Жанр: Драма
Ловкач и хиппоза
...й поток почти что
кипятка. Я завизжала, как оглашенная, мигом забившись в дальний
угол ванны.
- Саша! Саша! - вопила я.
Ловкач ворвался в ванную, благо крючка изнутри на двери у него в
ванной не было. На лице у него был написан испуг. На то, что я
голышом стояла в облаках пара, он даже внимания не обратил.
Впрочем, мне тоже было не до церемоний.
- Нет, ты меня точно хочешь прикончить! Живьем сварить! - в
панике орала я. - У тебя тут один кипяток идет!
Он склонился над ванной и, отвернув лицо от хлещущей из душа
горяченной воды, с усилием начал вертеть краны. Я присела на
противоположный край ванны, наблюдая за его манипуляциями.
Наконец он кое-как отрегулировал воду. Только теперь в душе стал
слабый напор. Он что-то хотел сказать, посмотрел на меня и тут же
отвел глаза. Он смутился, матерый Ловкачище! Но самое
удивительное, что я тоже почувствовала себя не в своей тарелке. Я
сдернула с крючка полотенце и закуталась в него.
Он вытер руки и виновато пояснил:
- Смеситель барахлит. Надо как-нибудь нашего сантехника
вызвать...
Какого, к чертовой матери, сантехника, если мы собираемся
сегодня же удариться в бега? Он, кажется, слегка подзабыл про
ситуацию. Но вместо этого я ему сказала другое:
- Ты как мой папуля - такой же безрукий.
- Я тебе дам - безрукий, - весьма фривольно хлопнул он меня по
попке. - Вылезай, дочка.
- Силушек нетути...
- Вылезай, вылезай.
Я старательно изобразила на лице полный упадок сил. Он не
долго думал. Облапил меня, как медведь-гризли, и без видимых
усилий подхватил на руки. Отнес в комнату и опустил на уже
застеленный диван. Вот так-то. Мне это пришлось весьма по вкусу. А
какой, спрашивается, женщине не понравится, если ее будут носить
на руках?..
Он дал мне свою неглаженную, но чистую рубашку. Пока я в нее
влезала, приволок с кухни большую кружку чая и початую упаковку
коронетовского черничного рулета. Погасил верхний свет, оставив
только ночничок над диваном и деликатно удалился в ванную. Я
забралась под одеяло и впилась зубами в рулет. Кстати,
раскладушку он тоже поставил и застелил. У настоящих Ловкачей
слово не расходится с делом.
Вернулся он минут через пятнадцать. В свежей футболке и
спортивных трикотажных штанах. Мокрые светлые волосы на голове
веером торчали в разные стороны. Так он еще больше походил на
мальчишку. Присел на краешек дивана и предложил мне сигарету.
Мы дружно задымили.
- Слушай, дочка, а тебе не кажется, что пришла пора заканчивать
одиссею? - неожиданно спросил он.
- Ты о чем это?
- О людях, которые могут профессионально заняться твоей
проблемой. О том, что надо сегодня же обратиться на Лубянку, а не
заниматься самодеятельностью.
Я молча полезла из-под одеяла.
- Ты чего? - остановил он меня.
Глядя мимо него, я с расстановкой сказала:
- Я могу уйти прямо сейчас. Не дожидаясь утра.
Он силой заставил меня снова вернуться в постель.
- Никуда ты отсюда сейчас не пойдешь.
- А что тогда ты ко мне пристаешь?
- А ты решила провести жизнь в подполье?
- От кого я это слышу?! От знатного передовика труда? От материгероини?
Все ваше поколение одинаковое - говорите одно, а делаете
другое. Только и разницы, что одни открыто заколачивают бабки на
нефти, а ты гоняешь набитые контрабандным золотом машины на
юг! И к тому же хочешь его украсть. Да, да, украсть, не мотай
головой. И все вы такие правильные на словах, ну, просто спасу нет!
У меня, по крайней мере, все честно. Я хоть не скрываю, что
веселюсь за счет предков. Но мы не такие, как вы, понимаешь? Мы -
дру-ги-е! И наше будущее будет другим, не таким поганым, как ваше
настоящее. Потому что мы его изменим.
Кажется, он жутко развеселился от моего пламенного спича.
- Ой-ой-ой, какие мы отчаянные радикалы, - сказал он. -
Генерация "Пи"! Которые тут временные, слазь! Это только кажется,
что до тебя никто ничего не пытался изменить. Что ты первая до
этого додумалась. Я ведь тоже все это проходил... В свое время. И
хиппарство, и дурцу мы подкуривали прямо в институте, на
лестничных площадках. И сейшены бывали будь здоров. Ну, нынче
по-вашему - тусовки.
- По-нашему, - хмыкнула я. - Сам в бега собираешься удариться, а
меня воспитываешь... Песталоцци хренов.
- Да не воспитываю я тебя. Рассказываю. Все было. А потом, в
один прекрасный день этот веселый бунт одиночек кончился. Как-то
сам по себе.
- Почему кончился-то? - спросила я.
- Ну... Одни поняли, что ни черта не изменишь в этой стране
солнечных идиотов и унесли ноги подальше. Это неважно, что
теперь она называется Россия, а не Советский Союз. Совок, он и в
Африке совок. Другие просто сломались, или спились, третьи
ударились в деланье денег. Иных уж нет, а те далече. Короче: все
разбрелись и стали просто су-ще-ство-вать. И я, честно говоря, тоже.
Он раздавил окурок в пепельнице.
- В общем, это оказался не выход, - добавил он.
- А где ж выход, Саша?
Он пожал плечами.
- А я откуда знаю? Может быть, выход в том, чтобы вовремя
остановиться и подумать. Остановиться, но не опаздывать. И снова
начинать, пока не ушло твое время.
Я хорошо понимала, что сейчас он говорит не о моих бедах, а о
своих. Все мои приключения последних дней отодвинулись куда-то, и
мне было на них наплевать: сейчас я слушала его. Он говорил о том,
что у него давно наболело в душе, но чего он, наверное, до сих пор
не мог никому высказать. С первой минуты нашего знакомства он не
показался мне человеком с открытым характером, и явно был
(достаточно было посмотреть на его квартиру, ежу понятно, что
женская рука давно ее не касалась) одинок. Да-да, одинок, несмотря
на всю свою мужественность и силу. Но сознаваться в этом он не
хотел. Или не мог. Но все равно я была бесконечно признательна
ему, что он именно мне все выкладывает. Он мне доверился, мне,
двадцатилетней девчонке. Мне стало его бесконечно жалко, просто
сердце сжалось, я задыхалась от охватившей меня нежности. Я
посмотрела на него, сидящего возле меня в полумраке комнаты.
Такой широкоплечий и взрослый, надежный, но в тоже время и какойто
угловатый, как подросток-переросток. Прозрачная резкая тень падала
ему на лицо, делила его по вертикали пополам, отчего оно
выглядело еще более спокойным и печальным, как у клоуна,
завершившего свое выступление, но еще не снявшего грим.
- Ладно. Поговорили, и хватит. Утром все окончательно решим.
Он начал было вставать.
- Подожди, - я удержала его за рукав.
Я приподнялась, стремительно обняла его и прижалась губами к
его губам, утешая его и сочувствуя его невысказанной тоске. Он
медленно поднял руки и очень осторожно прижал меня к себе. Я
грудью почувствовала, как у него стучит сердце: глухо, сильно,
ритмично, по-мужски. Только что мы оба были страшно одиноки в
этом предрассветном безвременьи, когда, если нечаянно
проснешься в одиночестве, в голову обязательно приходят
печальные смутные мысли, от которых хочется беспричинно плакать,
зарывшись носом в подушку: но теперь, вдвоем, я знала, что он меня
хочет, и я его нестерпимо хотела. Это не было животной,
нерассуждающей страстью, сначала наши души потянулись друг к
другу, а потом уже и наши тела. Я увлекла его за собой вниз, он без
колебаний уступил моему движению, мы легли на бок, не прекращая
поцелуя; я уже стала задыхаться, так долог и сладок он был. Я
вывернулась из полурасстегнутой рубашки и стянула с него
футболку. Он протянул руку, выключил ночничок и уже в темноте,
которую рассеивал только слабый свет фонарей, падающий в щель
между шторами, он освободился от остальной одежды и
окончательно прижал меня к своему обнаженному телу. Я
поразилась, какая нежная, словно у девушки, была у него кожа -
нежная, тонкая и горячая: под ней перекатывались каменные
мускулы, у него не было ни грамма жира, и я поняла, что до этой
поры я жила напрасно, - у меня еще никогда не было такого
мужчины, - такого взрослого, но с телом двадцатилетнего поджарого
мальчишки. Он продолжал меня целовать и ласкать со все
нарастающей страстью, в которой чувствовалась мощная сила, и я
окунулась в безвременье любви, отдалась его ласкам, чувствуя, как
сладкая истома охватывает все мое тело, от макушки до кончиков
пальцев на ногах, как я растекаюсь в его объятиях, таю, словно воск
и тогда, не в силах больше сдержаться, я обхватила его крепкий торс
ногами и остро почувствовала, как он до конца вошел в меня. Мы не
искали удобных для нас обоих ритмов, все получалось само собой,
так, словно мы с незапамятных времен были любовниками, словно
мы всю жизнь были вместе, всю жизнь, всю, всю, всю, - и кончили мы
тоже вместе, со стонами и криками радостного узнавания.
Может быть, я ошибаюсь, но так у меня с мужчинами еще никогда
не было: я имею в виду не секс, да это и не был секс в животном
смысле этого слова, я имею в виду полное, до самозабвения,
слияние. И душ, и тел.
Впрочем, с ним так и должно было быть, я знала это всегда.
Он не выпустил меня из своих объятий. Я лежала у него на руке,
вдыхая его запах. Постепенно дыхание мое успокаивалось, и я
почувствовала, как меня начинают уносить плавные накаты сна. Он
не спал, я знала; он неподвижно лежал рядом со мной, ровно
дышал, от его большого тела ко мне волнами шло успокоительное
тепло, и я сквозь близкий сон не могла понять - как же раньше я
жила без него, такого близкого, надежного и родного.
Он что-то прошептал мне на ухо.
- Что ты сказал? - пробормотала я, не открывая глаз.
Знаете, что он сказал мне тогда, в утренней ласковой тишине? А
вот что:
- Ночь нежна, - сказал он.
- Да, любимый, - откликнулась я и уснула.
Я услышала противный писк будильника в его наручных часах. Но
я не в силах была открыть глаза. Почувствовала, как он
зашевелился. Потом моей щеки коснулись его губы, и он горячо
выдохнул:
- Спи.
Я снова провалилась в сон, а в следующий раз проснулась оттого,
что он тормошил меня за плечо.
- Что опять случилось? - прошептала я, не открывая глаз.
- Открой глаза, я хочу тебе кое-что сказать.
- А сколько времени?
- Четверть десятого. Ну, проснись же.
Я еле-еле смогла разлепить налитые свинцом (золотом?) веки. Он
стоял у дивана, уже полностью одетый, в своей неизменной
пилотской куртке.
- Лена, мне надо ненадолго уйти. А ты вот что - на телефонные
звонки не отвечай ни в коем случае. Если мне понадобится
позвонить, то я это сделаю с прозвонкой: два звонка - и сразу отбой.
И потом снова. Потом еще раз. Вот только тогда, на третий раз, и
снимай трубку. Ты меня поняла? Поняла?
- Конечно, - с трудом выговорила я. - Мы в школе с мальчишками
так же созванивались. Ты спал?
- Да, - ответил он, но я знала, что он соврал. Не спал он ни
минуты, я слышала сквозь сон. - Ты что, поехал бандюгам золото
отдавать?
- Нет, - улыбнулся он. - Я его здесь оставил. Я по другим делам
поехал.
- Врешь ты все, Ловкач, - сказала я, снова закрывая глаза.
- Не вру. Оно на кухне, на окне, под газетами.
- Ну, ладно, верю, верю. Пока, - сказала я. - Возвращайся скорей.
- Я на всякий случай тут тебе запасные ключи оставляю.
Возле моей головы что-то звякнуло.
- Зачем? - пробормотала я.
- На всякий случай. У меня один замок изнутри только ключом
открывается.
Он поцеловал меня. Потом я услышала, как защелкали
пресловутые замки и чуть слышно хлопнула входная дверь. И я
снова с головой нырнула под теплое одеяло.
Но вместе с его уходом ушел и сон. Я еще поворочалась, поворочалась
и поняла, что мое пробуждение неизбежно, как восход
сонца. Делать было нечего, и я, потирая глаза кулаками, встала и
поплелась в ванную. Там меня ждал сюрприз. Моя футболка и
джинсы, тщательно выстиранные, висели на батарее рядом с
гольфами и трусиками. Тут же стояли мои вымытые кроссовки и на
них лежали тщательно вычищенные стельки. К тому же в кроссовки
он напихал старых газет, чтобы они поскорее высохли.
Я была потрясена и тронута до глубины души, если не сказать
больше. Чтобы мужик так ухаживал за барышней, с которой знаком
всего двое суток и разок переспал? А что же тогда будет дальше,
мадемуазель Романова?..
Я приняла душ, потом натянула джинсы. Футболку я не стала
надевать, осталась в его рубашке - она сохраняла его запах, потому
что всю нашу короткую совместную ночь пролежала где-то под его
телом. Я прошла на кухню. За окном снова шел дождь. Я быстро
вскипятила воду в чайнике. Попила чаю и доела вчерашний рулет.
Кстати, я проверила: действительно, на широченном кухонном
подоконнике среди пустых банок и бутылок стопкой лежали
пожелтевшие газеты, переложенные какими-то пыльными сушеными
травами. А под газетами я обнаружила четыре деревянных ящичка с
золотыми слитками, так же прикрытые травами: сразу и не заметишь.
В ящичках мирно покоились все шестнадцать брусочков. Если не
поднять газеты и травы - ни в жизнь не догадаешься, что здесь лежит
минимум четыреста пятьдесят тысяч гринов. Верный принцип -
прятать лист в лесу.
Я вынула один слиток из верхнего ящичка и покачала на ладони.
Здорово. У меня возникла одна интересная мысль, еще не
оформившаяся окончательно. И я стала эту мысль активно думать. А
думаю я активно только тогда, когда занимаюсь не менее активным
делом. Лучше всего физическим трудом, который не мешает
размышлять.
Поэтому я взялась за уборку. Это, конечно, был чистой воды
идиотизм - с минуты на минуту Саша должен был вернуться, и мы бы
все равно отсюда уехали. Но я должна была хоть как-то отплатить
ему заботой за заботу.
Я убрала постельное белье, на коленях залезла на диван и стала
стирать с полок пыль. Подравнивала запихнутые кое-как книги.
Мурлыкала себе под нос какую-то мелодию и напряженно думала.
На нижней полке на стоящих книгах я обнаружила толстую пачку
разноформатных фотографий. Поколебавшись недолго, я их
вытащила с полки. Конечно, это было не очень вежливо, но ведь мы
теперь были не чужие - так я себя успокоила. И, отложив тряпку, потурецки
уселась на диване. Быстро проглядела снимки. А потом
принялась раскладывать их по дивану, как пасьянс. Некоторые
фотографии были любительские, некоторые, кажется,
профессиональные; на каких-то я сразу узнавала Сашу, на каких-то -
с большим трудом. Кое-где - просто догадывалась, что это он.
Несколько снимков я поменяла местами. Посмотрела на
разложенные фотографии.
Маленький мальчик в белом костюмчике с бантом испуганно
смотрит в объектив, сидя между женщиной и мужчиной, и все они
улыбаются. Тот же мальчик, но уже в школьной форме. Стоит,
держит в одной руке большой букет цветов, а в другой - портфель.
Палатка. Возле нее подростки. Дымится костерок. А на переднем
плане смеется мальчишка лет тринадцати-четырнадцати. Высоко
поднял кукан с огромной щукой. Тоже он, Саша. Уже вполне
узнаваем.
На следующей фотографии трое юношей, все в одинаковых вытертых
джинсах и джинсовых куртках, сидят на ступенях лестницы
возле МГУ. У всех - волосы до плеч, улыбки, а Саша - везде в
центре. Каждый поднял руку с растопыренными в форме буквы "V"
пальцами: Victory. Победа.
В это время раздался телефонный звонок. Я замерла с
фотографией в руке. Один звонок. Второй. Третий...
Телефон продолжал звонить.
Я скривилась и показала телефонному аппарату кукиш. Кукиш,
правда, получился не очень качественный, потому что в пальцах
правой руки я держала очередной снимок. Телефон понадрывалсяпонадрывался
и замолчал. Выдохся.
Я положила рядком сразу несколько снимков, на которых Саша
был в армейской форме, кажется, воздушного десантника:
комбинезон, лихо заломленный берет, автомат в руках, брови грозно
сдвинуты. Но мальчишеская улыбка кое-где все равно лезет. И тут
же я разложила много других снимков. Я никогда там не была, но
сразу же догадалась, где эти снимки были сделаны. Афганистан.
Содаты, горы, танки, пыль, камни... Горящий бензовоз. Саша,
сидящий на валуне. В бронежилете, автомат на коленях и голова
перевязана. Вот так-то, милая, а он ни словом об этом не обмолвился.
А почему, собственно говоря, он должен был тебе об этом
рассказывать?..
Потом было три фотографии, на которых Саша был в черном
свадебном костюме. Волосы покороче, чем раньше, до армии.
Невеста в фате. Мне показалось, что она чем-то неуловимо напоминает
меня. Может быть, улыбкой? Я посмотрела на себя в
небольшое круглое зеркало, висевшее на стене над диваном. Точно,
улыбкой. Но у меня лучше.
Еще один, совсем мутный снимок. Какая-то вечеринка, стол,
уставленный бутылками, смазанные мужские лица, Сашу среди них
почти не разобрать. Четко видны только бутылки на столе, гриф гитары
и чья-то склоненная косматая голова. А последний по времени
снимок был для паспорта. Маленький, три на четыре, кажется. И
Саша на нем не улыбался. Хмуро глядел исподлобья. Мой бедный,
бедный Ловкач. Некому о тебе было заботиться. До меня.
Я долго-долго смотрела на фотографии. Теперь я окончательно
решила сделать то, что и хотела. Это я по поводу той моей мысли,
которую я наконец окончательно и очень активно додумала. Я
повернулась к телефону. Взяла трубку и набрала номер.
Трубку на том конце сняли и донеслось слабое-слабое "алло". Я
сказала:
- Валентина, это я.
Хиппоза немедленно заорала и сразу стало хорошо слышно:
- Миц-Миц, ты?! Ты откуда?
- Из Москвы, я уже вернулась.
- Живая?!
- Да живая я, живая. Ничего со мной не случилось. Я тебе потом
все расскажу. А сейчас пообещай, что ты для меня кое-что срочно
сделаешь.
- Что? - в ее голосе зазвучало любопытство.
- Обещай.
- А вдруг ты меня типа под поезд попросишь броситься? - вполне
серьезно спросила Хиппоза.
- То же мне, Анна Каренина, - фыркнула я. - Ты мне нужна живая.
Даже очень. Обещай.
- Ну, обещаю, обещаю, хрен с тобой, - выпалила Хиппоза. -
Говори, Миц-Миц.
И я быстро рассказала ей, что именно она должна сделать.
Хиппоза не опоздала, прикатила ровно через пятнадцать минут на
Пуппи-Хруппином драндулете. И привезла то, что я просила. Мы с
ней на скоро переговорили (причем она со всякими колоритными
подробностями быстро рассказала, как еще в день моего отъезда в
Сочи отвезла мое послание на Лубянку), и я ее выпроводила. Потом
мушкой закончила то дело, которое задумала. Все было выполнено
по высшему классу - я сама удивилась, как все удачно получилось.
Никто ничего бы и не понял, кроме меня. Ну, и может быть, Хиппозы.
Я принялась укладывать свой рюкзачок.
Тут в дверь опять позвонили. Ну, конечно! Я увидела на кресле
Хиппозин старинный зонтик. Вот ведь Маша-растеряша, вечно все
забывает. Звонок звонил, не переставая. Я пошла в прихожую.
- Да подожди ты, сейчас открою, - заорала я через дверь, возясь с
замками.
Я рванула на себя дверь и остолбенела.
Передо мной на лестничной площадке стояли трое молодых
мужчин весьма интеллигентного вида. Они тоже смотрели на меня с
немалым удивлением.
- Здрассьте... - растеряно вымолвила я.
- Здравствуйте, - вежливо улыбнулся стоящий впереди
светловолосый мужчина лет тридцати с небольшим. На нем был
элегантный серый плащ. Руки он держал в карманах, и это меня отчасти
успокоило: никаких стилетов, дубинок и прочего не было видно.
Мужчина спросил: - А Саша дома?
- Не-ет...
- Странно... Он ведь мне звонил, просил приехать. А где он?
- снова спросил светловолосый мужчина.
Кто они такие? И что им надо? Вроде как на бандюг, о которых
рассказывал Саша, не похожи. Но в то же время Саша не
предупреждал меня о чьем-либо приходе. Или я забыла в своем
сонном состоянии? Все равно, лучше держать язык за зубами. Я
лихорадочно думала, что бы им такое соврать, поправдивей,
естественно.
- Э-ээ... А он на работе. Еще рано утром ушел. А вы...
- Вот как? На работе? - мягко перебил меня мужчина. - А вы кто
ему будете?
- Я? А я его дочка. От первого брака, - не долго думая, ляпнула я.
- Я из Петербурга сегодня приехала. А вы...
- Дочка? Да это просто замечательно! - почему-то очень
обрадовался светловолосый. - Вы разрешите, мы от вас по телефону
позвоним? Мы буквально на минуту. Дочка - это просто чудесно! Тем
более такая. А как вас зовут?
И, не дожидаясь ответа, он мимо меня прошел в квартиру. За ним
- и второй мужчина. Я даже рта не успела открыть, как они
захлопнули за собой дверь.
Глава 12. И НА СТАРУХУ БЫВАЕТ ПРОРУХА.
Я просчитался.
"Джип" я припарковал на соседней улице, не доезжая до банка
полквартала. Я проверялся всю дорогу и прежде, чем пойти в банк,
тоже незаметно внимательно осмотрелся. "Хвоста" я за собой не
заметил. Но дело не в этом, а в том, что все операции с личными
вкладами они в нечетные дни начинали только с десяти тридцати.
Я же приехал без пяти десять.
Я занял очередь третьим, следом за милой болтливой старушкой
с тяжелыми серебряными серьгами в ушах. И, оставив ее сидеть в
холле банка, вышел на улицу покурить. Отошел в сторону, чтобы не
светиться лишний раз. Спрятался от дождя под козырьком соседнего
дома и закурил. Снова прокрутил в голове свой план. Вроде бы,
тьфу-тьфу, я все предусмотрел. Хотя уже есть небольшой прокол со
временем открытия банка.
Я так рассчитал, что у меня в запасе будет, начиная с
сегодняшнего утра, фора по крайней мере часов в двенадцать.
"БМВ" я действительно поставил на стоянку. Но не в том месте, где
было условлено, а в другом. На платной автостоянке на другом
конце Сочи.
Я предполагал, что когда антоновы ребятишки напрасно прождут
меня и "БМВ" на стоянке возле "Жемчужины" и доложатся об этом
хозяину, Антон немедленно забьет тревогу. По логике, он будет
крутить три варианта.
Первый: я смылся вместе с машиной. Это маловероятно - в
документах значится фамилия Балабухи, любой гаишник может меня
остановить в любой момент, фамилия в городе известная, про арест
все уже наверняка знают - и мне конец.
Второй: я бросил машину и исчез в неизвестном направлении.
Третий: меня арестовали и машина уже в милиции.
Для Антона главное - золото. Поэтому он начнет в первую
очередь отрабатывать второй и третий варианты. Он поставит на
уши всех своих дружков в Сочи, и они тут же выяснят, что в милиции
меня нет. А потом обязательно разыщут машину. Рано или поздно.
Скорее всего, уже сегодня к вечеру. И обнаружат, что посылочка-то -
тю-тю. Конечно, Антон тут же пошлет своих людей ко мне домой и в
мой банк. И, естественно, не обнаружит ни меня, ни денег. И вот
тогда на меня начнется уже серьезная охота. Но к тому времени я
буду далеко.
Мне не составляло особого труда после первых же слов лениного
рассказа понять, что мой Антон и ее дон Антонио - одно и то же лицо.
Но я не предполагал, что Антон в своих делах может зайти так
далеко - торговля кокаином, связи с колумбийской, судя по всему,
наркомафией, убийства, мгновенная и жестокая ликвидация
свидетелей и так далее. Конечно же, только сумасшедший мог
начать тягаться с этой хорошо организованной машиной. Я не
сумасшедший. Но я уверен: Антон даже не догадывался, что теперь
я так много знаю. От Лены. Он не мог даже предположить, что
судьба-злодейка могла нас свести.
А дальше, в ближайшие три-четыре дня я рассчитывал попросту
исчезнуть из страны. Разумеется, предварительно уехав из Москвы и
превратив хотя бы часть золота в доллары, которые, в свою очередь,
я тут же собирался перевести за рубеж в надежный банк. У меня
существовали свои отработанные каналы, о которых кроме меня, не
знала ни одна живая душа. И для продажи золота, и для перевода
денег. Фронтовое братство - это действительно братство, сколько бы
его не обсирали досужие писаки-демократы.
В общем, по всем моим расчетам, я опережал Антона по крайней
мере на темп.
Более того, я точно знал, как и что сделать, чтобы мой бывший
сокурсник либо сел, либо сбежал из России, бросив все. У меня все
же есть друзья. Немного, но есть. Проверенные в ситуациях, по
сравнению с которыми все эти мафиозные разборки - говно на
палочке.
Я прикурил очередную сигарету, прикрывая огонек "зиппо" от
сильного ветра.
И меня совершенно не мучала совесть по поводу того, что скоро я
смогу - тьфу-тьфу! - увести у Антона почти полмиллиона долларов.
Конечно, можно и так сказать - вор у вора дубинку украл. Но, судя по
последнему грузу, который я, как последний мудак, ни о чем не
догадываясь, вез в Сочи, я столько всего уже перевозил и столько
раз по милости Антона мог загреметь за решетку лет эдак на десять,
а то и пятнадцать, что он мне еще и задолжал. Кто гарантирует, что с
таким же успехом я не переправлял для него килограммчика по дватри
героина или кокаина при каждой поездке? А если вспомнить, что
он сделал с Катериной и Владиком, и что хотел сделать с Леной, то
рассуждать на эту тему и вовсе бессмысленно.
В моих расчетах было только одно слабое место. Лена. Я не знал,
согласится ли она уехать со мной - сначала в Питер, а потом в
Швецию? Согласится ли бросить здесь все?
Этого я не знал. Но и загадывать заранее не хотел.
Каким образом я ее немедленно вытащу из России - я знал. Опять
же есть у меня в Москве один надежный вариант. Встанет мне это
где-то тысяч в десять долларов. Но именно для этого я и приехал в
банк, иначе обошел бы его за версту. Не подох бы с голоду без этих
денег.
Я мысленно выругался: сраный капитализм, при коммуняках я бы
держал деньги под половицей. В случае чего вытащил бы, и вся
недолга. Нет, твою мать, - банки, проценты, депозиты и прочая
чертовщина. И почему я не перекинул все деньги, например, на
"Визу", идиот? Видно, возраст дает себя знать - мое поколение
насмерть привыкло к наличным деньгам и подсознательно не
доверяет пластмассовому прямоугольничку кредитной карточки.
Отдельная тема для исследования.
Ладно, знать бы прикуп - ездить в Сочи.
Не очень веселый получился каламбур. Я посмотрел на часы:
время. Выкинул окурок в урну и пошел в банк.
Моя очередь подошла достаточно скоро.
Молоденькая симпатичная барышня с модной стрижкой взяла у
меня книжку и квиток, на котором была указана сумма, которую я
хотел снять. Тоненькие бровки у нее удивленно поползли вверх:
- Вы закрываете свой счет и снимаете все деньги, господин
Ловкачев?
- Да, все, все, - раздраженно подтвердил я, придвигаясь поближе
к окошку.
- Но у вас срочный безотзывный вклад. Вам потеряете при этом...
- Я знаю. Это неважно. Мне срочно нужны деньги, - перебил ее я.
- Если можно, побыстрее.
Девушка обижен
...Закладка в соц.сетях
