Жанр: Драма
Ловкач и хиппоза
...ку перед собой. Я покосилась. На кровати в
изголовье лежали две подушки. Супружеское ложе. Вот где ужас-то
нечеловеческий! Баба Ксюша постаралась, добрая душа. Теперь я
уже жалела, что наплела ей про мужа-Ловкача.
Я сидела в его свитере. Свитер действительно был теплый. На
стенке висела репродукция с картины Брюллова "Гибель Помпеи" в
самодельной рамке. Засохшие букетики полевых цветов. Еще
большая групповая фотография, тоже в рамке под стеклом. А по
краям рамки было вставлено еще много черно-белых фотографий -
старики и молодые, мужчины, женщины, дети. Снимки были старые,
пожелтевшие.
Я отражалась в стекле. Хорошая девочка, умытая, волосы
аккуратно расчесаны. Сидит, сложив ручонки на коленях. Паинька.
Только вот паинька не знает, что делать. Ведь он сейчас придет. И
что тогда? Воспитательная беседа? Чтение стихов при луне? Ночь
любви? А вот это уж - фигушки!
Хотя, конечно, с другой стороны... Фигушки ли? Мужик он что
надо. Фигура хорошая, рост, морда мужественная. Чего уж скрывать
- он явно в моем вкусе - эдакий белобрысый мрачный викинг. И с
дальнобойщиками он разобрался, и мне потачки не дает (что, кстати,
приятно: редко кто осмеливается мне перечить, а так иногда хочется
почувствовать на своей тонкой девичей шейке суровую мужскую
длань), и решения принимать умеет. И выполнять их тоже, что
немаловажно.
Но все равно - не заслужил еще.
Мне было слышно, как за тонкой стенкой ходит и бормочет
невнятно баба Ксюша. Потом она легла - заскрипели пружины.
Спустя какое-то время она наконец угомонилась, послышался
тоненький храп. Я сползла с высокой железной кровати и босиком, на
цыпочках протрусила к задней двери через неосвещенную горницу, в
которой спала баба Ксюша.
Небо затянуло тучами, звезды и луна напрочь исчезли. Тянуло
свежим ветром, несущим запах свежескошенного сена и озона. За
холмами неярко вспыхивали зарницы. Ловкач стоял во дворе, у
задней двери, курил. В темноте светился красный огонек сигареты.
Собака лежала у его ног и преданно смотрела на него снизу вверх.
Ишь, хозяина признала. Предательница. Я остановилась на пороге.
Он молчал, хотя не мог не услышать меня.
- Иди ложись, - сказал он, не оборачиваясь.
Я не уходила. Переступила с ноги на ногу. Мне было не по себе.
- Иди, иди...жена, - в голосе его слышалась беззлобная ирония.
Тоже мне, острослов!
И помолчав, добавил:
- Я буду спать в машине.
Окурок, описав дугу, рассыпался искрами по земле. Ловкач
подхватил сумку и пошел к машине. Я видела, как он вытащил из
сумки спальный мешок. Разложил сиденья. Потом хлопнула дверца и
свет в салоне погас.
Ну и черт с тобой! Я повернулась и закрыла за собой дверь в хату.
Я услышала сквозь сон какой-то непонятный, громкий и долгий
звук.
Я открыла глаза. В комнате было по-прежнему темно. Я, не
шевелясь, настороженно прислушалась. Мерно тикали на стене
ходики. Стрелки показывали половину первого ночи. Неподвижно
светилась на подоконнике стеклянная ваза с васильками. Сначала я
не поняла, что происходит. Но тут ослепительная вспышка
вычертила крестовину оконной рамы. Спустя пару секунд на улице
сначала заворчало, а потом грохнуло так, что зазвенели рюмки в
буфете.
Я, завернувшись в одеяло, рывком села на кровати. Повернулась
к окну. Снова вспышка, буквально ослепившая меня - и, уже почти
сразу - обвал грома. Я вздрогнула и зажмурилась.
- Ой, мамочка, - прошептала я. - Да что ж это такое!..
Ничего не могу с собой поделать - я с детства безумно боюсь
грозы. Атавизм какой-то. Первобытный ужас. Мамуля утверждает, что
я вообще лет до семи во время грозы сразу же либо пряталась под
стол, либо залезала к ней под юбку. Мне и сейчас захотелось это
сделать. Только вот мамули, увы, поблизости не было.
Новая вспышка ярко осветила комнату, адский гром просто
разодрал воздух в клочья. Меня затрясло от страха. Вот сейчас
молния ка-а-ак шваркнет прямо в дом! Да прямо мне по темечку! И
сгорю я тут заживо, как раненый танкист!
Еще вспышка - и на крышу хаты обрушился ливень. Брякнув, от
порыва ветра распахнулись и защелкали створки окна, впуская в
комнату струи дождя. Я собралась с духом и соскочила с кровати.
Голышом подбежала к окну и, высунувшись наружу, потянула
створки на себя. Руки и лицо моментально вымокли. Я с трудом
втянула створки внутрь и закрыла окно на защелку. Фиолетовый
высверк озарил половину ночного неба, покрытого клубящимися
тучами.
Я подскочила к кровати, сунула ноги в кроссовки, схватила куртку.
Влезла в нее, путаясь в рукавах. Выскочила на заднее крыльцо и
остановилась, ошеломленно глядя перед собой. Сплошной стеной
падали водяные струи. За ними смутно виднелась стоящая посреди
двора "БМВ". Я натянула верх куртки на голову и пошлепала через
лужи к машине. Добежала и судорожно задергала ручку. Дверь была
заперта. Я начала тихо подвывать от страха. Обежала машину. С
другой стороны тоже обе дверцы были закрыты.
- Эй! - Я прильнула к стеклу. - Эй!..
Ловкач лежал в машине, упакованный, словно мумия, в кокон
спального мешка. Я постучала кулаком по запотевшему стеклу.
Проклятый Ловкачище даже не пошевелился!
Я забарабанила кулаками по стеклу, что было силы. Ловкач
привстал, придвинулся к окну и уставился на меня непонимающим
сонным взглядом.
- Пусти меня! - чуть не плача, заорала я, прилипнув к стеклу. -
Ловкач! Мне страшно! Пусти!..
Он по-прежнему смотрел на меня, не двигаясь. И дверь не
открывал, гаденыш! Молния, как мне показалось, взорвалась прямо у
меня над головой. Я взвизгнула от ужаса, присела и бросилась назад
к дому.
Дрожа и стуча зубами, я пробралась в свою комнату и юркнула в
не успевшую остыть постель. Трясясь, завернулась в одеяло. На
улице одна за другой вспыхивали молнии и рокотал гром. Я лежала с
открытыми глазами. Зажмуривалась при каждой вспышке. А потом,
не сдержавшись, тихонько заплакала. Мне было себя безумно жалко.
И очень обидно. Ну, чего ему стоило пустить меня к себе? Я ведь не
собиралась приставать к нему или еще чего-нибудь такое. Я просто
очень боюсь грозы. Ничего не поделаешь, такая уж трусиха
уродилась. А он, хоть и гнусный обманщик, но все же единственная
здесь, пусть даже не очень близкая мне, но живая душа. Не к бабе
же Ксюше мне под бок лезть?.. И он, негодяй, не пустил меня к себе,
не успокоил!..
Я проглотила соленые слезы и натянула ватное одеяло на голову.
Что-то ты, голубушка, слишком часто стала реветь последнее время.
Надо прекращать это безобразие.
А потом, по-прежнему всхлипывая, я незаметно уснула под
непрекращающийся шум дождя.
Солнце поднялось относительно недавно, но уже успело
подсушить листву на деревьях и пыль на дороге.
Как выяснилось, заботливая Хиппоза тишком сунула мне в рюкзак
(для пляжа, видать), еще и свои шорты, смастеренные из
обрезанных под самую попку джинсов. Из них вышли не очень уже
модные, но все равно классные "хот-панс". Мне они шли. Еще бы -
имея такие-то ноги, как у меня (когда негодяй проснется, то-то
обалдеет!). Я шорты немедленно напялила вместе с высохшей за
ночь футболкой. И по просьбе бабы Ксюши отправилась к колодцу за
водой. Собака поплелась за мной, переметчица.
Я очень собой гордилась, когда, мелко переступая босыми ногами
по прохладной утренней пыли, с коромыслом на плече шла от
колодца обратно. В жизни своей не носила полных ведер, да еще и
на коромысле. В ведрах тяжело ворочалась вода и отражалось
солнце. Немного неудобно было с непривычки, но все равно -
получалось! Наверняка со стороны я выглядела весьма импозантно:
ну, просто клевый кадр из фильма о временной деревенской жизни
известной городской тусовщицы.
Я протиснулась следом за собакой в раскрытую калитку и вошла
во двор, где стояла вымытая ночной грозой "БМВ". Ловкач все еще
дрых, засоня. Из раскрытой двери в хлев доносилось дзиньканье
молока о подойник. Присев, я с облегчением вылезла из-под
коромысла.
- Баба Ксюша! - позвала я. Дзиньканье молока смолкло. Старуха
выглянула из хлева.
- Куда ведра поставить?
- А в хату занеси, детонька, к печке.
Старуха снова скрылась в хлеву. Я было взялась за ручку ведра и
тут же остановилась. Потому что из-за плотного соседского забора
послышался звук заводимого автомобильного мотора. А потом радио
громко запело голосом Фредди Меркьюри. Я невольно замерла,
прислушиваясь и глядя на забор. Потому что мотор за забором
злобно взревел и заработал на полных оборотах: явно
переключались скорости, но странное дело - машина никуда не
удалялась.
Как же так? Я ничего не могла понять, но чувствовала, что
непременно умру от неудовлетворенного любопытства, если не
разузнаю, что же там такое невероятное происходит. Приподнялась
на носках, пытаясь разглядеть, что за таинственное авторалли
творится у соседей. Но из-за высокого забора торчала только
двускатная крыша соседского сарая. Я поставила ведро на землю и,
поколебавшись, на цыпочках побежала к забору. Нашла щель,
прильнула к ней и оторопела.
Под двускатной крышей сарая, которая оказалась всего лишь
навесом на опорах, стоял новый "жигуленок". Он был водружен на
два толстенных коротких бревна, как на козлы. Гудел мотор,
свободно висящие задние колеса бешено вращались в воздухе. Окна
машины были открыты и из них, из динамика радиоприемника лилась
песня. А за рулем сидел седобородый старичок забубенного вида в
фуражке моряка торгового флота. Старичок весело крутил баранку и
без слов подпевал Фредди. Старичок производил впечатление
человека, только что сбежавшего из Кащенко.
- Любуешься? - послышался голос за моей спиной.
Я оглянулась. Рядом, с подойником, полным молока, стояла баба
Ксюша.
- А чего это он... на бревнах? - спросила я.
- А куда ж ты, детонька, уедешь по нашим дорогам?..
Это она верно заметила. Я снова заглянула в дырку. Старичок попрежнему
остервенело крутил баранку.
- Он что же, моряк?
- Да нет, детонька. Это сынок его по морям плавает. И машина
сынка. А это батюшка наш, отец Анатолий.
- Да ну! - обалдела я. - А чего ж он с утра не в церкви, коли
батюшка?
- А нету церкви. Закрыли храм Божий.
- Во дают! - возмущению моему не было предела. - Зачем же
закрывать? Везде открывают, а они наоборот! Ну, темнота! Ну,
провинция тупоголовая!..
- Начальству-то нашему виднее, - вздохнула баба Ксюша. - А ты
сама-то крещеная, Олена?
- А как же. Крещеная, бабушка.
И в доказательство своих слов я вытянула из-под майки
серебряный крестик на тоненькой цепочке.
- Вот и ластонька, - баба Ксюша улыбнулась, погладила меня по
голове морщинистой лапкой. - Только вот уж больно у тебя портки
срамные. Ну, да ладно... Иди хозяина своего буди. Завтракать будем.
Я посмотрела в сторону машины. У меня возникла одна милая
мыслишка. Я взяла ведро, полное воды и подошла к машине.
Посмотрела на мирно спящего Ловкача. Наклонилась и заревела
жутким басом в дырку приоткрытого окна:
- Рота, подъем!!! Боевая тревога!
Ловкача подкинуло, как ужаленного, и он с размаху треснулся
головой о потолок салона. Я тут же со всей силы выплеснула всю
воду из ведра на лобовое стекло. Обалдевший окончательно бедняга
Ловкач от неожиданности метнулся назад и я с наслаждением
услышала еще один глухой удар, а за ним - неразборчивые
проклятия. Я мстительно захихикала.
Ловкач открыл дверь и злобно, как на проклятого фашиста,
уставился на меня, высунувшись по пояс из спального мешка.
Бицепсы у него были что надо. Здоровый мужик, подтянутый. И без
животика вроде как. Он заметил мой оценивающий взгляд и
подтянул край спальника. Неужто миленок меня застеснялся?
- Чего орешь? - проворчал он.
- Вставай, завтрак проспишь.
Ловкач посмотрел на наручные часы.
- Не будет завтрака, - мрачно сказал он. - Уезжаем.
Глава 9. ВЗГЛЯД СО СТОРОНЫ.
В Москве по-прежнему шел дождь. К тому же резко похолодало,
ночью были легкие заморозки и растаявший к этому времени иней
окончательно расквасил землю.
Блондин Женя торопливо шел по узкому ярко освещенному коридору
без окон. Несмотря на раннее утро, Женя был в идеально
сидящем сером костюме-тройке и при галстуке в тон костюму. Он
подошел к двери. Возле двери, лениво жуя чуингам, стоял Рыжий.
Он кивнул Жене и распахнул дверь, ведущую в бассейн.
Снаружи, за двойными стеклянными стенами крытого
двадцатипятиметрового бассейна мокли печальные светло-желтые
свечи берез. На полуоблетевших сучьях дуба скукожились сердито
взъерошенные вороны. А здесь, внутри, было тепло и уютно. Вдоль
стен выстроились во вкопанных в искусственные газоны кадках
вечнозеленые тропические деревья и кустарники. Вода в бассейне
была голубая и абсолютно прозрачная, без малейшего запаха
хлорки. Из скрытых в выложенных туфом стенах многочисленных
динамиков доносилась негромкая классическая музыка.
Женя вошел под гулкие своды бассейна. Остановился возле
ступенчатого края, облицованного белым мрамором. Тут же,
неподалеку, расположились две совсем молоденькие девушки - лет
по шестнадцати, не более. Одна, блондинка, вытянув невероятной
длины ноги, сидела в плетеном кресле за столиком, уставленном
напитками и фруктами. Вторая, кудрявая брюнетка в черных очках,
лежала неподалеку на кушетке и загорала под ослепительным
светом ламп искусственного солнца.
Обе девушки были абсолютно голые.
Женя с ними не поздоровался и вообще не обратил на них
никакого внимания. Впрочем, девушки тоже не смотрели в его сторону.
Они наблюдали за Антоном.
Удаляясь от Жени, Антон кролем плыл вдоль бассейна, сильными
размеренными движениями рук толкая вперед свое поджарое,
хорошо тренированное тело. В отличие от девушек на нем все же
были узкие черные плавки. Антон заметил вошедшего Женю. Но, не
торопясь, спокойно доплыл до противоположного торца бассейна,
потом повернул обратно, к стенке, возле которой стоял, нетерпеливо
переминаясь с ноги на ногу, Женя.
Антон, осторожно ступая босыми ногами по скользким мраморным
ступеням, вышел из бассейна и подошел к столику. Блондинка
поспешно вскочила и накинула ему на плечи длинный купальный
халат. Женя выжидающе молчал. Антон уселся за столик. Взял
запотевший кувшин и налил из него в высокий хрустальный стакан
охлажденный йогурт с плавающими в нем кусочками очищенных
персиков. Сделал большой глоток и только тогда тяжелым взглядом
уставился на Женю.
- Я же приказывал не беспокоить меня по утрам. Что случилось? -
холодно спросил он.
Женя замялся и выразительно показал глазами на девушек. Антон
посмотрел на блондинку и сказал:
- Идите искупайтесь.
Блондинка и брюнетка, не вымолвив ни слова, послушно
отправились к поребрику бассейна. Прыгнули в воду и поплыли наперегонки,
не очень стараясь. Женя подождал, пока они отплывут
подальше от края бассейна, и только тогда сказал негромко,
наклонясь к уху Антона:
- Возникла небольшая проблема, Антон.
- В чем дело?
Глаза у Жени забегали.
- Они его потеряли, - сказал он еще тише.
Голос у Жени был виноватый. И еще в нем явственно слышался
страх.
Антон задумчиво помолчал, никак не реагируя на его слова.
Посторонний человек вполне мог бы подумать: единственное, что в
данный момент волнует Антона, так это, кто из девушек придет
первой.
- Как это произошло? - спокойно спросил он.
- Там была авария. Пробка. Они остановились рядом с ним, -
заторопился Женя. - А он внезапно сорвался с места. Поехал в
объезд. Свернул с трассы. И в темноте они его упустили. Но я
думаю, что он действительно просто поехал в объезд. Он же ничего
не знает...
- Ты уверен? - перебил его Антон.
Женя подавленно замолчал. Антон, по-прежнему не глядя на него,
спросил:
- Это все?
Женя помялся.
- Я тебя спрашиваю? - в голосе Антона проскользнула ледяная
нотка.
- Он... Он к себе еще какую-то шлюху-малолетку подсадил. И
везет ее. Почти всю дорогу. От самой Тулы.
Девушки уже два раза проплыли бассейн и теперь снова
удалялись. Антон поставил на плетеный столик полупустой стакан с
йогуртом. Не выпуская его из пальцев, медленно покрутил. И вдруг
резко выкинул руку назад и вверх. Ухватил Женю за галстук и,
намотав галстук на кулак, рывком притянул голову Жени к себе.
- Свяжи меня с Балабухой. Немедленно, - прошипел Антон.
Выпустил из кулака Женин галстук и брезгливо вытер пальцы о
полу халата.
Женя шмыгнул к столику и, торопливо схватив белую трубку
радиотелефона, начал нажимать на кнопки.
Я с трудом удерживал вихляющуюся машину на раскисшей после
ночной грозы дороге. Хотя и дорогой-то это нельзя было назвать -
слегка намеченная грузовиками колея. С одной стороны тянулась
желто-зеленая стена кукурузы. С другой - пологий склон, усыпанный
лимонными огоньками бессмертника. Склон заканчивался густо
заросшей низкими ивами и кустарником балкой. По балке извивалась
неширокая речка, прозрачная, чистая, вся в пятнышках кувшинок
вдоль берегов. Дорога прихотливо петляла рядом с балкой, повторяя
изгибы речки. Вокруг было абсолютно безлюдно. Ни села, ни
человека, ни машины. Только холмы, редкие островки деревьев и
бесчисленные поля, прыгающие друг через друга к горизонту.
- Ну, надо же! Не поели, не попрощались по-человечески, -
занудно ворчала Хиппоза, подскакивая на сиденье всякий раз, когда
машина проваливалась в очередную вымоину. - Бабу Ксюшу
обидели, хорошего человека...
В одной руке она держала открытую банку с вишневым вареньем,
которую вручила ей на дорогу старуха, а в другой - большую
деревянную ложку. Губы у Хиппозы были перепачканы вишневым
сиропом.
- Слушай, помолчи, а? - попросил я, не отрывая глаз от дороги.
Настроение у меня было - хуже некуда. Даже более отвратительное,
чем вчера утром. Тем паче, что я уже явно опаздывал к Балабухе.
Впереди показался хилый деревянный мостик - четыре сдвоенных
бревна, покрытых досками. Мостик в самом узком месте перебегал
речку. За речкой, еле различимая в выгоревшей пыльной траве,
дорога шла вдоль песчаного берега вбок и вверх, пряталась в
рощице на склоне.
Хиппоза, не унимаясь, продолжала монотонно бубнить:
- Она к нам с чистым сердцем, а ты ей все обломал... Бездарно
как-то все вышло...
Я бросил на зануду короткий взгляд. Она как раз с наслаждением
облизывала ложку, не прекращая, впрочем, своего бухтенья:
- И молока как следует не попили. Когда ты еще парного молока
попьешь?.. Ну, подумаешь, на час позже бы выехали... Гоним чегото,
гоним... Не от добра это, прости Господи...
- Ты наконец замолчишь, или нет?! - рявкнул я.
- Сам молчи! Не заставь я тебя вчера ночью на шоссе повернуть,
что было бы? Загнулся бы бабыксюшин сынок Лешенька, как пить
дать загнулся! А так - живет, как миленький. Небось сегодня уже с
похмелюги мучается.
Я искоса посмотрел на эту беззаботную малолетнюю дуру. И
решил выложить правду. Пусть привыкает, что жизнь не только
сладкие ватрушки раздает.
- Не мучается, - сказал я.
- Думаешь, от наркоза кайф словил? - засмеялась Хиппоза.
- Умер он. Прямо в приемном покое.
Хиппоза поперхнулась смехом:
- Врешь!
- С таким ранением, как правило, не выживают...
Это была правда. То, что он практически не жилец, я понял сразу
же, в самую первую минуту, как только мы приехали на хутор, и я
увидел у мужика под полотенцем то, что и следовало ожидать -
развороченные, порванные кишки и желудок. Да еще и
перемешанные с ошметками навоза и грязи: как минимум
гарантированный перитонит, если поблизости нет моря
антибиотиков и мало-мальски нормального госпиталя. Я уже
встречался с подобными ранениями. И в Афгане, и на кавказских
войнах. Особых эмоций увиденное у меня не вызвало, я еще и не
такого насмотрелся. Не совсем обычная штыковая рана в полость
живота. Шансы выжить у него, на мой взгляд, были двадцать к
восьмидесяти. Потому что перитонит почти гарантировал газовую
гангрену, с которой никакие антибиотики не справятся, только
скальпель. К тому же и лежал он так уже с добрый час. А умер он,
скорее всего, от элементарной потери крови. Впрочем, не знаю. Я
не доктор.
Хиппоза несколько секунд молча смотрела на меня широко
распахнутыми глазами, пока до нее доходил смысл моих слов. И
вдруг она метнула банку и ложку в отрытое окно, ринулась на меня,
схватила за куртку, затрясла, заорала:
- Это все ты! Ты во всем виноват, ты! Это ты сразу на шоссе не
остановился!
Невольно, защищаясь, я отпустил на мгновение руль, машина
соскользнула с колеи и медленно поворачиваясь вокруг оси, боком
сползла в раскисшую лужу у мостика. Мотор заглох.
- Ненавижу! - трясла меня Хиппоза. - И ты молчал?! Ничего не
сказал бабе Ксюше? Ненавижу-у!..
Она все-таки вывела меня из терпения!
- А ты бы ей сказала? - ответно заорал я, чувствуя, как глаза
застилает от бешенства багровый туман. И тоже затряс эту идиотку: -
Прямо так все и выложила? Матери про сына, да?! Ты у нас
добрая?.. Да пошла ты к матери!..
Я оттолкнул от себя Хиппозу и шагнул из машины в чавкнувший
чернозем. Достал сигарету. Подержал в губах и выплюнул - и курить
мне не хотелось. Ничего не хотелось. Я повернулся и сел за руль.
Включил движок, молясь всем богам, чтобы мы не сели на днище
- кто нас тогда отсюда вытащит?
"БМВ", натужно завывая, выползала к мосту. Из-под колес летели
фонтаны грязи, залепляя заднее окно. И мощный движок не подвел.
Я медленно вывернул из жидкой грязи, выехал к мосту, осторожно
переехал на другую сторону и, добравшись до свободного от
прибрежных кустов пологого песчаного куска берега, задом загнал
машину на мелководье.
Стянул ботинки. Потом вытащил из багажника пластмассовое
ведро и щетку, и стал смывать с машины грязь. Хиппоза молча
сидела в машине. Сидела, уставившись в окно на солнечные пятна,
пляшущие на прозрачной воде.
Кое-как вымыв машину, я зашвырнул ведро в багажник. Злость
моя еще до конца не прошла. Прихватив из машины куртку, я отошел
в сторонку. Снял кобуру с "макаровым", засунул ее под брошенную
на песок куртку. Разделся до пояса и с наслаждением вымылся
холодной речной водой. Расстелил куртку на берегу под тенистой
ивой, улегся на нее и только тогда с наслаждением закурил.
Краем глаза я видел, как Хиппоза вылезла из машины. Медленно,
заплетая одну ногу за другую, опустив голову, словно нашкодившая
собачонка, подошла ко мне и присела рядом. Сорвала травинку,
покусала ее. Над речкой разрезали воздух ласточки. Ветерок
шевелил узкие листья ивы, бросал на ее лицо колеблющиеся тени.
- Наверно, опять дождь будет, - тихо сказала Хиппоза, глядя на
речку.
Я молчал.
- Или гроза...
- Почему это? - буркнул я.
- Ласточки низко летают...
- Не выдумывай, - проворчал я. - Вовсе не низко.
- Да, - покорно и быстро согласилось это непредсказуемое
создание. - Извини, я ошиблась. Вовсе не низко. Высоко летают. Не
будет больше грозы.
Я посмотрел на нее и, не выдержав, захохотал. И Хиппоза
засмеялась, набросилась на меня, затормошила. Повалила на
прохладный песок. А потом она вдруг притихла, потому что ее
прозрачно-серые, в коричневатых крапинках глаза оказались близкоблизко
возле моих.
Она медленно обняла меня за плечи и уже потянулась своими
губами к моим. Мои руки скользнули по ее длинной спине, вниз, к
ложбинке, ведущей к упругим ягодицам, и тут глаза ее внезапно
расширились и она дико заорала.
- А-а-аа! - визжала она на одной невероятно высокой ноте.
И я тоже дернулся и заорал, как ненормальный.
Она орала, потому что увидела ползающих у меня в волосах пару
здоровенных ос, а я - потому что почувствовал обжигающий укол в
левый бок.
Как потом выяснилось, мы с ней, не заметив, улеглись прямо на
гнездо земляных ос.
Мы оба вскочили. Хиппоза прыгала на месте, словно обезьяна,
размахивая руками. Я от нее не отставал, слыша сквозь ее
непрекращающиеся вопли нарастающее рассерженное гуденье.
Наконец я, полуоглохший от хиппозиных воплей, сообразил, что надо
делать. Я схватил ее за руку и поволок ее за собой. Мы пробежали
пару метров, ввалились в воду и поплыли в сторону от берега,
беспрестанно ныряя, в надежде, что злобные летающие твари от нас
останут.
Но оказывается, осы и не собирались нас преследовать. И мы уже
просто так, может быть, от радости, что осы улетели, стали
плескаться и плавать в прозрачной речной воде. Ей-то простительно
было веселиться с телячьей радостью, малолетке. А вот что на меня
нашло, старого идиота, не знаю. Хотя могу догадаться. От
переизбытка чувств Хиппоза время от времени испускала
пронзительные индейские вопли. Она смеялась, визжала и брызгала
в меня холодной речной водой. А потом она улеглась на мелководье
возле прибрежных камышей на спину и раскинула руки. Серебряный
крестик покоился между грудей, обтянутых мокрой футболкой.
Течение медленно ее разворачивало. Я вылез из воды. Уселся на
траву и стал смотреть на девушку. Я просто смотрел на нее, и на
душе у меня становилось спокойнее. И тоска была уже не такой
острой, а ласковой и чуть печальной. А девушка лежала в воде и
глядела в небо. Я поднял голову и тоже посмотрел на него. Небо
было чистым, спокойным и бесконечно глубоким.
И снова Хиппоза сидела рядом со мной. На шее у нее висела
гирлянда подвявших желтых кувшинок. Она их нарвала в той речке,
не обращая внимания на мои уверения, что уже через час они
завянут. Ползала в воде, выдергивая из воды длинные темнозеленые
плети. Продрогла и извозилась, как поросенок. Так что мне
пришлось снова гнать ее в воду, чтобы смыть грязь. Но зато теперь
она сидела, разукрашенная, словно полинезийка. Сначала, когда
наконец мы выбрались на трассу, она болтала о каких-то пустяках,
потом замолчала.
И снова наша "БМВ" мчалась по автостраде на юг. Снова звучала
в салоне музыка Моцарта. Мы давно проехали Краснодар и уже
миновали самую высокую точку перевала, ведущего к побережью, к
Джубге. Покрытие трассы было, можно сказать, безукоризненно
ровным. Каждый раз, когда приходится гнать машину через
Краснодарский край, я поражаюсь почти идеальному для нашей
расхлябанной державы состоянию дорог. Просто американскому. И
вообще этот край кажется мне похожим на юг США, на какой-нибудь
Техас или Аризону: такие же нефтяные качалки, бескрайние поля
пшеницы и, опять же - хорошие дороги. Хотя, впрочем, на юге
Штатов я никогда не был. Бывал в Нью-Йорке, в Филадельфии, но в
Диксиленд меня не заносило.
В сторону моря шли редкие
...Закладка в соц.сетях
