа не последовало. Он сбросил на
землю тушу и пошел к окну. Когда он огибал угол дома, ему почудился слов
...Закладка в соц.сетях
