Жанр: Драма
Ловкач и хиппоза
Сергей БЕЛОШНИКОВ
ЛОВКАЧ И ХИППОЗА
роман
? Сергей Белошников, 1999
? Издательство ОЛИМП, 2001
All rights reserved.
По скошенному сентябрьскому полю меж мокрыми стогами сена
тягостно тянулись рваные клочья рассветного тумана. По кромке
поля выстроились рахитичные пригородные березки. Над ними
шагали в муть неба циркули опор электропередач. Бесшумно
шелестел нудный мелкий дождь. Издалека прорезывался
недовольный рев грузовика, похожий на урчанье некормленного
неделю тиранозавра. Это был единственный звук в призрачной
предутренней тишине.
В одном из стогов была вырыта нора. Из вороха сена торчала
подошва кроссовки с налипшими комьями грязи. Чуть дальше
проглядывала - словно остаток вчерашнего невеселого обеда
каннибала, - посиневшая и скрюченная кисть руки. Пальцы руки с
траурной каемкой под ногтями были неподвижны. Вдруг они сонно
зашевелились, поскребли острую коленку, обтянутую джинсовой
тканью.
И вообще это утро было промозглое и холодное, как и положено
в сентябре. Минуту назад Хиппоза проснулась в своей норе именно
от ощущения этого, внезапно наступившего предзимнего холода.
Хиппоза покрутилась, подтянула колени к подбородку. Натянула
поглубже бейсболку, сверху прикрылась капюшоном. На носу
Хиппозы красовались непроницаемо-черные круглые очки, скрывавшие
глаза. А на очки из-под бейсболки падали сосульки недлинных
темно-каштановых волос.
Хиппоза засунула окоченевшие пальцы в рукава американской
куртки военного образца и попыталась снова провалиться в
сладостное сонное забытье. Но ничего не получилось - сон пропал
окончательно и бесповоротно. Хиппоза поежилась. Слизнула
кончиком розового кошачьего языка сладкую слюнку,
дезертировавшую во время сна в уголок рта.
- И впрямь осень наступила... Это ведь блядство, не правда ли,
мой бедный и сирый друг? - спросила сама себя Хиппоза и, шурша
сухим сеном, выкатилась из норы.
Выпрямилась и с наслаждением потянулась, хрустя суставами.
Потом стряхнула с одежды приставшие ломкие травинки.
На вид Хиппозе было лет двадцать. Разводы грязи, оставшиеся у
нее на лице после походной ночевки, мешали определить возраст
точнее. Хиппоза была длинная, худая и нескладная. Она почесала
ногой другую ногу и стала похожа на птицу фламинго. Если,
конечно, птицы племени фламинго бывают защитно-джинсового
цвета. Лицо у Хиппозы-фламинго в настоящий момент было
обиженным и злым. Хиппоза с подвыванием зевнула и лязгнула
зубами.
- Да. Блядство. И даже хуже, - с чувством повторила она и
вытянула из норы видавший виды тощий грязно-белый рюкзак.
В эту минуту Хиппоза с радостью убила кого-нибудь. Но, к
сожалению, поблизости не было ни души.
Оставляя на влажной от дождя траве темную дорожку, Хиппоза
побрела по скошенному полю к насыпи, по которой проходила
автомобильная колея. Сзади на куртке Хиппозы полукруглой белой
полосой удобно пристроилась отчетливая надпись: "Love Air Force".
Сшибая вниз мелкие камешки, Хиппоза вскарабкалась на насыпь
и замерла.
От изумления рот у нее невольно приоткрылся. Она сдвинула на
лоб черные очки. Под очками внезапно обнаружились серые,
прозрачно-бесстыжие глаза.
Разбитая колея, виляя по-собачьи, убегала по насыпи к мутным
редкозубым очертаниям подмосковного поселка. А по другую
сторону насыпи открывалось нечто. Там громоздились вонючие
эвересты городской свалки. Там по кучам мусора суетливо
расхаживали сотни чаек, бормотавших на каком-то балканомалоазийском
диалекте. Там низко стелились грязно-сизые дымы от
горящего мусора. В глубине свалки ворочался и тщетно пытался
пробиться к насыпи оранжевый мусоровоз - именно его рычанье
услышала Хиппоза, проснувшись.
В общем, на редкость мерзопакостное было зрелище.
Хиппоза с отвращением повела носом, поморщилась.
Посмотрела, посмотрела на все это безобразие, да и опустилась на
корточки. Не сводя глаз с чаек, подобрала камень и, выпрямившись,
с силой запулила его в ближайшую стаю, копошившуюся на куче
вареных колбас. О том, что это именно колбасы, можно было
догадаться лишь по форме и свинячим завязочкам на концах,
потому что были колбасы изумрудно-белесого цвета. Камень вязко
просвистел в мокром воздухе и шлепнулся в кучу экс-колбас. Птицы
с диким воплями поднялись и замельтешили в воздухе.
Хиппоза спустила очки на нос.
- Хичкока на вас не хватает, - с отчетливым омерзением в голосе
констатировала она, глядя на чаек.
Сплюнула. Подняла воротник куртки. Сунула руки в лямки
рюкзака и, чуть косолапя длинными ногами, зашагала прочь от
свалки и от московских окраин.
Через пол-километра колея сбегала с насыпи и впереди
виднелось в туманной дымке загородное шоссе, по которому
проносились в ореоле брызг редкие спешащие машины. Вот к немуто
Хиппоза и направила свои стопы, оглядываясь время от времени
по сторонам.
Честно говоря, она еще толком не проснулась. И пока что сама
не знала - куда идет. Вернее, знала, что идти ей особенно некуда. И
чем меньше она будет об этом думать - куда идти, тем больше
шансов, что ее не поймают. Хотя и это бабушка надвое сказала:
Хиппоза уже прекрасно знала по своему пусть небольшому, но
печальному опыту, что опасность всегда появляется оттуда, откуда
ее совсем не ждешь.
Опасность, и опасность смертельная в буквальном смысле этого
слова: такое ощущение, что все случилось пять минут назад -
Хиппозу даже передернуло от омерзения и страха. И невольно она
ускорила шаг. Ей было страшно уже почти два дня. Ужас гнался за
ней по пятам, и она прекрасно понимала, что ее могут настигнуть в
любую минуту: стоит только немного расслабиться, сделать
неверный шаг - и все.
Но пока, слава Богу, преследователей не было видно, и ничто
вроде бы не предвещало опасности.
Поэтому сейчас Хиппоза просто рассеянно переставляла ноги по
раскисшей глине, перемешанной с гравием. Постепенно свалка
откатывалась назад, крики возмущенных птиц стихали, превращаясь
в туманное эхо.
Хиппоза шла прочь от города. Шла и невольно вспоминала, как
все началось.
О, Господи, да разве я поехала бы на эту треклятую вечеринку,
коль знала бы заранее, чем все это безоблачное веселье
закончится?! Под знаком созвездия Алого Ужаса я живу последние
двадцать четыре часа и одному Аллаху, милостивому и
всемогущему известно, когда все это кончится и кончится ли вообще...
Ведь уже давным-давно (и неоднократно) установлено умными
людьми - любопытство кошку сгубило. Красавица-кошка - это
естественно, я, невероятное любопытство - тоже мое, а потные
рукастые губители-мучители - вот они, дышат в затылок зловонным
дыханием, вот-вот зацапают, заурчат довольно - пожалуйте бриться,
крошка-кэт! Сейчас мы аккуратненько снимем с вас пушистую
шкурку, остро отточенным ножичком выпотрошим внутренности, а
то, что останется, отдадим нашему хорошему знакомому, господину
Катценмёрдеру, известнейшему в определенных кругах мастерутаксидермисту
тевтонского происхождения, но родом из Южной
Америки. То-то будет радости господину Катценмёрдеру, то-то он
будет потирать маленькие узкие ладошки и радостно хихикать,
пританцовывая над материалом для будущего великого
произведения! И начнет он трудиться, посапывая от волнения,
ловко воссоздавать теперь уже мертвую форму, пытаясь придать ей
наиболее живописную позу. И буду потом я, маленькая крошка-кэт,
набитая умелыми руками упругим конским волосом, лукать
оранжевыми пуговицами искусственных глаз на весело пляшущий
огонь камина. А стоять я буду на полочке в той самой каминной
комнате, где все и случилось, где все и завертелось...
Но, впрочем, лучше я начну с самого начала и расскажу по
порядку.
Когда в субботу утром (не было еще и десяти) Катерина
позвонила мне и принялась уговаривать закатиться после обеда в
эту замечательную компанию, и давай расписывать, что нас троих
(оказывается, нас берет с собой ее постоянный дружок, этот
бизнесмен-режиссер-придурок Владик) там ожидает, какие там
будут люди, радости, музыка и сногсшибательная московская
супертусовка, сначала эта идея пришлась мне отнюдь не по душе.
Потому что я валялась в постели в чем мать родила и больше всего
на свете хотела не разговаривать, а элементарно спать. В огромной
квартире было тихо, папуля и мамуля в настоящий момент
поджаривали свои чресла, путешествуя по городам и весям
солнечной родины Гомера. Через пару дней они должны прилететь
из Греции прямиком в бывшую всесоюзную здравницу, город Сочи.
А Сочи - это уже почти Грузия, волшебный край, сверкающее море, -
как говаривал самый американистый русский стиляга Вася. И там
они продолжат заслуженный отдых на комфортабельном пляже
престижной гостиницы "Редиссон-Лазурная", где у них заранее
забронирован номер-люкс. Вернуться же домой, в Москву, они
намеревались не ранее, чем через неделю, и я была свободна, как
птица в полете. Да и до начала занятий в моем дивном институте
оставалась еще уйма времени - кажется, дней десять, считать
точнее - лень. Катерина, кстати, учится вместе со мной, в одной
группе. В нашем слаженном дуэте (а знакомы мы с пятого класса
школы) она занимает подчиненное положение. Но вовсе не потому,
что я тиран и садюга, а просто по сути своей Катерина -
потенциальная рабыня. Изнеженная, томная, извращенная ласками
и сладостями средиземноморская наложница. Она и в жизни она
постоянно играет эту роль. Так ей удобнее, потому что я всегда беру
на себя как принятие решения, так и его выполнение. Такой уж у
меня характер, и в нашем тандеме я - признанный и неоспоримый
лидер. Катерина же выступает в качестве беззащитной, пугливой
девочки-одуванчика: эдакий Пьеро в юбке. Мужики, и в частности,
Владик, клюют на эту приманку без промедления, заглатывают ее,
словно голодные карибские акулы. На самом же деле черноволосая
красавица Катерина - така-а-ая расчетливая стерва, каких мало. И
единственный человек, которого она временами побаивается, - это
я. Знает, что я ей никогда и ни в чем спуску не дам. Но отлипнуть от
меня не может, потому что любит беззаветно. Впрочем, я ее тоже
люблю.
Я иногда подозреваю, что в глубине души Катерина - лесбиянкамазохистка
и получает кайф от взбучек, которые я ей время от
времени устраиваю. Но, впрочем, я ведь не психоаналитик, а
обыкновенная московская барышня. Пусть в закоулках катерининой
души копаются профессионалы. Но на всевозможные
великосветские и не слишком тусовки Катерина без меня - ни шагу,
потому как утверждает, что ее обязательно либо изнасилуют, либо
обидят в мое отсутствие. Не знаю - действительно ли она так
думает, или настолько свыклась со своей ролью. Тоже пища для
размышлений: старикашка Зигмунд, прислушиваясь к моим
рассуждениям, небось уже давно вертится в гробу, как шестеренка.
Я рассеянно внимала убеждающему воркованию Катерины,
доносящемуся из телефонной трубки, а сама спросонья
поглаживала свой упругий плоский животик, путаясь кончиками
пальцев в подбритой нежной мохнатой поросли в самом его низу и
пребывала в сладостной полусонной истоме. Ведь не прошло и трех
часов - я скосила глаза на будильник, - как с трудом отлипнув от
меня, ушел в рассветное утро, к ближайшей станции метро мой
нечаянный дружок, северный мальчишок-крепышок, земляк
академика Ломоносова. Я ему беззлобно наврала, что через
несколько часов должны вернуться с дачи папуля и мамуля.
Наврала не потому, что я такая патологическая обманщица, а
потому - ну, что поделать! - люблю я спать одна, когда никто не
дышит тебе в затылок, не храпит и не укладывает волосатую
тяжелую ногу поперек живота.
Я нагло подцепила его вчера в "Пропаганде". Понравился он мне
сразу, как только я его засекла: высокий загорелый русак с
застенчивой (как оказалось - только поначалу) улыбкой и матовочерными,
словно перезрелые вишни, глазами. Несмотря на
выгоревшую светлую шевелюру, в лице его проглядывало что-то
эскимосско-северное; может быть в разрезе глаз и высоко поднятых
скулах. А дальше все было делом техники: нечаянная встреча
глазами, моя ответная улыбка и вот мой увалень-русачок уже
приглашает меня на танец, и я краем глаза вижу, как сидящая
напротив красавица Катерина поджимает губки и надувается от
обиды. А чего обижаться, коль рядом с ней со скучающевсезнающим
видом сидит все тот же отмороженный Владик с
неизменным бокалом "мартини" в руке. Владик вообще не танцует,
для его неполных тридцати - это глупости и детские забавы, а
Катерина - ну что ж: не свободна, значит не свободна. Когда же во
время очередного танца мой новый кавалер доверительно поведал,
что учится в университете и три года назад приехал покорять
Москву из какого-то северного городка (название коего сразу же
вылетело у меня из головы), расположенного надалеко от
Архангельска, я совсем растаяла - питаю какую-то необъяснимую
слабость к провинциалам. Танцевал земляк Ломоносова классно и
оттягивался в полный рост. И под юбку ко мне сходу не полез, и
шутил слегка наивно, но остроумно, несмотря даже на
прорезающийся время от времени чуть окающий округлый говор. Но
это, на мой вкус, только придавало ему дополнительный
первобытный шарм.
Разумеется, в промежутках между танцами мы с Ломоносовым
изрядно накачались. При этом я платила сама за себя - чего уж
мальчонку вводить в расход, - на Рокфеллера он явно не тянул. И
будучи уже в изрядном подпитии я подумала, что неплохо было бы
увести его с собой. Мысль эта окрепла окончательно, когда я
заметила, какие плотоядные взгляды кидают на моего Ломоносова
две знакомые знатно упакованные шлюшки-блондинки, широко известные
своими охотничьими приключениями. Ну, уж нет, подумала
я: он достанется кому угодно, но только не этим поблядушкамбисексуалкам.
Мы танцевали, я ощущала его крепкие горячие пальцы у себя на
спине, от него, распаленного плясками, шел терпкий запах зверя, а
когда рука его вроде как нечаянно сползла по моей спине к
ягодицам, и я почувствовала, как у меня в паху становится влажно и
по телу тянется сладкая истома, я все для себя и порешила. Тем
более, что в отличие от Катерины я была свободна, как птица в
полете.
Я дала понять Ломоносову, что мне здесь уже изрядно
поднадоело и я собираюсь ехать домой в гордом одиночестве. А
когда я, якобы случайно (по свойственной мне дурацкой привычке
наводить тень на плетень), обмолвилась об уехавших на дачу
папуле и мамуле (про то, что они должны вернуться завтра, я
объявила тут же, сразу, на всякий случай, а то, чего доброго,
вздумает поселиться у меня навсегда), Ломоносов, святая простота,
сразу мне поверил.
Как и предполагалось, мой северянин тут же забил копытами,
затрубил громкогласно, дескать, обязательно должен проводить
меня, хрупкую беззащитную девчушку домой, и мы незаметно
испарились в тот самый момент, когда Катерина отрывалась в танце
с каким-то неслабо прикинутым мальчишкой под неусыпным
наблюдением своего отмороженного.
По вымершим ночным улицам тачка в момент домчала нас до
моего дома, уютно пристроившегося на нешумной улице Балчуга.
По дороге мы о чем-то весело болтали, смеялись, и максимум, что
он позволил себе - это взять меня за руку.
Когда тачка остановилась, он настоял на том, что сам
расплатится, отпустил машину и как-то совершенно естественно,
словно не в первый раз, вошел следом за мной в подъезд нашего
еще дореволюционной постройки дома. Правда, весьма
похорошевшего после недавнего ремонта. Ломоносов с важным
видом прошествовал мимо консьержки, потом - в кабину лифта и
тут, едва закрылись двери и лифт, поскрипывая, потянулся к моему
этажу, он буквально набросился на меня. Его руки легко вздернули
меня вверх, подхватив под ягодицы, губы впились в мой рот, мои
ноги сами собой сомкнулись у него на спине и я почувствовала
сквозь ткань юбки его напряженный, с достоинством упирающийся в
мой живот член.
Мы не говорили ни слова. Вывалившись на лестничную площадку,
мы так и не расцепились: он внес меня в квартиру (одному Богу
известно, как я умудрилась попасть ключами в замочные скважины
и отключить сигнализацию!) и мы рухнули на диван, продолжая
целоваться, как сумасшедшие. Одежда полетела в стороны, я сама
стянула трусики, изогнулась, лежа на спине (не забыв, естественно,
про презерватив, годы-то на дворе стоят опасные!), и его член ловко
и стремительно внедрился в мое изнывающее от ожидания,
истекающее томлением влагалище. Я прижалась к нему, втянула
его член в себя без остатка, он стремительно задвигался, вбивая в
меня своего неслабого дружка - он делал все именно так, как я
люблю: мощно, неудержимо - словно неудержимый поток подхватил
меня и понес. Я с ходу, тут же кончила в первый раз, в закрытых
глазах вспыхнули звезды, я проснула руку снизу, ухватила его за
тугие, налившиеся желанием яйца, завертела их в пальцах нежно,
быстро, и стала кончать раз за разом уже безостановочно: я
извивалась, дергалась и орала во весь голос, и продолжала орать и
кончать, кончать, кончать, пока не почувствовала, как его и он
застонал, и его поршень спазматическими толчками выплеснул в
спасительный резиновый чехольчик горячий долгий сгусток, и тут я
кончила еще раз, и еще, и просто расплылась, растворилась,
перестав чувствовать свое тело, словно первобытная амеба в
теплом супе-океане наслаждения.
Мы протрахались всю ночь, не сомкнув глаз до самого утра. Мы
трахались на диване в гостиной, на кровати у меня в комнате, на
полу в кухне, возле зеркала в ванной и в прихожей на пальто,
свалившихся с вешалки от нашей неуемной возни (пришлось тайком
позаимствовать в родительской спальне новую упаковку
презервативов). Он трахал меня ласково и сильно, он был
замечательным любовником - пусть не особенно опытным, но его
неопытность полностью компенсировалась напором и желанием. А в
последний раз, когда мы пошли в ванную и стояли под обжигающе
горячим душем - оба на подгибающихся от усталости ногах, когда он
уже почти ничего не мог, я с помощью любимого диоровского крема
"Dune" вывела его уставшего в усмерть дружка из летаргии: дружоктаки
не удержался, откликнулся на призыв моих ловких рук,
проснулся, бодро поднялся, словно и не трудился всю ночь, как
шахтер-стахановец в моем теплом темном забое, мы вывалились в
комнату и трахнулись (это была моя гениальная идея) на
подоконнике открытого окна. Ритмично дергаясь, ощущая ягодицами
мощные толчки его бедер, а нутром - горячий твердый стебель, я
лежала голым животом на холодном гладком дереве подоконника, а
передо мной с высоты шестого этажа расстилалась панорама
сонной предрассветной Москвы с маячившим неподалеку шпилем
высотки на Котельнической. Я смотрела на этот шпиль сквозь
падающие на глаза волосы и оранжевый пахучий туман близкого
оргазма, представляла себе, что его снующий внутри меня, чуть
изогнутый вверх и влево член так же огромен, высок и агрессивно
настроен на победное извержение, как это чудовищное
фаллическое здание, я возбуждалась все больше и больше и
наконец, изо всех сил кусая ладонь, чтобы не перебудить дикими
кошачьими воплями весь дом, кончила так, что на какое-то
мгновение даже потеряла сознание.
Воспоминания о прошедшей ночи и особенно об этом
термоядерном моменте так возбудили меня, что я, левой рукой
придерживая трубку, в которой безостановочно бормотала,
назначая сроки встречи Катерина, указательным пальцем правой
быстро добралась до своей заветной, уже влажной и набухшей
почки: затеребила ее, заласкала, задрочила своего сладкого
миленка и чуть ли не мгновенно кончила, хрипло застонав прямо в
микрофон трубки.
- Что ты там говоришь? Громче! Я ничего не понимаю, -
недоуменно спросила Катерина.
- Да, так, ерунда, - с трудом выдавила я. - Поехали, поехали, я
согласна.
Вот так все и началось - в ту самую секунду, как я кончила.
Вообще-то не подумайте ничего такого - я девушка порядочная,
строгого домашнего воспитания и подобные дискотечно-трахальные
приключения не являются для меня нормой, скорее наоборот. И в
своих любовных связях я весьма и весьма разборчива,
привередлива и отчасти брезглива. И, честно говоря, больше строю
из себя опытную московскую куртизанку-партизанку, чем являюсь
таковой на самом деле. Но - тсс! - это страшная кибальчишовская
тайна.
Вчера же я оттянулась в полный рост лишь потому, что
пребывала в растрепанных чувствах. Дело в том, что не прошло и
трех недель, как весьма-весьма печально для меня закончился один
затянувшийся роман. Это событие меня буквально подкосило,
потому что в моей практике это был первый случай, когда мой
возлюбленный, теперь уже увы, бывший, попросту меня бросил.
Предпочел мне (мне!) солистку кабацкого ансамбля, кривоногую
безголосую дуру, да к тому же еще и не москвичку. Ну, насчет
кривизны ног я горячусь, но дура она действительно непроходимая -
как-то раз мне довелось сидеть с ней за одним столиком в "Клубе
Кино".
Так вот, гордое полумесячное одиночестве после недавнего
перманентного траха меня слегка подкосило, а тут весьма кстати
подвернулся симпатичный Ломоносов. Вот поэтому все и
произошло. Я действовала по принципу - клин клином вышибают.
Опять же - и для здоровья полезно. Продолжать знакомство с
Ломоносовым я не собиралась и телефон ему дала не свой, просто
продиктовала пришедшие на ум первые семь цифр. Помог отчасти
скрасить мою девичью тоску - спасибо на этом и до свидания. Лучше
погрязнуть в ницшеанском цинизме, чем утонуть в сопливом
любовном болоте нового романа - не хочу, чтобы меня бросали
всякие оболтусы. Хватит несчастной любви, да здравствует свобода
и веселые тусовки!
Так я рассуждала про себя ближе к вечеру того же дня, приняв
душ и накрашиваясь перед трельяжом в папулиной-мамулиной
спальне, готовясь к вечеринке с Катериной и ее отмороженным.
Судя по тому, что она наболтала по телефону, выглядеть сегодня
следовало по высшему классу: никаких там джинсов,
постпанковских волос и кроссовок "Пума" - компания вроде как
собирается типично московско-хайлайфистская. Поэтому после
мучительно долгих (женщины меня поймут) раздумий я надела
новенькое шелковое белье: ажурные голубые трусики, невесомую
короткую комбинацию (спасибо папулиным-мамулиным бабкам,
прикупила я недавно парочку таких в "Sаdko Arcade") и пояс с
резинками. Обтягивая свои роскошные (чего уж тут скромничать)
ноги тонкими темно-синими чулками, я совсем было решила, какое
на мне будет платье. Но надела все-таки другое - простенькое
обтягивающее синее платьице с белым воротничком от "Kenzo",
недавно купленное мне папулей в городе Парижске всего за какихто
штуку с небольшим баксов. Разумеется, можно сколько угодно
завидовать тому, что я так круто упакована, но ей-Богу, я здесь ни
при чем. Так уж получилось у меня в жизни, - все дело в дорогих
предках.
Спасибо папуле и мамуле, спасибо их замечательному банку с
немалым участием западного капитала, в котором они заправляют
на пару и сами себе отстегивают ежемесячно (по моим секретным
подсчетам) как минимум десять штук зеленых американских рублей
на каждого! И это не считая всяких папулиных таинственных
операций на западных биржах с акциями хрен знает каких
Газпромов, АО и концернов. Это его теперешняя жизнь. А ранее все
было по-другому. Отнюдь не плохо, но совсем по-другому.
Дело в том, что папуля всю свою сознательную жизнь после
окончания МГИМО провел в стране Забугории, занимаясь
поддержкой великой социалистической экономики с помощью
заинтересованных в нашем колониальном сырье акул капитализма.
Не исключено, что и шпионил он там по-маленькой, отчего ж не
пошпионить, коль Отечеству нужно? Там же, кстати, в бывшей
маленькой тевтонской столице родилась и я. Но с началом
перестройки ситуация поменялась. Папуля подумал, подумал,
пошушукался со старинными мидовскими приятелями, наметил пути
стратегического отступления и десять лет тому назад, сославшись
на потребность в отдыхе по причине ухудшившегося здоровья,
отвалил на Родину со своей зарубежной синекуры. Одновременно
(совсем в духе времени - рвать - так рвать по-крупному) папуля
избавился от партбилета. В нечестной России легких бабок, видимо,
стало поболе, чем на загнивающем честном Западе, и папуля
быстро это просек, одним из первых в своей конторе. И по приезде
папулю его друганы (по предварительной договоренности)
быстренько позвали в какой-то совместный банк. И правильно - ведь
приятелей среди своих нынешних забугорских партнеров у папули
было и есть предостаточно. Поднакопил контрагентов за время
своей длительной зарубежной командировки. В банке папуля
благополучно прижился и вырос, насколько я знаю, до совета
директоров или как там это называется. И мамулю из Минфина туда
потихоньку перетащил. Теперь они на пару куют звонкий металл. А
если учесть, что у нас в семье я единственный и довольно поздний
ребенок, то понятно, почему папуля и мамуля балуют меня, как
только могут, на денежки, заработанные тяжким банкирским трудом.
А я от денежек не в силах отказаться - я ведь не виновата, что они
их умеют делать. И вообще - да здравствует новорожденный
русский капитализм, хайль!
Я еще раз расчесала свои длинные, ниже плеч прямые светлые
волосы и решила не делать никакой прически. Пусть остаются так,
слегка на косой пробор. Мне идет. Потом сунула ноги в туфли на
высоком каблуке, отчего к моим ста семидесяти добавилось еще
добрых восемь сантиметров. Пару капель "First" от моих любимых
Van Kleef & Arpels" за уши и пару капелек "Shalimar" от "Guerlain" - в
глубокий вырез платья, скромное платиновое колечко с сапфиром
(натуральным, естественно!) на палец, деньги, сигареты и зажигалка
в сумочку - оп-ля! - и я готова к труду и обороне. И больше никаких
дискотечных приключений с представителями малых народов
Севера!
Тут под окнами и засигналила настойчиво новенькая "Би-ЭмДаблъю"
отмороженного Владика.
Все было бы ничего, но к тому моменту, когда мы выскочили за
пределы кольцевой, Владика неожиданно и окончательно развезло.
Поначалу, пока мы колесили по московским улочкам, он держался
молодцом, и я не заметила, что он ведет машину надравшись,
словно грузчик из винного магазина. Как потом (из воплей
...Закладка в соц.сетях
