Жанр: Драма

Ловкач и хиппоза

сторінка №15

й поток почти что
кипятка. Я завизжала, как оглашенная, мигом забившись в дальний
угол ванны.
- Саша! Саша! - вопила я.
Ловкач ворвался в ванную, благо крючка изнутри на двери у него в
ванной не было. На лице у него был написан испуг. На то, что я
голышом стояла в облаках пара, он даже внимания не обратил.
Впрочем, мне тоже было не до церемоний.
- Нет, ты меня точно хочешь прикончить! Живьем сварить! - в
панике орала я. - У тебя тут один кипяток идет!
Он склонился над ванной и, отвернув лицо от хлещущей из душа
горяченной воды, с усилием начал вертеть краны. Я присела на
противоположный край ванны, наблюдая за его манипуляциями.
Наконец он кое-как отрегулировал воду. Только теперь в душе стал
слабый напор. Он что-то хотел сказать, посмотрел на меня и тут же
отвел глаза. Он смутился, матерый Ловкачище! Но самое
удивительное, что я тоже почувствовала себя не в своей тарелке. Я
сдернула с крючка полотенце и закуталась в него.
Он вытер руки и виновато пояснил:
- Смеситель барахлит. Надо как-нибудь нашего сантехника
вызвать...
Какого, к чертовой матери, сантехника, если мы собираемся
сегодня же удариться в бега? Он, кажется, слегка подзабыл про
ситуацию. Но вместо этого я ему сказала другое:
- Ты как мой папуля - такой же безрукий.
- Я тебе дам - безрукий, - весьма фривольно хлопнул он меня по
попке. - Вылезай, дочка.
- Силушек нетути...
- Вылезай, вылезай.
Я старательно изобразила на лице полный упадок сил. Он не
долго думал. Облапил меня, как медведь-гризли, и без видимых
усилий подхватил на руки. Отнес в комнату и опустил на уже
застеленный диван. Вот так-то. Мне это пришлось весьма по вкусу. А
какой, спрашивается, женщине не понравится, если ее будут носить
на руках?..
Он дал мне свою неглаженную, но чистую рубашку. Пока я в нее
влезала, приволок с кухни большую кружку чая и початую упаковку
коронетовского черничного рулета. Погасил верхний свет, оставив
только ночничок над диваном и деликатно удалился в ванную. Я
забралась под одеяло и впилась зубами в рулет. Кстати,
раскладушку он тоже поставил и застелил. У настоящих Ловкачей
слово не расходится с делом.
Вернулся он минут через пятнадцать. В свежей футболке и
спортивных трикотажных штанах. Мокрые светлые волосы на голове
веером торчали в разные стороны. Так он еще больше походил на
мальчишку. Присел на краешек дивана и предложил мне сигарету.
Мы дружно задымили.
- Слушай, дочка, а тебе не кажется, что пришла пора заканчивать
одиссею? - неожиданно спросил он.
- Ты о чем это?
- О людях, которые могут профессионально заняться твоей
проблемой. О том, что надо сегодня же обратиться на Лубянку, а не
заниматься самодеятельностью.
Я молча полезла из-под одеяла.
- Ты чего? - остановил он меня.
Глядя мимо него, я с расстановкой сказала:
- Я могу уйти прямо сейчас. Не дожидаясь утра.
Он силой заставил меня снова вернуться в постель.
- Никуда ты отсюда сейчас не пойдешь.
- А что тогда ты ко мне пристаешь?
- А ты решила провести жизнь в подполье?
- От кого я это слышу?! От знатного передовика труда? От материгероини?
Все ваше поколение одинаковое - говорите одно, а делаете
другое. Только и разницы, что одни открыто заколачивают бабки на
нефти, а ты гоняешь набитые контрабандным золотом машины на
юг! И к тому же хочешь его украсть. Да, да, украсть, не мотай
головой. И все вы такие правильные на словах, ну, просто спасу нет!
У меня, по крайней мере, все честно. Я хоть не скрываю, что
веселюсь за счет предков. Но мы не такие, как вы, понимаешь? Мы -
дру-ги-е! И наше будущее будет другим, не таким поганым, как ваше
настоящее. Потому что мы его изменим.
Кажется, он жутко развеселился от моего пламенного спича.
- Ой-ой-ой, какие мы отчаянные радикалы, - сказал он. -
Генерация "Пи"! Которые тут временные, слазь! Это только кажется,
что до тебя никто ничего не пытался изменить. Что ты первая до
этого додумалась. Я ведь тоже все это проходил... В свое время. И
хиппарство, и дурцу мы подкуривали прямо в институте, на
лестничных площадках. И сейшены бывали будь здоров. Ну, нынче
по-вашему - тусовки.

- По-нашему, - хмыкнула я. - Сам в бега собираешься удариться, а
меня воспитываешь... Песталоцци хренов.
- Да не воспитываю я тебя. Рассказываю. Все было. А потом, в
один прекрасный день этот веселый бунт одиночек кончился. Как-то
сам по себе.
- Почему кончился-то? - спросила я.
- Ну... Одни поняли, что ни черта не изменишь в этой стране
солнечных идиотов и унесли ноги подальше. Это неважно, что
теперь она называется Россия, а не Советский Союз. Совок, он и в
Африке совок. Другие просто сломались, или спились, третьи
ударились в деланье денег. Иных уж нет, а те далече. Короче: все
разбрелись и стали просто су-ще-ство-вать. И я, честно говоря, тоже.
Он раздавил окурок в пепельнице.
- В общем, это оказался не выход, - добавил он.
- А где ж выход, Саша?
Он пожал плечами.
- А я откуда знаю? Может быть, выход в том, чтобы вовремя
остановиться и подумать. Остановиться, но не опаздывать. И снова
начинать, пока не ушло твое время.
Я хорошо понимала, что сейчас он говорит не о моих бедах, а о
своих. Все мои приключения последних дней отодвинулись куда-то, и
мне было на них наплевать: сейчас я слушала его. Он говорил о том,
что у него давно наболело в душе, но чего он, наверное, до сих пор
не мог никому высказать. С первой минуты нашего знакомства он не
показался мне человеком с открытым характером, и явно был
(достаточно было посмотреть на его квартиру, ежу понятно, что
женская рука давно ее не касалась) одинок. Да-да, одинок, несмотря
на всю свою мужественность и силу. Но сознаваться в этом он не
хотел. Или не мог. Но все равно я была бесконечно признательна
ему, что он именно мне все выкладывает. Он мне доверился, мне,
двадцатилетней девчонке. Мне стало его бесконечно жалко, просто
сердце сжалось, я задыхалась от охватившей меня нежности. Я
посмотрела на него, сидящего возле меня в полумраке комнаты.
Такой широкоплечий и взрослый, надежный, но в тоже время и какойто
угловатый, как подросток-переросток. Прозрачная резкая тень падала
ему на лицо, делила его по вертикали пополам, отчего оно
выглядело еще более спокойным и печальным, как у клоуна,
завершившего свое выступление, но еще не снявшего грим.
- Ладно. Поговорили, и хватит. Утром все окончательно решим.
Он начал было вставать.
- Подожди, - я удержала его за рукав.
Я приподнялась, стремительно обняла его и прижалась губами к
его губам, утешая его и сочувствуя его невысказанной тоске. Он
медленно поднял руки и очень осторожно прижал меня к себе. Я
грудью почувствовала, как у него стучит сердце: глухо, сильно,
ритмично, по-мужски. Только что мы оба были страшно одиноки в
этом предрассветном безвременьи, когда, если нечаянно
проснешься в одиночестве, в голову обязательно приходят
печальные смутные мысли, от которых хочется беспричинно плакать,
зарывшись носом в подушку: но теперь, вдвоем, я знала, что он меня
хочет, и я его нестерпимо хотела. Это не было животной,
нерассуждающей страстью, сначала наши души потянулись друг к
другу, а потом уже и наши тела. Я увлекла его за собой вниз, он без
колебаний уступил моему движению, мы легли на бок, не прекращая
поцелуя; я уже стала задыхаться, так долог и сладок он был. Я
вывернулась из полурасстегнутой рубашки и стянула с него
футболку. Он протянул руку, выключил ночничок и уже в темноте,
которую рассеивал только слабый свет фонарей, падающий в щель
между шторами, он освободился от остальной одежды и
окончательно прижал меня к своему обнаженному телу. Я
поразилась, какая нежная, словно у девушки, была у него кожа -
нежная, тонкая и горячая: под ней перекатывались каменные
мускулы, у него не было ни грамма жира, и я поняла, что до этой
поры я жила напрасно, - у меня еще никогда не было такого
мужчины, - такого взрослого, но с телом двадцатилетнего поджарого
мальчишки. Он продолжал меня целовать и ласкать со все
нарастающей страстью, в которой чувствовалась мощная сила, и я
окунулась в безвременье любви, отдалась его ласкам, чувствуя, как
сладкая истома охватывает все мое тело, от макушки до кончиков
пальцев на ногах, как я растекаюсь в его объятиях, таю, словно воск
и тогда, не в силах больше сдержаться, я обхватила его крепкий торс
ногами и остро почувствовала, как он до конца вошел в меня. Мы не
искали удобных для нас обоих ритмов, все получалось само собой,
так, словно мы с незапамятных времен были любовниками, словно
мы всю жизнь были вместе, всю жизнь, всю, всю, всю, - и кончили мы
тоже вместе, со стонами и криками радостного узнавания.

Может быть, я ошибаюсь, но так у меня с мужчинами еще никогда
не было: я имею в виду не секс, да это и не был секс в животном
смысле этого слова, я имею в виду полное, до самозабвения,
слияние. И душ, и тел.
Впрочем, с ним так и должно было быть, я знала это всегда.
Он не выпустил меня из своих объятий. Я лежала у него на руке,
вдыхая его запах. Постепенно дыхание мое успокаивалось, и я
почувствовала, как меня начинают уносить плавные накаты сна. Он
не спал, я знала; он неподвижно лежал рядом со мной, ровно
дышал, от его большого тела ко мне волнами шло успокоительное
тепло, и я сквозь близкий сон не могла понять - как же раньше я
жила без него, такого близкого, надежного и родного.
Он что-то прошептал мне на ухо.
- Что ты сказал? - пробормотала я, не открывая глаз.
Знаете, что он сказал мне тогда, в утренней ласковой тишине? А
вот что:
- Ночь нежна, - сказал он.
- Да, любимый, - откликнулась я и уснула.


Я услышала противный писк будильника в его наручных часах. Но
я не в силах была открыть глаза. Почувствовала, как он
зашевелился. Потом моей щеки коснулись его губы, и он горячо
выдохнул:
- Спи.
Я снова провалилась в сон, а в следующий раз проснулась оттого,
что он тормошил меня за плечо.
- Что опять случилось? - прошептала я, не открывая глаз.
- Открой глаза, я хочу тебе кое-что сказать.
- А сколько времени?
- Четверть десятого. Ну, проснись же.
Я еле-еле смогла разлепить налитые свинцом (золотом?) веки. Он
стоял у дивана, уже полностью одетый, в своей неизменной
пилотской куртке.
- Лена, мне надо ненадолго уйти. А ты вот что - на телефонные
звонки не отвечай ни в коем случае. Если мне понадобится
позвонить, то я это сделаю с прозвонкой: два звонка - и сразу отбой.
И потом снова. Потом еще раз. Вот только тогда, на третий раз, и
снимай трубку. Ты меня поняла? Поняла?
- Конечно, - с трудом выговорила я. - Мы в школе с мальчишками
так же созванивались. Ты спал?
- Да, - ответил он, но я знала, что он соврал. Не спал он ни
минуты, я слышала сквозь сон. - Ты что, поехал бандюгам золото
отдавать?
- Нет, - улыбнулся он. - Я его здесь оставил. Я по другим делам
поехал.
- Врешь ты все, Ловкач, - сказала я, снова закрывая глаза.
- Не вру. Оно на кухне, на окне, под газетами.
- Ну, ладно, верю, верю. Пока, - сказала я. - Возвращайся скорей.
- Я на всякий случай тут тебе запасные ключи оставляю.
Возле моей головы что-то звякнуло.
- Зачем? - пробормотала я.
- На всякий случай. У меня один замок изнутри только ключом
открывается.
Он поцеловал меня. Потом я услышала, как защелкали
пресловутые замки и чуть слышно хлопнула входная дверь. И я
снова с головой нырнула под теплое одеяло.
Но вместе с его уходом ушел и сон. Я еще поворочалась, поворочалась
и поняла, что мое пробуждение неизбежно, как восход
сонца. Делать было нечего, и я, потирая глаза кулаками, встала и
поплелась в ванную. Там меня ждал сюрприз. Моя футболка и
джинсы, тщательно выстиранные, висели на батарее рядом с
гольфами и трусиками. Тут же стояли мои вымытые кроссовки и на
них лежали тщательно вычищенные стельки. К тому же в кроссовки
он напихал старых газет, чтобы они поскорее высохли.
Я была потрясена и тронута до глубины души, если не сказать
больше. Чтобы мужик так ухаживал за барышней, с которой знаком
всего двое суток и разок переспал? А что же тогда будет дальше,
мадемуазель Романова?..
Я приняла душ, потом натянула джинсы. Футболку я не стала
надевать, осталась в его рубашке - она сохраняла его запах, потому
что всю нашу короткую совместную ночь пролежала где-то под его
телом. Я прошла на кухню. За окном снова шел дождь. Я быстро
вскипятила воду в чайнике. Попила чаю и доела вчерашний рулет.
Кстати, я проверила: действительно, на широченном кухонном
подоконнике среди пустых банок и бутылок стопкой лежали
пожелтевшие газеты, переложенные какими-то пыльными сушеными
травами. А под газетами я обнаружила четыре деревянных ящичка с
золотыми слитками, так же прикрытые травами: сразу и не заметишь.

В ящичках мирно покоились все шестнадцать брусочков. Если не
поднять газеты и травы - ни в жизнь не догадаешься, что здесь лежит
минимум четыреста пятьдесят тысяч гринов. Верный принцип -
прятать лист в лесу.
Я вынула один слиток из верхнего ящичка и покачала на ладони.
Здорово. У меня возникла одна интересная мысль, еще не
оформившаяся окончательно. И я стала эту мысль активно думать. А
думаю я активно только тогда, когда занимаюсь не менее активным
делом. Лучше всего физическим трудом, который не мешает
размышлять.
Поэтому я взялась за уборку. Это, конечно, был чистой воды
идиотизм - с минуты на минуту Саша должен был вернуться, и мы бы
все равно отсюда уехали. Но я должна была хоть как-то отплатить
ему заботой за заботу.
Я убрала постельное белье, на коленях залезла на диван и стала
стирать с полок пыль. Подравнивала запихнутые кое-как книги.
Мурлыкала себе под нос какую-то мелодию и напряженно думала.
На нижней полке на стоящих книгах я обнаружила толстую пачку
разноформатных фотографий. Поколебавшись недолго, я их
вытащила с полки. Конечно, это было не очень вежливо, но ведь мы
теперь были не чужие - так я себя успокоила. И, отложив тряпку, потурецки
уселась на диване. Быстро проглядела снимки. А потом
принялась раскладывать их по дивану, как пасьянс. Некоторые
фотографии были любительские, некоторые, кажется,
профессиональные; на каких-то я сразу узнавала Сашу, на каких-то -
с большим трудом. Кое-где - просто догадывалась, что это он.
Несколько снимков я поменяла местами. Посмотрела на
разложенные фотографии.
Маленький мальчик в белом костюмчике с бантом испуганно
смотрит в объектив, сидя между женщиной и мужчиной, и все они
улыбаются. Тот же мальчик, но уже в школьной форме. Стоит,
держит в одной руке большой букет цветов, а в другой - портфель.
Палатка. Возле нее подростки. Дымится костерок. А на переднем
плане смеется мальчишка лет тринадцати-четырнадцати. Высоко
поднял кукан с огромной щукой. Тоже он, Саша. Уже вполне
узнаваем.
На следующей фотографии трое юношей, все в одинаковых вытертых
джинсах и джинсовых куртках, сидят на ступенях лестницы
возле МГУ. У всех - волосы до плеч, улыбки, а Саша - везде в
центре. Каждый поднял руку с растопыренными в форме буквы "V"
пальцами: Victory. Победа.
В это время раздался телефонный звонок. Я замерла с
фотографией в руке. Один звонок. Второй. Третий...
Телефон продолжал звонить.
Я скривилась и показала телефонному аппарату кукиш. Кукиш,
правда, получился не очень качественный, потому что в пальцах
правой руки я держала очередной снимок. Телефон понадрывалсяпонадрывался
и замолчал. Выдохся.
Я положила рядком сразу несколько снимков, на которых Саша
был в армейской форме, кажется, воздушного десантника:
комбинезон, лихо заломленный берет, автомат в руках, брови грозно
сдвинуты. Но мальчишеская улыбка кое-где все равно лезет. И тут
же я разложила много других снимков. Я никогда там не была, но
сразу же догадалась, где эти снимки были сделаны. Афганистан.
Содаты, горы, танки, пыль, камни... Горящий бензовоз. Саша,
сидящий на валуне. В бронежилете, автомат на коленях и голова
перевязана. Вот так-то, милая, а он ни словом об этом не обмолвился.
А почему, собственно говоря, он должен был тебе об этом
рассказывать?..
Потом было три фотографии, на которых Саша был в черном
свадебном костюме. Волосы покороче, чем раньше, до армии.
Невеста в фате. Мне показалось, что она чем-то неуловимо напоминает
меня. Может быть, улыбкой? Я посмотрела на себя в
небольшое круглое зеркало, висевшее на стене над диваном. Точно,
улыбкой. Но у меня лучше.
Еще один, совсем мутный снимок. Какая-то вечеринка, стол,
уставленный бутылками, смазанные мужские лица, Сашу среди них
почти не разобрать. Четко видны только бутылки на столе, гриф гитары
и чья-то склоненная косматая голова. А последний по времени
снимок был для паспорта. Маленький, три на четыре, кажется. И
Саша на нем не улыбался. Хмуро глядел исподлобья. Мой бедный,
бедный Ловкач. Некому о тебе было заботиться. До меня.
Я долго-долго смотрела на фотографии. Теперь я окончательно
решила сделать то, что и хотела. Это я по поводу той моей мысли,
которую я наконец окончательно и очень активно додумала. Я
повернулась к телефону. Взяла трубку и набрала номер.

Трубку на том конце сняли и донеслось слабое-слабое "алло". Я
сказала:
- Валентина, это я.
Хиппоза немедленно заорала и сразу стало хорошо слышно:
- Миц-Миц, ты?! Ты откуда?
- Из Москвы, я уже вернулась.
- Живая?!
- Да живая я, живая. Ничего со мной не случилось. Я тебе потом
все расскажу. А сейчас пообещай, что ты для меня кое-что срочно
сделаешь.
- Что? - в ее голосе зазвучало любопытство.
- Обещай.
- А вдруг ты меня типа под поезд попросишь броситься? - вполне
серьезно спросила Хиппоза.
- То же мне, Анна Каренина, - фыркнула я. - Ты мне нужна живая.
Даже очень. Обещай.
- Ну, обещаю, обещаю, хрен с тобой, - выпалила Хиппоза. -
Говори, Миц-Миц.
И я быстро рассказала ей, что именно она должна сделать.


Хиппоза не опоздала, прикатила ровно через пятнадцать минут на
Пуппи-Хруппином драндулете. И привезла то, что я просила. Мы с
ней на скоро переговорили (причем она со всякими колоритными
подробностями быстро рассказала, как еще в день моего отъезда в
Сочи отвезла мое послание на Лубянку), и я ее выпроводила. Потом
мушкой закончила то дело, которое задумала. Все было выполнено
по высшему классу - я сама удивилась, как все удачно получилось.
Никто ничего бы и не понял, кроме меня. Ну, и может быть, Хиппозы.
Я принялась укладывать свой рюкзачок.
Тут в дверь опять позвонили. Ну, конечно! Я увидела на кресле
Хиппозин старинный зонтик. Вот ведь Маша-растеряша, вечно все
забывает. Звонок звонил, не переставая. Я пошла в прихожую.
- Да подожди ты, сейчас открою, - заорала я через дверь, возясь с
замками.
Я рванула на себя дверь и остолбенела.
Передо мной на лестничной площадке стояли трое молодых
мужчин весьма интеллигентного вида. Они тоже смотрели на меня с
немалым удивлением.
- Здрассьте... - растеряно вымолвила я.
- Здравствуйте, - вежливо улыбнулся стоящий впереди
светловолосый мужчина лет тридцати с небольшим. На нем был
элегантный серый плащ. Руки он держал в карманах, и это меня отчасти
успокоило: никаких стилетов, дубинок и прочего не было видно.
Мужчина спросил: - А Саша дома?
- Не-ет...
- Странно... Он ведь мне звонил, просил приехать. А где он?
- снова спросил светловолосый мужчина.
Кто они такие? И что им надо? Вроде как на бандюг, о которых
рассказывал Саша, не похожи. Но в то же время Саша не
предупреждал меня о чьем-либо приходе. Или я забыла в своем
сонном состоянии? Все равно, лучше держать язык за зубами. Я
лихорадочно думала, что бы им такое соврать, поправдивей,
естественно.
- Э-ээ... А он на работе. Еще рано утром ушел. А вы...
- Вот как? На работе? - мягко перебил меня мужчина. - А вы кто
ему будете?
- Я? А я его дочка. От первого брака, - не долго думая, ляпнула я.
- Я из Петербурга сегодня приехала. А вы...
- Дочка? Да это просто замечательно! - почему-то очень
обрадовался светловолосый. - Вы разрешите, мы от вас по телефону
позвоним? Мы буквально на минуту. Дочка - это просто чудесно! Тем
более такая. А как вас зовут?
И, не дожидаясь ответа, он мимо меня прошел в квартиру. За ним
- и второй мужчина. Я даже рта не успела открыть, как они
захлопнули за собой дверь.

Глава 12. И НА СТАРУХУ БЫВАЕТ ПРОРУХА.


Я просчитался.
"Джип" я припарковал на соседней улице, не доезжая до банка
полквартала. Я проверялся всю дорогу и прежде, чем пойти в банк,
тоже незаметно внимательно осмотрелся. "Хвоста" я за собой не
заметил. Но дело не в этом, а в том, что все операции с личными
вкладами они в нечетные дни начинали только с десяти тридцати.
Я же приехал без пяти десять.
Я занял очередь третьим, следом за милой болтливой старушкой
с тяжелыми серебряными серьгами в ушах. И, оставив ее сидеть в
холле банка, вышел на улицу покурить. Отошел в сторону, чтобы не
светиться лишний раз. Спрятался от дождя под козырьком соседнего
дома и закурил. Снова прокрутил в голове свой план. Вроде бы,
тьфу-тьфу, я все предусмотрел. Хотя уже есть небольшой прокол со
временем открытия банка.

Я так рассчитал, что у меня в запасе будет, начиная с
сегодняшнего утра, фора по крайней мере часов в двенадцать.
"БМВ" я действительно поставил на стоянку. Но не в том месте, где
было условлено, а в другом. На платной автостоянке на другом
конце Сочи.
Я предполагал, что когда антоновы ребятишки напрасно прождут
меня и "БМВ" на стоянке возле "Жемчужины" и доложатся об этом
хозяину, Антон немедленно забьет тревогу. По логике, он будет
крутить три варианта.
Первый: я смылся вместе с машиной. Это маловероятно - в
документах значится фамилия Балабухи, любой гаишник может меня
остановить в любой момент, фамилия в городе известная, про арест
все уже наверняка знают - и мне конец.
Второй: я бросил машину и исчез в неизвестном направлении.
Третий: меня арестовали и машина уже в милиции.
Для Антона главное - золото. Поэтому он начнет в первую
очередь отрабатывать второй и третий варианты. Он поставит на
уши всех своих дружков в Сочи, и они тут же выяснят, что в милиции
меня нет. А потом обязательно разыщут машину. Рано или поздно.
Скорее всего, уже сегодня к вечеру. И обнаружат, что посылочка-то -
тю-тю. Конечно, Антон тут же пошлет своих людей ко мне домой и в
мой банк. И, естественно, не обнаружит ни меня, ни денег. И вот
тогда на меня начнется уже серьезная охота. Но к тому времени я
буду далеко.
Мне не составляло особого труда после первых же слов лениного
рассказа понять, что мой Антон и ее дон Антонио - одно и то же лицо.
Но я не предполагал, что Антон в своих делах может зайти так
далеко - торговля кокаином, связи с колумбийской, судя по всему,
наркомафией, убийства, мгновенная и жестокая ликвидация
свидетелей и так далее. Конечно же, только сумасшедший мог
начать тягаться с этой хорошо организованной машиной. Я не
сумасшедший. Но я уверен: Антон даже не догадывался, что теперь
я так много знаю. От Лены. Он не мог даже предположить, что
судьба-злодейка могла нас свести.
А дальше, в ближайшие три-четыре дня я рассчитывал попросту
исчезнуть из страны. Разумеется, предварительно уехав из Москвы и
превратив хотя бы часть золота в доллары, которые, в свою очередь,
я тут же собирался перевести за рубеж в надежный банк. У меня
существовали свои отработанные каналы, о которых кроме меня, не
знала ни одна живая душа. И для продажи золота, и для перевода
денег. Фронтовое братство - это действительно братство, сколько бы
его не обсирали досужие писаки-демократы.
В общем, по всем моим расчетам, я опережал Антона по крайней
мере на темп.
Более того, я точно знал, как и что сделать, чтобы мой бывший
сокурсник либо сел, либо сбежал из России, бросив все. У меня все
же есть друзья. Немного, но есть. Проверенные в ситуациях, по
сравнению с которыми все эти мафиозные разборки - говно на
палочке.
Я прикурил очередную сигарету, прикрывая огонек "зиппо" от
сильного ветра.
И меня совершенно не мучала совесть по поводу того, что скоро я
смогу - тьфу-тьфу! - увести у Антона почти полмиллиона долларов.
Конечно, можно и так сказать - вор у вора дубинку украл. Но, судя по
последнему грузу, который я, как последний мудак, ни о чем не
догадываясь, вез в Сочи, я столько всего уже перевозил и столько
раз по милости Антона мог загреметь за решетку лет эдак на десять,
а то и пятнадцать, что он мне еще и задолжал. Кто гарантирует, что с
таким же успехом я не переправлял для него килограммчика по дватри
героина или кокаина при каждой поездке? А если вспомнить, что
он сделал с Катериной и Владиком, и что хотел сделать с Леной, то
рассуждать на эту тему и вовсе бессмысленно.
В моих расчетах было только одно слабое место. Лена. Я не знал,
согласится ли она уехать со мной - сначала в Питер, а потом в
Швецию? Согласится ли бросить здесь все?
Этого я не знал. Но и загадывать заранее не хотел.
Каким образом я ее немедленно вытащу из России - я знал. Опять
же есть у меня в Москве один надежный вариант. Встанет мне это
где-то тысяч в десять долларов. Но именно для этого я и приехал в
банк, иначе обошел бы его за версту. Не подох бы с голоду без этих
денег.
Я мысленно выругался: сраный капитализм, при коммуняках я бы
держал деньги под половицей. В случае чего вытащил бы, и вся
недолга. Нет, твою мать, - банки, проценты, депозиты и прочая
чертовщина. И почему я не перекинул все деньги, например, на
"Визу", идиот? Видно, возраст дает себя знать - мое поколение
насмерть привыкло к наличным деньгам и подсознательно не
доверяет пластмассовому прямоугольничку кредитной карточки.

Отдельная тема для исследования.
Ладно, знать бы прикуп - ездить в Сочи.
Не очень веселый получился каламбур. Я посмотрел на часы:
время. Выкинул окурок в урну и пошел в банк.
Моя очередь подошла достаточно скоро.
Молоденькая симпатичная барышня с модной стрижкой взяла у
меня книжку и квиток, на котором была указана сумма, которую я
хотел снять. Тоненькие бровки у нее удивленно поползли вверх:
- Вы закрываете свой счет и снимаете все деньги, господин
Ловкачев?
- Да, все, все, - раздраженно подтвердил я, придвигаясь поближе
к окошку.
- Но у вас срочный безотзывный вклад. Вам потеряете при этом...
- Я знаю. Это неважно. Мне срочно нужны деньги, - перебил ее я.
- Если можно, побыстрее.
Девушка обижен

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.