Жанр: Драма
Диверсант
... Особо хороши были рукоятки - разноцветные, плексигласовые,
костяные, деревянные. Ростовские рукоятки, и новороссийские тоже, славились на весь Союз,
но не на них задержались липкие, ласкающие глаза Шайдемана. Не изменяя положения головы,
чуть скривив рот, он попросил меня:
- Пусть покажет поближе третий нож в среднем ряду...
Не одни мы глазели на изделия невиданной красоты и мощи, я уже слышал предложения
продать тот или иной нож, и всегда продавец, чем-то похожий на Шайдемана, отвечал,
отрицательно качнув кудлатой головой:
- В комплекте, граждане, в комплекте... Вчера двум ресторанам продал... Да они как
глянули на разделочный нож, так у них руки затряслись...
И у Шайдемана дрогнула рука, когда по моей просьбе ларечник снял со стенда третий нож
из среднего ряда и протянул его нам.
Немец бережно принял нож и любовался им, лежащим на ладони, затем бросил на
продавца взгляд - и отвел глаза; нож длиною превосходил ладонь, рукоятка утвердилась
примерно на запястье. Пальцы Шайдемана шевельнулись - и нож ожил, нож приобрел
способность вонзаться в податливый материал или втыкаться в твердость; нож стал не
продолжением ладони, а как бы устройством, прикрепленным параллельно кисти, которая
может ножом этим выстрелить... Я тронул его ногой, отвлекая от ножа, поскольку как-то не
увязывались темные очки и интерес к предмету кухонного оборудования. Еще раз пришлось
ногой пнуть Шайдемана - он не выпускал из руки ножа, и лишь когда я в ухо его вогнал
смачное немецкое ругательство, он будто вышел из транса, сунул руки в карманы реглана.
Я понял, что рядом со мной - убийца! Не воин, обученный убивать ножом, а человек,
рожденный вспарывать ножом человеческие туловища, и что-то он все-таки натворил в эту
войну, дорвавшись до возможности пускать нож в любимое дело. И Рудник был либо
свидетелем ножевых забав Шайдемана, либо - наоборот - единственным человеком в
вермахте, который мог засвидетельствовать безгрешность друга по этой части.
Еще в мае решил я отдавать пленных порознь, во мне играло опасение: как только мы
оказываемся вне пределов СССР, меня и Алешу просто вышвырнут за дверь особняка Рудника
или Шайдемана. Или сдадут в полицию, где мы и рта не раскроем, а на Вилли рассчитывать
опасно. И ни о каких долларах уже не заикнешься. Тогда-то и подумалось: отдать Шайдемана,
как сынка более богатеньких родителей, вместе с ним пересечет кордон Алеша, в финансовых
делах смышленый, выцарапает деньги, даст сигнал - и по проторенной дорожке Томас Рудник
покинет СССР.
Теперь все будет иначе.
Немцам устроили вечернюю прогулку под надзором Феди. А мы с Алешей осмотрели
подвал, где Шайдеману придется жить не менее десяти дней.
Одну тему я боялся затрагивать в разговорах с Алешей. Только мне было известно, где
архив Халязина, - и уж не ради ли архива затеяна вся эта галиматья?
53
Быть или не быть? - Героическая гибель Портоса. - Быть!
Посредником оказался бравый мужчина, пропахший кофе и трубочным табаком, в суть
дела наниматели его посвятили не полностью, и он взвился, когда услышал, что "груз" будет
передаваться ему по частям, то есть поначалу два человека, русский и немец, а затем, после
того, как русский подтвердит "оттуда", что условие выполнено, - только после этого еще одна
пара покинет порт и город Новороссийск. Причем - пригрозил я - надо спешить, слышны
шаги МГБ... Уже побывав в порту, я изучил, как сходит команда на берег и как возвращается, а
именно таким путем можно перебросить с причала на борт нужных людей. Пограничный наряд
у трапа, сверка пропуска с паспортом, Григория Ивановича бы сюда, научил бы он запоминать
физиономии проверяемых. Пароходов - семь или восемь под погрузкой. Ни одного
пассажирского с гурьбой полупьяных путешественников. Отец Рудника - владелец
судоходных компаний, пароходы его ходят под разными флагами, но с каждым капитаном
договариваться нельзя. Как оповестятся наниматели о внезапном изменении планов -
неизвестно. О другом я думал уже пятый месяц - с того московского вечера в
"Шестиграннике". И старался ничем не выдать Алеше, о чем размышляю.
Потому что я не хотел покидать СССР. Не для меня эта Германия и вся эта Европа, я
никак не мог забыть тупого американца с его дурацкими конвенциями: все было чужим, все
отторгало, а уж какие-то там деньги... тьфу! Но говорить Алеше об этом - нельзя. Он может
заартачиться, дворянской спеси в нем с избытком, но спесь-то - я отмечал это, горюя, - не
отвращала его от Германии, где он все-таки прожил достаточно. А мне нужна была земля, на
которой родился; я смогу - украдкою хотя бы - увидеть детей Этери и постоять у могилы
матери.
И наконец - архив. Я его ни за какие деньги не продам. Нельзя лишать человека
последней радости.
И решение мое окончательно окрепло, утвердилось, когда Федя принес мне оружие,
многими на фронте уважаемый ТТ. Пистолет лежал на моей ладони, ничуть не отягощая ее
своим весом, ибо он - бестелесен, невесом. Еще не зная, что будет дальше, как развернутся
события, я тем не менее предвидел: из этого ствола будет убит Гюнтер Шайдеман, и пистолет,
отброшенный мною после выстрела, полетит в какую-то бездну, ибо он и Шайдеман -
неразрывно связаны. Этот пистолет - только для этого немца. В средние века убийцы
коронованных особ бросали наземь мушкеты или аркебузы и уходили, и оставление оружия
такого высокого назначения - не от попытки скрыться, здесь глубочайший философский
смысл, жаль, что я как-то невнимательно прослушал лекцию Чеха. (Но помнится афоризм его,
впоследствии повторенный одним французом: "Убийство для индивида то же, что революция
для коллектива".)
В один из дней середины октября - уже начинало смеркаться - я повел Рудника в город;
Алеша шел следом, Федя остался сидеть на сундуке, закрывая им крышку подвала.
Мне было больно, я едва не расплакался, обнимая Алешу на прощание, а тот, не
подозревая о моем предательстве, был сух и деловит, сказал, что с Шайдемана глаз нельзя
спускать, а Федя только в мордобое смыслит.
Приблизился посредник и увел от меня Алексея Петровича Бобрикова. Рудник уже
догадался, куда его ведут, рванулся ко мне и пожал руку.
Тьма поглотила их. Я побрел к Феде, к сундуку, к Шайдеману, который понял, куда
подевался сотоварищ по погребу, и молчал, затаился.
Через пять дней я позвонил посреднику и услышал от него ничего не говорящее немцам
слово ("Артамон"), каким Алеша сообщил мне, что он и Рудник уже в полной безопасности,
деньги выплачены.
Теперь настала очередь Шайдемана. Предполагалось, что через три дня я передам его
посреднику, а ночью исчезну, распрощавшись с Федей.
Билет на проходящий поезд Баку - Москва был куплен с рук, я еще потолкался около
управления порта, узнав новости, которые мне очень пригодились через несколько часов.
Пошел сменять Федю на боевом посту, остановился у калитки, почуяв недоброе: дверь на
веранду распахивалась от порывов ветра, что могло быть при раскрытом окне кухни. Ворвался
в дом и увидел распростертого на полу Федю, в спине его торчал нож, столовый, но зауженный
и заостренный, мы им чистили картошку.
Гюнтера Шайдемана, конечно, и след простыл. Пистолета он не нашел, да и не знал он о
нем. Я бегал вдвое быстрее трамвая и был в дваыдцати метрах от трапа, по которому
поднимался Шайдеман. Транспорт - греческий, половина команды - немцы, Гюнтер ничем
не рисковал, когда трубой сложил ладони и заблажил - или это мне почудилось - "Wir sind
Moorsoldaten", а затем помахал мне барской ручкой.
Тогда-то, не вынимая ТТ из кармана плаща, я выстрелил, и Шайдеман стал оседать...
Диверсанта наконец-то забирают органы (женские, половые): женится. - "И
рисовала на стекле заветный вензель...". - Вновь он с оружием!
Мне стало так одиноко, так неуютно! Ведь я не Шайдемана убил, а омертвил что-то в
себе; какая-то часть моей жизни пресеклась, умельчилась, из памяти выпали месяцы, когда я
был лабухом, и музыка меня теперь попугивала. В Москве шел снег, несколько часов пробыл я
в столице, посидел у памятника Тимирязеву... Зачем?
Всю зиму пролежал я в Курбатовке, но однажды что-то во мне встрепенулось, и я подался
в Москву, надо было сочленять цепь времен.
Не помню, как у меня было с ночевкой в эти дни. Наверное, поздним вечером я брал билет
до Смоленска или Ярославля, высаживался и шел к московской кассе. Из меня будто какие-то
пружины извлекли, от легкого толчка я падал, все во мне было бескостным. Неизвестно, куда
завело бы меня безволие - воровская шайка приняла бы, богатая вдова, огни летящего на меня
тепловоза.
Что-то я еще недоделал в своей напрасно прожитой жизни, о которой думал, для
ориентации в пространстве смотря на мелькающие сапожки впереди идущей женщины. Вдруг
она поскользнулась и упала, беглый осмотр убедил меня: перелом голени. Взяв женщину (она
была легкой, почти девочка) на руки, вышел на середину улицы Чернышевского. Остановилась
"скорая", нас повезли в Склифосовского, стали оформлять: Сенина Анна Семеновна, 1928 года
рождения, прописана на улице Гайдара, дом восемь... "А вы кем ей приходитесь?" - это
вопрос ко мне. "Родственник". Уже сделали рентген, пришел терапевт, тогда-то она, Сенина
Анна Семеновна, и позвала меня. Дала ключи от квартиры. Попросила завтра прийти сюда,
принести домашний халатик на первый раз, а потом она скажет, что еще надо, а сейчас голова
трещит, ничего не соображает.
Каталка с нею скрылась в лифте, я побрел по Садовой; улица Гайдара, я чувствовал,
где-то рядом, всегда травмы случаются невдалеке от дома, когда психика расслабляется. Два
замка, две комнаты, квартира отдельная, не холодно. Жалкие остатки пищи, но во всем прочем
- достаток. Попил чай, полистал какую-то книгу, разделся, лег на диване, нашел внутри него
одеяло, утром покопался в шкафах, у Курского вокзала купил яблок, робко вошел в палату, где
со вздернутыми ногами возлежали на койках три женщины. У моей Сениной дела обстояли не
так плохо, гипс всего лишь, без вытяжки. По виду - полное соответствие паспорту, двадцать
один год, студентка третьего курса филфака. Спросил: "Ну ты как?" - и губами притронулся
ко лбу. Домашний халатик принес я да шлепанцы, две длинные ночные сорочки, чулки.
Шевелением скрюченного пальчика она заставила мое ухо приблизиться к ее тонким злым
губам.
- Как я поняла, ты у меня живешь... Не забудь мусор стаскивать во двор, за унитазом
посматривай, может протечь, а с газовой колонкой - будь осторожен, с огнем не шали... На
чьи деньги покупаешь фрукты? В нижнем ящичке трюмо лежит моя последняя стипендия, будь
экономнее...
- Ты не москвич?.. Я так и подумала. Женат?
Через неделю ей разрешили с костылями выходить в коридор. Прислонялась к теплой
стене у батареи, рассказывала о родителях, которые на Дальнем Востоке что-то строят, об
умершей старшей сестре, читала письма, что доставал я из почтового ящика.
- Ты уж меня извини, но всем я говорю, что ты мой муж. На жениха, а тем более на
влюбленного ты никак не походишь. И на брата не тянешь: в глазах, чувствую, большое
желание нарушить кое-какие заповеди.
И уже что-то женское в голосе, бабское, противное.
- Ошибаешься. Не вожделею я. И не возжелал, когда ты минуту назад распахнула
халатик для поцелуя ниже шеи... Я... просто давно не видел людей вблизи, нормальных людей,
тем ты мне и интересна, живу-то в глуши... Но чтоб это бабье на нас не косилось, договоримся:
при встречах и прощаниях возможен обмен поцелуями.
Злые тонкие губы - особенно зла нижняя. Потому она ее чаще и прикусывала, а когда
стаей прилетели однокурсницы - совсем губ не стало видно. Глаза колючие, ресницы
длинные, груди маленькие, почти детские, соски ни разу еще не набухали.
Выписали наконец, ноге щадящий режим. Рядом с Курским - богатый гастроном, купил
кое-что из деликатесов, для студенческого стола получилось очень прилично, шампанское
выставил на балкон, чтоб прихладить его.
А был уже апрель, с морозцем по ночам, в квартире погуливали сквознячки, Аня
укуталась в шаль, выцедила бокал, кивнула на диван:
- Ты здесь спишь?
- Спал. Сегодня ночью уезжаю к себе. Места в гостиницах дорогие, а на вокзале
ночевать не хочется.
Мне к тому же помнилось сибирское село и топчанчик, выделенный председательшей. Да
и в любом случае выход единственный - уехать. Поездов на юг много, около одиннадцати
вечера я поднялся:
- А тебе желаю сдать хорошо экзамены.
Она стояла спиной ко мне у окна, водила по стеклу пальцем. Спросила, вижу ли я, что она
пишет. Села за стол и на бумаге вывела: "Я тоже буду спать на диване - с тобой. Не уезжай".
Через месяц сказала:
- Любви я от тебя не дождусь, да и ты от меня тоже... И все-таки давай поженимся. Я
забеременела, кстати, но это ровным счетом ничего не значит. То есть смело уезжай к себе,
если женитьба и ребенок в тягость. А уж как я управлюсь с беременностью - соображу.
Скорее всего - рожать надо.
Подали заявление в загс, дождались очереди, свадьбы не устраивали, роддом
откладывался до лучших времен - выкидыш! Аня плакала, мистические совпадения
растревожили ее: она поскользнулась - в дождливый день - на улице Чернышевского, на том
же месте, что и в марте.
А я устроился на работу, охранял склады на восьмом километре от вокзала, сутки там,
трое - дома, и самое главное, мне полагался пистолет.
Рядовой пистолет, массовый, привычно висевший на ремне, так привычно, что дома, на
Гайдара, я частенько в недоумении трогал рукою бок, удивляясь отсутствию тяжести кобуры.
Крах писательской карьеры - не Филатова, а, возможно, будущего Фадеева или
Леонова. - Кто кого хотел совратить? За такие шуточки морду бы набить врачу
этому!
А в моей смене работал разухабистый бездельник, любитель выпить, за что я не раз
взыскивал с него, бабник, пускавший слюни при виде каждой юбки и творец басен о своих
победах на юбочном фронте. Он все время что-то пописывал в общей тетради (48 листов) и
удовлетворенно потирал руки в восторге от некоторых фраз. Наконец обратился за помощью.
Я, сказал, хочу стать писателем, для чего надо поступить в Литературный институт,
предварительно либо опубликовав что-нибудь, либо предъявив рукопись. Опубликованного у
него ничего нет, но три рассказа написаны, так не может ли супруга, то есть жена моя,
критически оценить их и отнести в приемную комиссию института? Сам он не решается, ему
боязно даже появляться во дворе святого учебного заведения.
Рассказы я прочитал - и был поражен. Слюнявый бабник, эротоман, любой глагол
относивший к акту соития, - этот развратник писал о возвышенной любви раненого сапера к
медсестре, меня мутило от слащавости и дурости, встречались ошибки, позволительные
школьнику, на войне не побывавшему, но этот-то - все четыре года отгрохал, от рядового
поднялся до старшего лейтенанта, иногда память его восстанавливала сцены фронтовой жизни,
от которых у меня дрожь проходила по телу. И этот воин раскисает на бумаге, про какую-то
вечную любовь сочиняет рассказики...
Читая его творения (показывать их жене духу не хватало), я укорачивал свои стремления
стать писателем, но для проверки, что ли, умения прикладывать грамотно фразу к фразе описал
рассказанный бабником случай, стараясь приноровиться к нему, стать как бы им самим,
перенестись в 1943 год. Позевывая, кстати, припоминал этот случай бабник, а ведь человек
пережил трагедию. Рота его взяла двадцать с чем-то пленных, обосновалась в селе, укрепилась,
окопалась, как вдруг приказ: село оставить. Он потребовал уточнения: а что делать с
пленными? Ему ответил штаб полка: село оставить немедленно, приняв меры к тому, чтобы
взятые вами пленные не влились в состав наступающего немецкого батальона. То есть убить,
всех расстрелять. Вот тут-то и забегал бабник, потому что убить одного безоружного - это не
представляет никакого затруднения, но двадцать... Строем выстраивать и косить из пулемета
Дегтярева? Завалить сарай с пленными соломой и поджечь? Бабник собрал сход, на котором
поставил вопрос: селяне и солдаты, что будем делать с немцами?..
Так и не рассказал бабник, как протекал этот митинг и как выполнил он приказ командира
полка. Зато я представил себе, как пленных расстреливали с разрешения самой высшей
инстанции, народного собрания то есть, перепечатал на машинке и понес свой шедевр в журнал
"Знамя", вожделенно глянув на здание Литературного института, куда уже подал заявление
(втайне от жены). Пришел через три недели. Рассказ мой был прочитан, письменного отзыва на
руки мне не дали, но в коридоре некий грамотей потрепал меня дружески по плечу и негромко
посоветовал:
- Дружок, я тебя умоляю: не пиши больше. Ни о войне, ни о мире.
Так на меня дурно подействовал этот совет, что и многие страницы сего романа как бы
исполняют завет знатока войны и мира, потому что все я чего-то недоговариваю, что-то
комкаю, и, к примеру, случай, описанный в главе, где я искал и нашел в членомогильнике
ампутированную руку, имел вовсе иное продолжение, да и начало я скомкал из непонятных мне
соображений. А ведь правда, истинная правда: друзья мои после белорусской операции
страдали в госпитале, куда я - с младшелейтенантским кубиком в петлице - проникал, веселя
почему-то раненых и медсестер, хотя знаки воинских различий под белым халатом не заметны.
С превеликим трудом шли на поправку мои друзья. Три пулевых ранения Григория Ивановича
загноились, пожилой, профессорского вида дядя четырежды таскал к себе в операционную
нашего отца командира, и наконец-то в Калтыгине пробудился аппетит и тяга к бабам. Но из
легких Алеши неумелые врачи никак не могли вытащить осколок, пока не попал мой друг к
главному хирургу, красивой женщине с дурной привычкой курить.
Из тела Алеши она все-таки извлекла осколок, я не мог не присутствовать при этом, я
стибрил в ординаторской халат и косыночку, легко сойдя за медсестру, я слышал короткие, как
перед взятием языка, переговоры врачей, я видел порхание их пальцев над телом Алеши.
Осколок, мне подаренный, отмыл в спирте, покатал в пальцах и подивился неразумию природы:
какой-то крохотный кусочек металла - и думы Алеши о будущем и прошлом, его
воспоминания о предках и проклятья некоторым живущим. Нет, что-то не так в этом
мироустройстве, какая-то гибельная ошибка! Хирургом буду я!
Так вот, хирург, которого я вытащил из Особого отдела, достав ампутированную им руку
из вонючего членомогильника, все-таки нашел способ отблагодарить меня. Подозвал однажды
и шепотом, отведя в угол коридора, сказал, что есть в госпитале одна дама, которой очень
хотелось бы, чтоб на нее обратил внимание, уделя хотя бы час, какой-нибудь мужчина, причем
внимание это уделялось бы в интимной обстановке ("Надеюсь, ты понимаешь, о чем идет
речь?.."). Мужчина, продолжал нашептывать хирург, должен быть не из госпиталя, не врач ни в
коем случае и вообще человек как бы со стороны, а таким условиям я вполне удовлетворяю.
Дама эта очень занята, нагнетал хирург, договариваться заранее с ней нет возможности, но она
сама обо всем догадается, когда я возникну перед ее глазами, желательно часиков эдак в десять
вечера...
Без чего-то десять он повел меня к соседнему с госпиталем зданию бывшего гороно
(вывеска еще сохранилась), ввел в коридор, пальцем ткнул в направлении какой-то двери и,
видимо, ошибся, потому что я оказался в комнате, где была кровать, стол, диван и та самая
женщина, главный хирург госпиталя, спасительница Алеши. Она была явно смущена чем-то,
приподнялась и села, а я, обиженный ее неверием в то, что стану выдающимся хирургом, начал
доказывать обратное, с чем она быстро согласилась, резко поднялась и сказала, что мне пора
уходить. Боюсь, я нарушил ее отдых или она ждала кого-то другого.
Примерный семьянин, лишенный пистолета. - Чех зовет меня сражаться под
знаменами герцога Кумберлендского. - Мечта не сбылась - и выстрел в правый
висок оборвал страдания тайного тираноборца
Аня меня полюбила. Она успевала бегать на лекции, писать статьи, носить в себе ребенка
и варить супы. Отвез ее в роддом и неделей спустя вынес оттуда девочку, у Ани пополнели
губы, она уже не казалась злой. Родственница появилась, гулькала-улькала с Наташкой, я
научился стирать пеленки и варить кашку, бегал за детским питанием, благо времени стало
много, с работы меня уволили за что-то, пистолет, естественно, отобрали. В один из дней
студенческих зимних каникул Аня повела меня на Моховую, юрфак устраивал вечер, всех
рассмешила сценка из "Мертвых душ" (Ноздрев играет в шашки с Чичиковым) да монолог
очень похожего на еврея студента, который с сильным акцентом прочитал: "Ну какой рюсский
не любит бистрой езды?.."
Вдруг меня дернула за локоть Аня: с ней только что говорил какой-то гражданин и
высказал просьбу - дать этот вот телефон тому, кто знает человека по имени Чех.
Наступила вторая половина февраля 1953 года. Ехать в Ленинград не хотелось. Но -
собрался, с Московского вокзала позвонил. Ответил сухой знакомый голос, указал адрес.
Охта, шестиэтажный дом, третий этаж, дверь открыта, вошел не постучавшись, Чех сидел
за письменным столом, откинувшись в кресле, весь иссушенный годами, а прошло-то всего -
девять лет! В квартире пахло только бумагами, ни еды не было, ни напитков, да и Чеха - такое
впечатление создавалось - не было. Болен, неизлечимо болен - я понял это, как и то, что
жизнь его продлится еще месяц-другой, поэтому он и спешил увидеть меня.
- Всю жизнь я спасал или уничтожал людей, баланс подводить еще рано... У меня
подарочек для тебя.
Он потянул к себе ящик письменного стола и вытащил мой парабеллум со знакомой
выщербинкой на рукоятке. Я молчал, подавленный и оглохший. А потом комната, вся квартира
и вся Охта наполнились "мананой", слезы полились, и горло охватила судорога.
Минуту, две, три длилось возрождение, восстановление из пепла, в рое голосов я услышал
и Этери, и Алешу, и всех, кого отрезал от меня приезд Костенецкого ко мне, в занятую мною с
разрешения коменданта квартиру члена НСДАП.
На Чехе была гимнастерка без погон, двигался он легко и бережно, все силы свои
рассчитал, впереди - по крайней мере месяц жизни. Принес карту, ни единого названия.
Большой город, автомагистрали, улочки, шоссе, зеленые пятна лесных насаждений,
безномерные трамвайные и троллейбусные маршруты.
- Жить мне осталось немного, рак крови, против этой болезни я бессилен, и уж лучше
погибнуть, чем... С Калтыгиным все ясно, а на Бобрикова рассчитывать можно?
- Алеша уже не для нас.
- Придется вдвоем. Вот, - он нашел в столе, - материалы допроса Раттенхубера,
начальника личной охраны Гитлера. Поизучай внимательно. Надо найти типичную ошибку
всех многочисленных охран. Они не учитывают того, что вообще не подлежит учету. Сосулька,
падающая с карниза в июльский полдень. Кирпич на голову с крыши, которой нет.
Он помолчал.
- Тот, кого надо устранить, живет в этом городе. - Он показал на карту. - Наиболее
уязвимые места - эта вот улица, - он ткнул пальцем, - и в этом вот лесном массиве - дача.
Тройное кольцо охраны, но внутренней практически нет: человек этот чует смерть и боится
всех, кто рядом. А вот - двухэтажное строение, караульное помещение в полукилометре от
резиденции. Дорожка, по которой идут на смену караула сытые, разморенные сном солдаты.
Мы их можем подменить. Еще вариант: машины с охраной меняются в движении местами,
тоже можно использовать. Короче, думай. Пистолет верни, незачем тебе по городу гулять с
ним, ты же не бандит. Гостиница для рыбаков, адрес даю, там будешь жить. Ходи по Питеру,
ищи улицу, подобную этой, у меня уже ноги ослабли... Возвращаю тебе старый должок -
перочинный ножик.
Пустые глаза его смотрели в угол.
- Ты женился? Дочь или сын? А на мне лежит запрет природы, ни в браке, ни вне я не в
состоянии дать полноценное семя для плода. Но для меня ты - сын, единственный, и я сделаю
все, чтоб ты остался живым.
Договорились: приду послезавтра, дубликат ключей от квартиры опустился в мой карман.
Закрыл дверь, из-за которой пробивались звуки "мананы", она лежала в письменном столе
Чеха. Швырнул в Неву боевой трофей - ножик, добытый в 1942 году.
28 февраля было это. Всю ночь читал я показания Раттенхубера, извлекая из них
поразительные ляпсусы. Днем ездил по городу на такси (пачку денег дал Чех), улицу нашел,
кое-что придумал.
В назначенный день стоял перед квартирой на Охте. На звонок никто не отозвался, но
такое молчание предусматривалось, Чех ездил на переливание крови в какой-то институт.
Открыл дверь его ключами, потянул носом воздух и снял ботинки, чтоб ни единого следа не
осталось.
Чех навалился грудью на стол, затылком ко мне, глаза обращены влево, а справа от
головы - рука с пистолетом. Он был мертв. Только через три дня узнал я, почему застрелился
он, а сейчас осторожнейше вынул мой любимый парабеллум из пальцев Чеха. Сделал обыск,
абсолютно бесполезный, потому что все, меня, Алешу и Калтыгина касающееся, было им
загодя уничтожено, о чем и поведалось в предсмертной записке, которую Чех просил меня же
уничтожить. В ящиках письменного стола - пусто, на стенах - голо, стол на кухне заставлен
пузырьками медицинского назначения, еды - никакой, лампочки во всех трех комнатах - без
абажуров.
Здесь жил мертвец. На похороны, естественно, не приглашал. Я так и не узнал его
настоящего имени. Пусть он и для всех останется Чехом.
"Манана" всегда будет с ним. - Вихри враждебные веют над...
3 марта известили о тяжелой болезни Сталина, а через день - о смерти его. Наверное, он
умер несколько раньше, 1 или 2 марта, о чем Чех узнал и понял, что в дальнейшем жизнь его
бессмысленна.
С балкончика квартиры на Гайдара были видны тянущиеся по Садовой толпы. Аня
осталась равнодушной к смерти Вождя, мне же вспоминался разговор двух царедворцев да
иногда приходило на ум решение - съездить в потаенное местечко Полесья, где большая (и
лучшая!) часть архива Халязина. Мне уже было наплевать на его бумаги. "Манана" была со
мной, спрятана в квартире, я же устроился на работу поблизости, в гастрономе, разнораб
Закладка в соц.сетях
