Жанр: Драма
Диверсант
...ядом, и покормиться. Зашли - и стояли в некотором испуге:
настолько хороша была знакомая Додика! Потоптались в прихожей, были званы к столу,
обилию закусок мог позавидовать Председатель Верховного суда. Хозяйка степенно
дефилировала между кухней и обеденным столом. Когда она удалилась варить кофе, кто-то
робко спросил Додика, какими такими милостями и подарками осыпал он эту чудесную
женщину.
Ответ обескуражил всех. Отвратительную гнусную правду никто не хотел признавать.
- Да я ее бараю!
Я-то в Ружегине побывал, мимо ушей пропустил. А после кофе и ликеров стал
рассматривать картины - и неожиданно увидел телефонную справочную книгу.
Да, в Москве такая книга была, довоенного издания, помнится. Ни одного Бобрикова там,
все Костенецкие не те, Лукашиным пренебрегли, но Гинзбургов - навалом, всю родню
строптивой еврейки я знал. Еще кое-какие номера и адреса запомнились. Спохватился: куда
лезу? Для всех я - мертвый, и Этери небось замуж вышла.
Однако стоило разворошить вповалку лежавшие фамилии, как они начали спрыгивать со
страниц телефонного справочника и попадаться мне на глаза. Я издали увидел на Малой
Бронной Инну Гинзбург и понял, что московские дни мои сочтены. Меня уже влекло небо, но я
не знал, какой порыв ветра более благоприятен. Москва попугивала, я уже сквозь дырочку в
занавесе рассматривал публику, однажды увидел знакомого, начальника политотдела какого-то
корпуса, что ли, но был убежден, что меня-то он не узнает. Звени я в каком-нибудь фронтовом
ансамбле - политработник радостно зашевелился бы. Заветы Чеха жили во мне. Собака
отлично видит, что кошка ей не враг, но мобилизует себя для атаки. Если ты плохо знаешь язык
или жаргон - притворись, что у тебя физический изъян: прихрамывай, коси глазом, человек
так устроен, что в комплексе хватает окружающее и вывернутой ногой объясняет акцент.
Кстати, я пробовал было отращивать усики - и произошло непредвиденное: в лице моем
отчетливо проступили черты Лени Филатова, школьника и патриота, сопливого мальчишки.
И тянуло к оружию. Пальцы вздрагивали, мысленно охватывая рукоятку парабеллума, и я
глубоко и радостно дышал. Дважды ходил я на "Динамо", предосторожности ради приглашая
кого-либо из девушек. Уже больше года кантовался я у Вити, явственных признаков опасности
не чуя, и даже когда во второй раз почти вплотную столкнулся с Инной - тревога во мне
заиграла, конечно, но я не бросился к Вите, не исчез из Белокаменной.
43
Польза гастролей. - Недолго музыка играла. - Возвышение Круглова. - А
Портос-то оказался умнее и дальновиднее нашего героя
Под вечер поезд замер на вокзале Ужгорода. Какое-то несогласование произошло с
Киевом и Москвой, мест в гостиницах нам не нашлось, привезли нас, пятнадцать человек, в
клуб, где утром мы дадим "левака": по этой части - полное родство душ с местным
руководством; на грузовике доставили нам матрацы и одеяла, и насчет съестного постарались,
восемь кругов местной колбасы да три буханки хлеба. Притомившиеся лабухи повалились
спать в фойе, под портретами передовиков, меня же потащило на свежий воздух.
Так и не заснул. Решил осторожненько проверить инструмент, пианино, притронулся к
клавише и по звучанию понял: какой-то стиляга подложил под молоточки лист газетной
бумаги. При игре создавался некий сумбур, весь оркестр будто бы ладно фальшивил,
получалось внушительно, но минуты через три хотелось плюнуть да заткнуть уши.
Газету я извлек и на первом листе увидел Круглова.
Фотография - парадно-групповая, первомайская трибуна в центре города. На переднем
плане, как положено, тузы: внушительные толстяки, еще какие-то чинуши, и - Круглов между
вторым и третьим начальником, поодаль.
Надо бы порадоваться возвышению жулика и официального мародера Ивана Сергеевича
Круглова. Однако земля под ногами моими не затрепетала, мне хорошо было у Вити, и я
надеялся прокантоваться лабухом до середины мая 1948 года; верилось: приезд Вилли повернет
мою жизнь в сторону от музыки. И вот что главное: объявился Круглов - объявится и Алеша, а
там и Григорий Иванович встанет из могилы.
Из Ужгорода переехали в Минск, арендовали клуб на окраине, жили в общежитии
неподалеку, однажды опоздал к началу репетиций, влетаю в фойе, дожевывая купленный по
дороге пирожок, и встречает меня Витя - глаза встревоженно-виноватые, боль и страдание на
лице, а в руках какие-то бумажки.
Я все понял. Получил расчет, паспорт мужа певички Вали, ненужную мне трудовую и все
деньги, что выгреб Витя из своих необъятных карманов. Где сам муж - Витя не знал и
обреченно махнул рукой, когда я спросил о вреде, который нанесет мне внезапно возникший
супруг, но тот, оказывается, поменял как-то хитроумно свою неблагозвучную фамилию на
звонкую, артистическую, якобы потеряв паспорт.
Мы обнялись, мы оба расплакались, так тяжело далось обоим прощание.
Исчезнув из Минска, я скромненько отбыл в Кишинев. Уже через два часа узнал, где
найти благодетеля своего. Командовал Круглов Управлением строительных работ (УСР-34),
обнесся забором высотой с Калтыгина, ввел строжайшую дисциплину, на КПП - не
мордовороты сержанты, а интеллигентного вида старшие лейтенанты, ибо объект - секретный.
Полистали мой паспорт, вежливо осведомились, как обо мне доложить начальнику. Название
имения, где половину библиотеки сожгли братья артиллеристы, ничего им не сказало, но один
из них пошел, доложил, вернулся, на лице - все та же сухая военно-штабная почтительность.
Нет, не обрадовался он мне, маэстро Круглов, что-то кисленькое морщило губы; он
вздыхал, думал: да, очень не вовремя возник я, очень...
Наконец его осенило. Была вызвана машинистка, каллиграфическим почерком она
заполнила пропуск, фамилию списав с моего паспорта, еще какие-то удостоверительные
документы, о сомнительности которых судить было трудно: за два года знакомые мне
реквизиты не могли не измениться. Пока фотографировался и ждал карточки, получил первое
задание: скупить, не торгуясь, на местном рынке облигации внутреннего займа последних лет и
по возможности этого года. Дело в том, что сбежал бухгалтер с ними, поднимать шум не стали,
вот и решено пойти на такой вариант. Работать осторожно, отличая истинных барыг и алкашей
от милицейских сексотов. Необходимая сумма (почти четверть миллиона) была выдана безо
всякой расписки. Как и ключи от квартиры на Фестивальной улице, туда и будет заглядывать ко
мне начальник УСР-34.
Несколько странноватое задание, потому я съездил в Бендеры, где на шумном торжище
встретил Федю Бица. Глаза его повели меня за собой, мы нашли тихий шалманчик, мы
обнялись, живу, сказал он, мелкими заработками на рынке, он ведь напополам молдаванин, это
помогает. В моей просьбе (насчет облигаций) не услышал ничего особого, криминального или
невыполнимого. Надо лишь скупать мелкими партиями, кое-что из купленного - продавать,
так сойдешь за обычного спекулянта. Предосторожность весьма не лишняя, поскольку
выданные Кругловым удостоверения и документы - откровенная липа. Город еще не очнулся
от борьбы с националистами, МГБ шарит и шмонает. (Я решил на время забыть о своих десяти
километрах по утрам: в ориентировке на меня они уж точно значатся. Зато до самого вечера
сидел в библиотеке.)
А он, мятежный, не просит бури. - Прощай, Этери! - Проверка на
лояльность. - Буриданов осел поет "манану"
Стих ураган, на развалинах разрушенного им города уже начинал зеленеть бурьян; я
выбрался из-под обломков и грелся на солнцепеке, во мне была знакомая, но длящаяся всего
сутки или чуть более досада: вылет отменен, погода в месте высадки наисквернейшая,
парашюты на склад, рекомендуется сон и чтение воспитательной литературы.
Теперь сон и чтение - не на день и не на два.
Двухкомнатная квартира (мебель казенная) - на Фестивальной, деревья скрадывают
шум, чувствуется запад, в углу приткнулся ликербар, женщина, приставленная квартиру
убирать, оказалась соседкой, принесла виноград, ушла - и я ощутил прелесть безопасного
одиночества, не помешало бы иметь под рукой хотя бы "вальтер".
Один! Один на всем белом свете. Когда еще найду Алешу, а свидеться с Григорием
Ивановичем уже не придется. Этери, конечно, выйдет замуж, и ничто не дрогнет во мне - вот
каким мерзавцем стал, вот в чем ужас. Даже словечка упрека не найдется, да и можно ли
осуждать девушку, трижды получавшую похоронку на жениха, на меня то есть.
И мать умерла, в 1944-м. А я живой.
Кое-кто находит изысканную прелесть в одиночестве посреди толпы. Можно бы
согласиться, но толпа движется, толкается, матерится, тащит тебя неизвестно куда.
Мое одиночество - вечерние часы в пустой квартире на Фестивальной. Сижу на диване,
открыта бутылка вина (отхлебнется не более полстакана), ни шороха в комнате, зато из-за стен
пробиваются человеческие голоса, звуковое сопровождение того бытия, в какое погружены
соседи справа, слева, сверху. Кто-то мордует Моцарта, на шестой минуте убеждаясь в
собственном бессилии. Ребенок всплакивает. Супруги бранятся. Это уже стало потребностью и
наслаждением - сидеть в квартире, не зажигая света и слыша соседей. Из тумана выплывали
клочки, в белесой пелене проступало нечто, позволяющее установить, где сейчас Чех.
Но возвращаться к старому не хотелось. Знал примерно, где ныне Костенецкий, Лукашин,
Богатырев, но никакого желания видеть их не испытывал.
Я разматывал катушку воспоминаний и раздражался, находя обрывы нитки, связывал
узелочки, чтоб продлить путешествие вглубь времени... (Кстати, не в пустыне жил Чех,
общался со многими людьми. Один из инструкторов рассказал мне удивительную историю. В
1936 году вся Франция знала о поезде №77 Париж - Перпиньян, он увозил в Испанию
интербригадовцев, и все они попадали под око властей. Зная это, Чех с поезда спрыгнул,
границу перешел без проводника, пропадал целый месяц и нашелся в доме колдуньи, которая
пичкала его своими космическими знаниями и наркотиками.)
Эти погружения в прошлое открыли мне многое в немце Вилли, "который не Бредель".
Он одинаково ненавидел и фашизм, и коммунизм, и конечно же - он и есть тот "преданный
советскому командованию товарищ", который давал нам сигналы смятыми пачками сигарет. А
майора с портфелем решил-таки уберечь от русских.
Нет, доверять ему - опасно. А день встречи приближался, до 18 мая не так уж далеко.
Однажды меня - я выходил из библиотеки - робко окликнула некая женщина, в
полутьме не разберешь, кто такая. Остановился. Она подошла. Фонарь неподалеку светил,
женщине по виду лет тридцать пять, портфель, грубоватая юбка, какой-то жакет, прически
никакой. Сказала не без смущения: ей нужен мужчина, она истосковалась, всю войну без них, а
занимает такой пост в городе, что спутайся с кем-нибудь - пересуды пойдут волнами. А врач
- настаивает, все странности ее психики - от женского одиночества, уже и мужеподобные
черты в облике появились... Глаза - умоляющие, страдающие, насмехающиеся над собой, и
плечи вздрагивающие. Так стало жалко ее! А была суббота, ей некуда спешить, мне тоже, я
сутками позже, на своем диване, воздал хвалу себе за верно выбранный стиль поведения и
одежды. Скромный чистый парнишка, не таящий зла на людей и власть, к такому милиционер
не прицепится, такому доверится советская служащая.
Чех однажды высмеял Алешины рассуждения о воле, свободе, осознанной
необходимости. Чех привел в пример вековую загадку, трагедию буриданова осла,
подыхающего с голоду при достатке пищи. Осел страдал свободой выбора. Перед ним - две
связки сена (два одинаковых диска к автомату?!), осел умирает, поскольку не может отдать
предпочтения ни одной связке, ибо мучительно гадает: какая связка лучше? Вырвешь клочок из
правой - совершишь ошибку, в левой-то сена уже больше! Потянешься к левой - связки
уравняются, вновь провоцируя проблему. Здесь, уверял Чех, загадка мироздания, и никто не
решается приступать к ней. Свобода - это прежде всего возможность выбора, и никакой
свободы нет, потому что любой выбор - бессмыслица, и если одна охапка сена больше
отвергнутой, это уже следствие чего-то или кого-то, внешней силы...
Люди живут просто так! И я живу как придется. Почему-то не стал музыкантом,
архитектором, писателем, строителем, шофером. Мой жизненный путь предопределен.
Двадцать один год уже, а все один-одинешенек, уж не жениться ли на какой-либо студентке,
тем самым привязав судьбу свою к рулю, которым правит пока еще незнакомая девушка?
Как жить? Что делать?.. Ни у кого спрашивать не надо, в этом было что-то сладостное.
До апреля 1948 года жил я так безвольно, безропотно, тихо, - я жил читающе. Надо бы
употребить слово "рефлексия", но я так и не понял до сих пор, что оно означает. И не терял
надежды, что однажды во мне возникнет строчка, удивительная по простоте и ясности, к ней не
может не подцепиться такая же - и потечет сказовый речитатив. Наверное, я постарел, потому
что все чаще вспоминалось детство; я находил много несуразностей в сталинградской жизни и
начинал подозревать: не от болезни умер отец и не по своей воле мать подалась в Грузию.
Все тайное становится явным. - Варвары готовятся к штурму Рима
К пропуску Круглов добавил среди прочих еще один документ, сделав меня своим
заместителем по общим вопросам. Для самоидентификации, что ли, покатался по
командировкам. Управление работало без натуги, но добротно, при ремонте шахтного
оборудования консультантом был московский профессор. Везде строжайший воинский
порядок. Партийная организация. Профсоюзная. Собрания по разным поводам. Все честь по
чести, но что-то мне не нравилось...
Думая о внешних силах, о судьбе, о мойре, не мог я не присмотреться к маэстро Круглову.
Дурачок Портос за время скитаний поднабрался уму-разуму и заметил много странного в
кругловской епархии (я ему подыскал работу в УСР). Да и я кое-что зацепил своим глазом. Ну,
виданное ли это дело, чтоб на КПП жарились старшие лейтенанты? Игра на публику. И -
облигации. Государственное учреждение, тем более воинское подразделение - от государства
же и кормится. УСР собрало по подписке на заем столько-то - и должно получить через банк
облигации на эту сумму. Сбежал бухгалтер - заводи уголовное дело. С лупой изучив все
печати на так называемых "внутренних" документах УСР-34, я без особого труда определил:
фальшивки! Видел издали штатного начальника контрразведки - нет, такого ни одна армия не
стала бы содержать: криклив, два пистолета на ремне, полупьян, хотя самого Круглова -
боится.
Что-то здесь не то, и Федя это чует, встречаемся мы с ним так, будто в городе немцы, а мы
- партизанские связные.
Получку мне приносила раз в месяц женщина-соседка, ей же я отдавал докладные записки
Круглову (с непременным условием: по прочтении - сжечь!). Писал чепуху. О том, что
понятно обоим, ни слова, только вскользь, да и этого достаточно. УСР-34 гремело на всю
республику и многие области, передовым опытом заинтересоваться бы Москве, но из столицы
- ни одной комиссии, что укрепляло меня в подозрениях. Не было и случая, чтоб
какой-нибудь главк или областной отдел выразил недовольство работой Круглова. А тот
мрачнел с каждым днем, стал попивать. Что подвластное ему управление - отлично
работающая фикция, что все документы - подложные, он уже не скрывал от меня, лишь
однажды с горечью вымолвил:
- Хоть бы одно государственное предприятие работало так, как я... Ни одной
рекламации, ни одной жалобы...
Он открыл счет в банке, лопатой греб деньги оттуда, но и возвращал с избытком. И люди
у него ходили сытыми и все при деле.
Я же, нравственно падая, рассадил своих Любарок по всему городу, они-то и донесли мне
сведения чрезвычайной важности. Желая во всем походить на госучреждение, Круглов
вознамерился награждать путевками на юг своих сотрудников и скупил у ворюги профорга
одного завода эти самые путевки. Поднялся было скандал - а потом наступило затишье.
Но к УСР-34 уже подкатывались морские волны, и никакой забор не встанет перед ними
дамбою.
В общежитии техникума легкой промышленности готовились к наплыву детей, решено
было открыть в мае летний городской пионерский лагерь. Но неожиданно на пустующих
койках разлеглись парни военно-физкультурного вида. Спортобщество "Динамо" приняло на
свое попечение сельских силачей, почему-то прибывших из глубинки не на подводах, а в
девяти купе московского поезда. Что оружие у них есть или в скором времени будет -
сомнений не было, кого-то сильно напугали автоматы ППС на КПП. У страха глаза велики. На
все УСР-34 - 29 стволов, только для караульно-дежурной службы. Страх передался всем,
проник через забор. "Пора", - написал я на клочке бумаги и отправил послание Круглову.
"Куда?" - ответил он так же лаконично на мое предложение удариться в бега.
Вопрос этот тревожил и меня своей безысходностью и безответностью.
Со слов Феди штурм "антисоветского воинского формирования" начнется со дня на день,
ждут подкрепления из Львова, поэтому я исчез, не заходя на Фестивальную. Да и вычислил я
уже, где найти Алешу, если тот жив.
Жили два друга в нашем полку, пой песню, пой... - Мчаться в Англию за
подвесками королевы. - "Нет лучшего места для встреч мушкетеров, чем известный
кардиналу ресторан "Шестигранник"
Под крышей Курбатовки нашли деловое пристанище десятки районных контор, Артамон
Бобриков сплюнул бы, увидев милицейский пост в лакейской. Кладбище - в километре, все
сучкби на семейном древе мне известны, удивления не вызывало то, что на скромном камешке
неумелый и пьяный резец выдолбил "Халаичев Николай Федорович", на большее не хватило,
под фамилией - даты смерти и рождения несмываемой краской, сей гражданин прославился
хваткой и дальнозоркостью. В октябре 1917 года быстрехонько перекрасился в большевика,
еще быстрее сообразил, что болтун и бездельник Лева Троцкий - обладатель третьего уха,
человек, умевший в ультразвуковой полосе улавливать невысказанные подлости масс. С Левой
этим он отправился в Брест-Литовск, своевременно узнал, что Москва обязуется золотом
оплатить все финансовые обязательства (займы и прочее) царя, моментально скупил за
бесценок на полмиллиарда грошовых векселей и облигаций, на чем был пойман самими
немцами, по устному приказу Ленина расстрелян на плацу перед Петропавловским собором и
брошен в яму. Племянник спекулянта выкупил тело и перевез его в урочище мертвых
Бобриков. К счастью, строительства какого-либо комбината под Курбатовкой не намечалось,
посему и кладбище сохранилось.
В этой-то милицейской комнате я и нашел Алешу. С ним за столом сидел сержант со
значком отличника. Оба уже были в средней степени подпития.
- А вот и он, - сказал Алеша, меня увидев. - Водку на стол!
У сержанта нашлись какие-то дела, с глубоким вздохом разочарования он выдернул из
милицейской сумки бутылку, вслед ему донеслось:
- Ключ на том же месте, мы рыбачить пойдем.
Так и произошла встреча. Расстались мы на Ляйпцигерштрассе, было это 11 мая 1945
года. А 27 мая Костенецкий показал мне серый холмик за проволокой; сегодня же - 8 мая
1948-го. И ничего не осталось от прежнего приблатненного Алеши, он даже не рад был встрече,
какую-то мелодию высвистал с разочарованием и насмешкой.
- Калтыгин... - начал было я, а он махнул рукой - знаю, мол.
- Опять в бегах?
- Свободный человек. Вольноотпущенник.
И такое случалось, как я слышал, такое и произошло. Сперва ему дали пятнадцать лет,
потом отправили на шахту, где он сработал справку о полной инвалидности, а затем его
сактировали, как это бывало с теми, кому лагерные врачи прочили смерть в ближайшие два-три
месяца.
В 1941 году он был старше меня по крайней мере на три года. Сейчас ему, по прошествии
семи лет, можно было дать тридцать пять. Пропали ужимочки, лицо разучилось корчиться, с
походкой что-то не то и не так: то ли нога припадает, то ли со зрением что... Но самое
страшное - руки! Пальцы были скрючены и вывернуты, не сделать уже Алеше ни одной
печати, не подделать подпись.
Заметив мой взгляд, он отрицательно мотнул седенькой головой:
- Не беспокойся. Сумею.
Горько, горько спрашивать! Еще горше говорить о себе, не стало общих тайн, двумя
девицами на Ляйпцигерштрассе завершилась наша война с Гитлером, немцами и начальством, в
остатке - повзрослевший зугдидский школьник и постаревший бродяга. Выслушав меня (ни
одного из живущих не упомянул я), он раскошелился на угрюмое признание:
- А ты - везунчик, потому что до сих пор глуп... Покажи ксиву.
Она ему не понравилась. Он задокументировал меня капитально, я вошел в семейство
Бобриковых, имея при себе паспорт и прочие довески на отдаленного потомка Артамона,
человека моих лет, не так давно захороненного; из особого изыска дворянский сын Алексей
Бобриков повел меня на мою собственную могилу, где поменял фирменные, так сказать,
приметы.
Совсем немного оставалось до встречи с Вилли, а я так и не решался рассказать Алеше о
ней; прошли те времена, когда хвастливый школярский язык молол отсебятину. Да и времени
уединиться, настроиться на наисерьезнейший лад - не было. Непоправимая беда случилась с
Алешей. Его, конечно, били, но не со сладострастием, как я, принимал он удары, что и
отразилось в языке и на теле. Ни разу не услышал я от него традиционное: "...а вот когда я был
у Хозяина..." А били его по-научному - ни единого следа побоев снаружи, кроме скрюченных
пальцев, а уж что внутри, под телесной оболочкой... Что-то там бушевало, что-то прорывалось,
а мне показалось было, что вся его страсть усохла на Ляйпцигерштрассе. Мы с Витей кочевали
по Руси, но не в полете ощущал я себя, а сидящим перед пианино. И к Фестивальной начинал
привыкать. Может, остановиться надолго в этой сельской благодати?
А время подпирало. Трижды я побывал в Москве, пообтерся в толпе, поймал кое-какие
местные словечки, впервые увидел шахматную ленту по бортику такси. В назначенное время (с
соблюдением всех правил конспирации, то есть и не пытаясь их соблюсти, иначе на мне
задержался бы недобрый глаз) подходил к ресторану "Динамо". Не помню уж, какая погода
была в этот день, мне казалось тогда, что вскоре свистнет судья и начнется игра; отчетливо
помню теннисные корты и тренировку волейболистов: так хотелось поразмяться мускулами,
попрыгать. В Курбатовке я уходил с утра в лес, чтоб поиграть в какую-то китайскую игру,
которой меня научил Чех, а потом бегал.
Нет, не пошел я в ресторан. Был еще резервный день встречи - на тот случай, если
кто-либо - я или Вилли - опоздает. Я же так думал: если я ему истинно нужен, то потерпит
пару дней.
20 мая показался я в ресторане, и вскоре ко мне подсел человек, правильно сказавший
единственно верные слова. Он привез письмо от Вилли, которое передаст мне - но не сейчас, а
там, где мне удобно. Я предложил "Шестигранник", сегодня, через три часа; посланец от Вилли
был москвичом и местные порядки знал. В войну он работал с пленными немецкими
офицерами, сколачивал какие-то союзы по возвращению и возрождению, там и Вилли
обретался одно время. Благочестивый антифашистский энтузиазм, каким полон был этот
москвич, не желал признавать конспирации в стране социализма.
"Шестигранник", напомню, - ресторан с танцплощадкой в Парке Горького. Через три
часа посланец вручил мне плотный пакет, пригласил на танец какую-то девицу, а я удалился в
туалет, чтобы вскрыть пакет.
"Если б ты знал, дорогой мой мальчик, - писал Вилли, - как рад я тому, что ты жив! И я
горюю, потому что знаю о судьбе твоего командира и твоего друга, но последний, мне кажется,
уже не в неволе... Тебе повезло, но хочу напомнить: тем, кто расправился с твоими друзьями,
никогда не надоест ловить тебя. Тот человек, которого будто бы выменяли, уже - по слухам -
за океаном, ему изменили, говорят, внешность. По разным каналам узнал я, что невеста твоя
вышла замуж, с отличием кончила Тбилисский университет и родила девочку. Я же устроился в
этой жизни неплохо, живу в Кёльне, член одной (не коммунистической!) партии, через год
Западная Германия (уж поверь мне!) обретет государственную самостоятельность, и мое
положение еще больше укрепится. А вот как жить тебе? И долго ты намерен бегать по родной
России, вздрагивая от каждого шороха? Ты каким-нибудь стоящим делом думаешь заняться?
Не писательством, конечно: пациенты психбольницы станут гордо тыкать в тебя пальцем...
Пойми, мой мальчик, советская власть вечна и неистребима. Жить тебе вольно никто не даст...
Исход? Серая жизнь, заботы о хлебе насущном, причем хлеб - это та самая буханка, за
которой надо стоять в очереди. Счастье первой любви? Да любить-то ты уже не в состоянии,
для тебя женщина - это прежде всего агентесса. Я предлагаю другой вариант. Германию. Не
советскую зону оккупации, а Западную. Передай Алеше, если встретишь: родственники его во
Франции и Голландии - живы, здоровы и нищи, племянника двоюродного или троюродного
они на время приютят, конечно, но не более... У меня есть для тебя и Алеши очень заманчивое
предложение. Очень. Германия только налаживает быт. В Кёльне на Шильдергатте девочки
идут за пачку хороших сигарет. Так я вас обоих, тебя и Алешу, избавлю по прибытии в Кёльн
от денежных тягот. Двести тысяч долларов кое-кто даст вам каждому, но денежки эти надо
отработать, это очень, очень большие деньги, Леня. На толкучке в Германии единица
измерения - сигарета, стоит она 12 марок, пачка американских сигарет - 250 марок, буханка
хлеба - 80, бутылка дурной водки - 300, пара ботинок - 2 тысячи марок, мужской костюм
- 5000. А доллар - это двести марок!.."
В пакете были наши деньги, послереформенные, 100 тысяч, разные карты, фотографии,
инструкции, то есть все то, что поможет мне (и Алеше, возможно) заработать эти 200 тысяч
долларов, помноженные на два.
Разорвав письмо, я спустил его в унитаз. Голова у меня пошла кругом. Мне (или нам)
предлагалось, короче, вернуть королеве бриллиантовые подвески, выцарапав их у герцога
Бекингемского. Но вся пылкость Дюма, все его фантазии увяли бы до унылой тягомотины,
услышь он то, что предстояло делать Алеше и мне. У Дюма, помнится, до Анг
...Закладка в соц.сетях
