Жанр: Драма
Избранные произведения
...й. Однако, когда мы вышли на поляну, перемен
оказалось предостаточно. Следы "китайской" рубки уже ничем не отличались от
"меликанских". Как будто варварство Старого Света и цивилизация Нового
разрешили свои противоречия, придя в общий упадок. Впрочем, таков удел всех
цивилизаций. Холмик еще существовал, но весь порос куманикой, которая,
подобно гуннам, подавила и заглушила изнеженную траву, а гордая садовая
фиалка либо сдалась под натиском своей лесной плебейки-сестры, либо просто
выродилась. Новая могила была гораздо больше и длиннее старой. Рядом с ней
та казалась еще короче. Старый могильный камень похилился и завалился под
сенью нового. Необычную надпись стало невозможно прочесть - ее скрыл слой
листьев и земли. Новая эпитафия не обладала литературными достоинствами
старой. Она была даже неприятна в своей грубости и краткости:
"Данфер Джо сдох".
Я равнодушно отвернулся и счистил листья с могилы язычника.
Издевательские слова, явившиеся на свет после долгого забвения, обрели
теперь некий драматизм. Мой провожатый, стоящий рядом со мной, словно бы еще
посуровел. Мне даже померещилось в его облике нечто похожее на мужество и
гордость. Впрочем, когда он увидел, что я на него смотрю, он снова стал
самим собой, и в лице его проявились черты нечеловеческие и неуловимо
знакомые, отталкивающие и манящие. Я решился положить конец всем этим
тайнам.
- Дружище, - спросил я, показывая на меньшую могилу, - этого китайца
ухлопал Джо Данфер?
Человечек стоял, прислонясь к дереву, и смотрел то ли на зеленые
верхушки, то ли на голубое небо над ними. Не опуская взгляда, даже не
изменив позы, он медленно ответил:
- Сэр, это было убийство при смягчающих обстоятельствах.
- Значит, он все-таки убил его.
- Убил, еще бы. Кто ж этого не знает? Разве он сам в суде не признался?
Разве приговор не гласил: "Смерть вследствие здорового христианского
чувства, воспылавшего в груди белого человека"? И разве его за это не
отлучили от церкви? А наши независимые избиратели не сделали его мировым
судьей в пику святошам?
- А правда, что Джо убил китайца за то, что тот не умел или не хотел
валить деревья, как принято у белых?
- Истинная правда. Коли уж и судебный протокол это подтвердил - стало
быть, правда. А то, что я еще кое-что знаю, суду это ни к чему. Не меня тут
хоронили, не я и речь над могилой говорил. А дело-то в том, что Виски
ревновал ко мне.
Тут бедняга надулся, как индюк, и стал поправлять воображаемый галстук,
глядясь, как в зеркало, в собственную отставленную ладонь.
- Виски ревновал к тебе? - повторил я с невежливым изумлением.
- Именно что так. А чем я плох?
Он приосанился, принял изящную позу и разгладил складки на своей
потрепанной куртке. Затем, внезапно понизив голос, он очень тихо и задушевно
продолжил:
- Уж как Виски жалел этого китаезу, и сказать нельзя. Я один знал, как он
к нему присох. Часа без него, подлеца, прожить не мог. Как-то пришел он на
поляну, а мы с китаезой баклуши бьем - он спит, а я вроде рядом лежу и у
него из рукава тарантула вытаскиваю. Ну, Виски - за топор и на нас. Я-то
увернулся, а О Ви крепко досталось - топором прямо в бок. Он и покатился.
Виски - на меня, глядь- а у меня на пальце тарантул повис. Тут-то он понял,
какого дурака свалял. Отшвырнул топор, упал на колени рядом с О Ви, а тот
дернулся в последний раз, открыл глаза - глаза у него точь-в-точь как мои
были, - обхватил руками Вискину башку, притянул к себе и замер. Да
ненадолго. По телу у него пробежала дрожь, охнул он и помер.
По ходу повествования рассказчик совершенно преобразился. Комические,
вернее, саркастические нотки при описании этой сцены полностью исчезли, и я
с трудом подавлял волнение. Этот прирожденный актер так меня заворожил, что
все мои симпатии были на его стороне. Я шагнул к нему, чтобы пожать ему
руку, но тут он широко ухмыльнулся и заключил уже со смешком:
- Когда Виски башку-то поднял - было на что посмотреть: волосы
всклокочены, рожа белая, как полотно, одежу - хоть выкидывай, а он тогда
щеголем ходил. Поглядел на меня и отвернулся: что, мол, с тобой считаться.
Тут палец мой укушенный страшно заболел. Ударило мне в голову, и рухнул
Гофер без памяти. Потому и на дознании не был.
- А чего же ты потом держал язык за зубами? - спросил я.
- Уж такой у меня язык, - ответил он. И больше на эту тему не сказал ни
слова. - С тех пор Виски пристрастился к выпивке и все сильнее и сильнее
ненавидел желтых, но я не думаю, что он стал счастливее, убив О Ви. И не
больно-то об этом разглагольствовал, когда со мною был. Он распускал язык,
только ежели находил благодарного слушателя вроде тебя, поганца этакого.
Поставил он камень и выбил на нем надпись по своему разумению. Три недели
выбивал - то так, то эдак - в промежутках между выпивками. Я свою за один
день выбил.
- Когда Джо умер? - спросил я не слишком заинтересованно.
Его ответ меня совершенно потряс:
- А сразу после того, как я в дырку в стене посмотрел, гляжу, а ты что-то
сыплешь ему в стакан, отравитель проклятый.
Опомнясь от поразительного обвинения, я был готов задушить наглеца, как
вдруг меня осенило. Я все понял. Устремив на него пристальный взгляд, я
спросил как можно спокойнее:
- Скажи, а давно ты сошел с ума?
- Вот уже девять лет, - взвизгнул он, выбросив вперед сжатые кулаки. -
Девять лет, как этот скот убил женщину, которая любила его больше, чем меня,
а ведь я следовал за ней из самого Сан-Франциско. Он выиграл ее там в покер.
Я заботился о ней, когда этот подлец, которому она принадлежала, стыдился
признать ее и дурно с ней обращался. А потом ради нее я хранил его тайну,
покуда он сам ею не подавился. И когда ты отравил его, я выполнил его
последнюю волю - похоронил рядом с ней и камень в головах поставил. И больше
никогда не приезжал на ее могилу - не хотел его здесь встретить.
- Гофер, бедняга, он уже умер.
- Потому-то я его и боюсь.
Я довел его обратно до быков и пожал ему руку на прощание. Вечерело. Я
стоял на обочине в сгущающихся сумерках и глядел вслед удаляющейся телеге.
Вечерний ветер донес до меня звуки палочных ударов и крик:
- Нно! Пошел! Божьи одуванчики!
УБИТ ПОД РЕСАКОЙ
Лучшим офицером нашего штаба был лейтенант Герман Брэйл, один из двух
адъютантов. Я не помню, где разыскал его генерал, - кажется, в одном из
полков штата Огайо; никто из нас не знал его раньше, и неудивительно, так
как среди нас не было и двух человек из одного штата или хотя бы из смежных
штатов. Генерал был, по-видимому, того мнения, что должности в его штабе
являются высокой честью и распределять их нужно осмотрительно и мудро, чтобы
не породить раздоров и не подорвать единства той части страны, которая еще
представляла собой единое целое. Он не соглашался даже подбирать себе
офицеров в подчиненных ему частях и путем каких-то махинаций в Генеральном
штабе добывал их из других бригад. При таких условиях человек действительно
должен был отличиться, если хотел, чтобы о нем услышали его семья и друзья
его молодости; да и вообще "славы громкая труба" к тому времени уже слегка
охрипла от собственной болтливости.
Лейтенант Брэйл был выше шести футов ростом и великолепно сложен; у него
были светлые волосы, серо-голубые глаза, которые в представлении людей,
наделенных этими признаками, обычно связываются с исключительной храбростью.
Неизменно одетый в полную форму, он был очень яркой и заметной фигурой,
особенно в деле, когда большинство офицеров удовлетворяются менее бьющим в
глаза нарядом. Помимо этого, он обладал манерами джентльмена, головой
ученого и сердцем льва. Лет ему было около тридцати.
Брэйл скоро завоевал не только наше восхищение, но и любовь, и мы были
искренне огорчены, когда в бою при Стоунс-ривер - первом, после того как он
был переведен в нашу часть, мы заметили в нем очень неприятную и недостойную
солдата черту: он кичился своей храбростью. Во время всех перипетий и
превратностей этого жестокого сражения, безразлично, дрались ли наши части
на открытых хлопковых полях, в кедровом лесу или за железнодорожной насыпью,
он ни разу не укрылся от огня, если только не получал на то строгого приказа
от генерала, у которого голова почти всегда была занята более важными
вещами, чем жизнь его штабных офицеров, да, впрочем, и солдат тоже.
И дальше, пока Брзйл был с нами, в каждом бою повторялось то же самое. Он
оставался в седле, подобный конной статуе, под градом пуль и картечи, в
самых опасных местах - вернее, всюду, где долг, повелевавший ему уйти, все
же позволял ему остаться, тогда как мог бы без труда и с явной пользой для
своей репутации здравомыслящего человека находиться в безопасности,
поскольку она возможна на поле битвы в короткие промежутки личного
бездействия.
Спешившись, будь то по необходимости или из уважения к своему спешенному
командиру или товарищам, он вел себя точно так же. Он стоял неподвижно, как
скала, на открытом месте, когда и офицеры и солдаты уже давно были в
укрытии; люди старше его годами и чином, с большим опытом и заведомо
отважные, повинуясь долгу, сохраняли за гребнем какого-нибудь холма свою
драгоценную для родины жизнь, а этот человек праздно стоял на гребне,
повернувшись лицом в сторону самого жестокого огня.
Когда бои ведутся на открытой местности, сплошь и рядом бывает, что части
противников, расположенные друг против друга на расстоянии каких-нибудь ста
ярдов, прижимаются к земле так крепко, как будто нежно любят ее. Офицеры,
каждый на своем месте, тоже лежат пластом, и высшие чины, потеряв коней или
отослав их в тыл, припадают к земле под адской пеленой свистящего свинца и
визжащего железа, совершенно не заботясь о своем достоинстве.
В таких условиях жизнь штабного офицера бригады весьма незавидна в первую
очередь из-за постоянной опасности и изнуряющей смены переживаний, которым
он подвергается. Со сравнительно безопасной позиции, на которой уцелеть, по
мнению человека невоенного, можно только "чудом", его могут послать в
залегшую на передовой линии часть с поручением к полковому командиру - лицу,
в такую минуту не очень заметному, обнаружить которое подчас удается лишь
после тщательных поисков среди поглощенных своими заботами солдат, в таком
грохоте, что и вопрос и ответ можно передать только с помощью жестов. В
таких случаях принято втягивать голову в плечи и пускаться в путь бодрой
рысью, являя собой заманчивую мишень для нескольких тысяч восхищенных
стрелков. Возвращаясь... впрочем, возвращаются в таких случаях нечасто.
Брэйл придерживался другой системы. Он поручал своего коня ординарцу - он
любил своего коня - и, даже не сутулясь, спокойно отправлялся выполнять
рискованное задание, причем его великолепная фигура в парадном мундире
приковывала к себе все взгляды. Мы следили за ним, затаив дыхание, не смея
шелохнуться. Как-то случилось даже, что один из наших офицеров, очень
экспансивный заика, увлекшись, крикнул мне:
- С-ставлю д-два д-доллара, что его с-снимут п-прежде, чем он д-дойдет до
т-той к-канавы!
Я не принял этого жестокого пари; я сам так думал.
Мне хочется воздать должное памяти храбреца: своими ненужными подвигами
он никогда не хвастался и держался с подчеркнутой простотой. В тех редких
случаях, когда кто-нибудь из нас несмело протестовал, Брэйл любезно улыбался
и отделывался каким-нибудь шутливым ответом, который, однако, отнюдь не
поощрял к дальнейшему развитию этой темы. Однажды он сказал:
- Капитан, если я когда-нибудь буду наказан за то, что пренебрегал вашими
советами, я надеюсь, что мои последние минуты скрасит звук вашего милого
голоса, нашептывающего мне в ухо сакраментальные слова: "Я же вам говорил!".
Мы посмеялись над капитаном - почему, мы, вероятно, и сами не могли бы
объяснить, - а в тот же день, когда его разорвало снарядом, Брэйл долго
оставался у его тела, с бесполезным старанием собирал разметанные куски
посреди дороги, осыпаемой пулями и картечью. Такие вещи легко осуждать, и
нетрудно воздержаться от подражания им, но уважение рождается неизбежно, и
Брэйла любили, несмотря на слабость, которая проявлялась столь героически.
Мы досадовали на его безрассудство, но он продолжал вести себя так до конца,
иногда получал серьезные ранения, но неизменно возвращался в строй как ни в
чем не бывало.
Разумеется, в конце концов это произошло; человек, игнорирующий закон
вероятности .бросает вызов такому противнику, который редко терпит
поражение. Случилось это под Ресакой, в Джорджии, во время похода, который
закончился взятием Атланты. Перед фронтом нашей бригады линия неприятельских
укреплений проходила по открытому полю вдоль невысокого гребня. С обеих
сторон этого открытого пространства мы стояли совсем близко от неприятеля в
лесу, но поле мы могли бы занять только ночью, когда темнота дает нам
возможность зарыться в землю, подобно кротам, и окопаться. В этом месте наша
позиция находилась от вражеской в четверти мили и проходила по опушке леса.
Она как бы образовывала дугу, а укрепленная линия противника была хордой
этой дуги.
- Лейтенант, вы передадите полковнику Уорду приказ продвинуться насколько
возможно вперед, не выходя из-под прикрытия, и не расстреливать без нужды
снарядов и патронов. Коня можете оставить здесь.
Когда генерал отдал это распоряжение, мы находились у самой опушки леса,
близ правой оконечности дуги. Полковник Уорд находился на ее левом конце.
Разрешение оставить коня
ясно означало, что Брэйлу предлагается идти обходным путем, по
кустарнику, вдоль наших позиций. В сущности, тут и разрешать было нечего:
избрать второй, более короткий путь значило потерять какие бы то ни было
шансы выполнить задание. Прежде чем кто-либо успел вмешаться, Брэйл легким
галопом вынесся в поле, и линия противника застрекотала выстрелами.
- Остановите этого болвана! - крикнул генерал.
Какой-то ординарец, проявив больше честолюбия, чем ума, поскакал
исполнять приказ и в двадцати шагах оставил своего коня и себя самого
мертвыми на поле чести.
Вернуть Брэйла было невозможно, лошадь легко несла его вперед,
параллельно линии противника и меньше чем в двухстах ярдах от нее. Зрелище
было замечательное! Шляпу снесло у него с головы ветром или выстрелом, и его
длинные светлые волосы поднимались и опускались в такт движению коня. Он
сидел в седле выпрямившись, небрежно держа поводья левой рукой, в то время
как правая свободно висела. То, как он поворачивал голову то в одну, то в
другую сторону, позволяя нам мельком увидеть его красивый профиль,
доказывало, что интерес, проявляемый им ко всему происходящему, был
естественный, без тени аффектации.
Зрелище было в высшей степени драматическое, но никоим образом не
театральное. Десяток за десятком, их винтовки злобно плевали в него, как
только он попадал в их поле действия, и было ясно видно и слышно, как наша
часть, залегшая в лесу, открыла ответный огонь. Уже не считаясь ни с
опасностью, ни с приказами, наши повскакали на ноги и, высыпав из-под
прикрытий, не скупясь, палили по сверкающему гребню неприятельской позиции,
которая в ответ поливала их незащищенные группы убийственным огнем. С обеих
сторон в бой вступила артиллерия, прорезая треск винтовочной пальбы глухими,
сотрясающими землю взрывами и раздирая воздух тучами визжащей картечи,
которая со стороны противника разбивала в щепы деревья, пятная их кровью, а
с нашей - скрывала дым неприятельского огня столбами и облаками пыли с их
брустверов.
На минуту мое внимание отвлекла общая картина битвы, но теперь, бросив
взгляд в просвет между двумя тучами порохового дыма, я увидел Брэйла -
виновника всей этой бойни. Невидимый теперь ни с той, ни с другой стороны,
приговоренный к смерти и друзьями и недругами, он стоял на пронизанном
выстрелами поле неподвижно, лицом к противнику. Неподалеку от него лежал его
конь. Я сразу понял, что его остановило.
Как военный топограф, я в то утро произвел беглый осмотр местности и
теперь вспомнил, что там проходит глубокий и извилистый овраг, рассекающий
поле посредине под прямым углом к
позиции противника. Оттуда, где мы стояли сейчас, этого оврага не было
видно, и Брэйл, судя по всему, не знал о его существовании. Перейти его было
явно невозможно. Его выступающие углы послужили бы Брэйлу надежным укрытием,
если бы он решил удовлетвориться уже совершившимся чудом и спрыгнуть вниз.
Вперед он идти не мог, поворачивать обратно не хотел; он стоял и ждал
смерти. Она недолго заставила себя ждать.
По какому-то таинственному совпадению, стрельба прекратилась почти
мгновенно после того, как он упал, - одиночные выстрелы, казалось, скорее,
подчеркивали, чем нарушали тишину. Словно обе стороны внезапно раскаялись в
своем бессмысленном преступлении. Сержант с белым флагом, а за ним четверо
наших санитаров беспрепятственно вышли в поле и направились прямо к телу
Брэйла. Несколько офицеров и солдат южной армии вышли им навстречу и,
обнажив головы, помогли им положить на носилки их священную ношу. Когда
носилки двинулись к нам, мы услышали за неприятельскими укреплениями звуки
флейт и заглушенный барабанный бой - траурный марш. Великодушный противник
воздавал почести павшему герою.
Среди вещей, принадлежавших убитому, был потертый сафьяновый бумажник.
Когда по распоряжению генерала имущество нашего друга было поделено между
нами на память, этот бумажник достался мне.
Через год после окончания войны, по пути в Калифорнию, я открыл его и от
нечего делать стал просматривать. Из незамеченного мною раньше отделения
выпало письмо без конверта и без адреса. Почерк был женский, и письмо
начиналось ласковым обращением, но имени не было.
В верхнем углу значилось: "Сан-Франциско, Калифорния, июля 9, 1862".
Подпись была "Дорогая" в кавычках. В тексте упоминалось и полное имя
писавшей - Мэриен Менденхолл.
Стиль письма свидетельствовал об утонченности и хорошем воспитании, но
это было обыкновенное любовное письмо, если может любовное письмо быть
обыкновенным. В нем было мало интересного, но кое-что все же нашлось. Вот
что я прочел:
"Мистер Уинтерс, которому я никогда этого не прощу, рассказывал, что во
время какого-то сражения в Виргинии, в котором он был ранен, видели, как вы
прятались за деревом. Я думаю, что он хотел повредить вам в моих глазах, он
знает, что так оно и было бы, если бы я поверила его рассказу. Я вынесла бы
известие о смерти моего героя, но не о его трусости".
Вот слова, которые в тот солнечный день, в далеком краю, стоили жизни
десяткам людей. А еще говорят, что женщина - слабое создание!
Однажды вечером я заехал к мисс Менденхолл, желая вернуть ей это письмо.
Я думал также рассказать ей, что она сделала, - но не говорить, что это
сделала она. Я был принят в прекрасном особняке на Ринкон-хилле. Она была
красива, хорошо воспитана, - словом, очаровательна.
- Вы знали лейтенанта Германа Брэйла, - сказал я без всяких предисловий.
- Вам, конечно, известно, что он пал в бою. Среди его вещей было ваше письмо
к нему. Я пришел, чтобы вернуть его вам.
Она машинально взяла письмо, пробежала его глазами, слегка покраснев,
потом взглянула на меня с улыбкой и сказала:
- Очень вам благодарна, хотя, право же, не стоило трудиться. - Вдруг она
вздрогнула и изменилась в лице. - Это пятно, - сказала она, - это... это же
не...
- Сударыня, - сказал я, - простите меня, но это кровь самого верного и
храброго сердца, какое когда-либо билось.
Она поспешно бросила письмо в пылающий камин.
- Брр! Совершенно не переношу вида крови, - сказала она. - Как он погиб?
Я невольно вскочил, чтобы спасти этот клочок бумаги, священный даже для
меня, и теперь стоял за ее стулом. Задавая этот вопрос, она повернула ко мне
слегка запрокинутое лицо. Отсвет горящего письма отразился в ее глазах,
бросил ей на щеку блик такой же алый, как то пятно на странице. Я в жизни не
видел ничего прекраснее этого отвратительного создания.
- Его ужалила змея, - ответил я ей.
ОФИЦЕР ИЗ ОБИДЧИВЫХ
1. О функциях вежливости
- Капитан Рэнсом, вам не полагается знать ни-че-го. Ваше дело - исполнять
мой приказ, и разрешите, я его повторю. Если вы заметите какое бы то ни было
передвижение войск впереди вашей батареи, открывайте огонь, а если вас
атакуют, удерживайте эту позицию как можно дольше. Вы меня поняли, сэр?
- Вполне. Лейтенант Прайс, - это относилось к одному из офицеров батареи,
который только что подъехал к ним верхом и слышал слова генерала, - смысл
приказа вам ясен, не правда ли?
- Совершенно ясен.
Лейтенант проехал дальше на свое место. С минуту генерал Камерон и
командир батареи сидели в седлах, молча глядя друг на друга. Говорить было
больше нечего; по-видимому, и так было сказано слишком много. Затем генерал
кивнул и тронул коня. Артиллерист взял под козырек медленно, серьезно и до
крайности церемонно. Человек, знакомый с тонкостями военного этикета,
усмотрел бы в его манере свидетельство того, что он помнит о полученном
выговоре. Одна из важнейших функций вежливости - это выражать обиду.
Генерал подъехал к своим адъютантам и ординарцам, поджидавшим его в
некотором отдалении, вся кавалькада двинулась вправо и скрылась в тумане.
Капитан Рэнсом остался один, безмолвный, неподвижный, как конная статуя.
Серый туман, сгущавшийся с каждой минутой, сомкнулся над ним, как некий
зримый рок.
2. При каких обстоятельствах людям не улыбается быть убитыми
Накануне бои шли беспорядочно и никаких серьезных результатов не дали.
Там, где происходили стычки, дым от выстрелов синими полотнищами висел в
ветвях деревьев, пока его не рассеивал дождь. В размякшей земле колеса
орудий и зарядных ящиков прорезали глубокие, неровные колеи, и каждому
движению пехоты, казалось, мешала грязь, налипавшая на ноги солдат, когда
они, в промокшей одежде, кое-как прикрыв плащами винтовки, ломаными рядами
брели во всех направлениях по мокрому лесу и залитым водою полям. Конные
офицеры, выглядывая из-под капюшонов своих резиновых пончо, блестевших
словно черные доспехи, поодиночке или группами пробирались среди солдат без
всякой видимой цели и не вызывая интереса ни у кого, кроме как друг у друга.
Там и тут лежали убитые, к их мундирам комьями пристала земля, лица были
накрыты одеялами или желтели под дождем, как глина, и вид их, в довершение к
прочим унылым деталям пейзажа, придавал общему подавленному настроению
оттенок особенно удручающий. Отталкивающее зрелище являли собой эти трупы,
отнюдь не героическое, и доблестный их пример никого не способен был
вдохновить. Да, они пали на поле чести, но поле чести было такое мокрое! Это
сильно меняет дело.
Серьезный бой, которого все ожидали, не состоялся, так как выигрыши,
которых в мелких стычках добивалась то одна, то другая сторона, были слишком
незначительны и развить успех не представлялось возможным. Вялые атаки
вызывали хмурый отпор, ни разу не вылившийся в контратаку. Приказам
следовали механически, хоть и точно; люди исполняли свой долг, но не более
того.
- Солдаты сегодня трусят, - сказал генерал Камерон, бригадный командир
федеральной армии, своему адъютанту.
- Солдаты мерзнут, - отвечал офицер, к которому он обратился, - и... да,
им не улыбается такая вот перспектива.
Он указал на один из трупов, лежавших в неглубокой желтой луже, на его
лицо и мундир, забрызганные грязью из-под колес и копыт.
Оружие, как и люди, казалось, не прочь было уклониться от исполнения
долга. Винтовки стрекотали нехотя и как-то бессмысленно. Стрекотание их
ничего не означало и почти не вызывало интереса на спокойных участках линии
огня и у ожидающих своей очереди резервов. Даже на небольшом расстоянии
орудийные выстрелы раздавались слабо и глухо; им недоставало остроты и
звучности. Словно стреляли холостыми зарядами. И так этот напрасный день
печально миновал, а затем беспокойную ночь сменил новый день, исполненный
тревоги.
У каждой армии есть свое лицо. Помимо мыслей и чувств отдельных
составляющих ее людей, она мыслит и чувствует как единое целое. И это общее
большое сознание мудро своей особой мудростью, которая больше суммы всего
того, из чего она состоит. В то унылое утро эта тяжелая, косная громада,
ощупью продвигавшаяся на дне белого моря тумана, среди деревьев, подобных
водорослям, смутно сознавала, что где-то что-то неладно; что перегруппировки
целого дня привели к неправильному расположению ее составных частей, к
слепому распылению сил. Солдаты чуяли опасность и говорили между собой о тех
тактических ошибках, какие они, при их скудном военном словаре,
умели назвать. Офицеры сходились кучками и в более ученых выражениях
рассуждали о том, чего опасались не менее смутно. Бригадные и дивизионные
командиры тревожно следили за постами связи справа и слева от своих частей,
рассылали штабных офицеров собирать сведения, неслышно и осторожно
продвигали стрелковые цепи вперед, в предательское пространство между
ведомым и неведомым. В некоторых пунктах передовой линии рядовые, видимо, по
собственному почину, возводили укрепления из тех, какие возможно соорудить
без молчаливого з
...Закладка в соц.сетях
