Жанр: Драма
Диверсант
...лии добрался
только один д'Артаньян, трех его друзей и соратников убрали с пути. А нас - только двое.
Кто-то ляжет костьми, если не оба. Но - я прикидывал так и эдак - просьба осуществима, и
Алеша не такой уж малахольный, каким кажется. И он очень гордый человек, он не повиснет на
шее кисельных родичей Бобриковых, ему нужны деньги, большие деньги, а 200 тысяч долларов
в нынешнее время - достояние и состояние. Он щедр и жаден, своего он не упустит. И - вот
что страшило! - ничего российского, курбатовского в Алексее Петровиче Бобрикове не
оставалось. Побои сделали его интернационалистом.
А я становился дельцом, что-то переняв у Круглова.
47
Запахло порохом, и два мушкетера принимают боевую стойку. - Рамочное
соглашение на берегу курбатовского пруда. - Оружие! Оружие!
Неделя давалась нам на размышление, в конце месяца москвич возвратится в Берлин и
передаст Вилли наш отказ или согласие. Но я-то и не собирался думать. Алеша ввяжется в эту
никчемную авантюру, тогда придется и мне впрягаться, только вдвоем осилим мы то, что даст
нам вроде бы свободу и деньги. На конюшне, где некогда пороли крепостных, нашел я Алексея
Бобрикова. Он слушал, жуя травинку, время от времени поднося к носу пересушенный клевер и
наслаждаясь ароматом трав, по которым ступала нога Артамона.
- Родственнички... - прошипел он, подтверждая мою догадку о том, что, пока я
любовался красотами архитектуры, Алеша наскоком побывал во Франции, Нидерландах и
рейнских землях Германии - и везде родичи принимали его за агента НКВД, им это было
выгодно, никому Алеша не был нужен, да и старые семейные распри задымились. Наконец (это
была моя догадка), кое у кого из Бобриковых в загашнике лежали деньги, в войну спрятанные,
но как только появится в Германии своя, крепкая и на долгие времена, валюта - ценности
из-под огородного куста переместятся в банк, а на часть их может претендовать Алеша, у
которого кое-какие свидетельства принадлежности к фамилии должны быть (так безошибочно
полагали сородичи).
Затем он продолжал:
- Когда-то преданные роялисты пытались вывезти Людовика Шестнадцатого из Парижа
в Голландию, чем это кончилось - ты знаешь... Кто осведомлен о том, что писал Вилли?
Осведомлены многие, вот что настораживало, потому я и совершил дополнительный вояж
в Москву, к посланцу от Вилли, который хорошо знал комбинат, скупо описанный в
присланных бумагах. Поспешил в Курбатовку, у пруда нашел Алешу. Было жарко, крупные
рыбины хвостами колотили по ряби от прилетавшего ветерочка. Идиллия. Пересказал все
услышанное.
- Кроме нас, никто больше в СССР такого не сделает. Чех неизвестно где, пока найдем
его - время упустим. Ты прав, надо спешить. Хотя... много, слишком много странностей в
этой операции.
Даже чересчур много - находил я, ибо ставилось еще и условие: полная бескровность,
более того - никого из погони, если она настигнет нас, пальчиком не коснуться!
А у меня зудели руки, глаза неподвижно замирали на каком-нибудь предмете.
Я хотел стрелять! Я хотел мысль свою облечь в изящную форму быстролетящего меткого
афоризма. Она должна пробить стену заскорузлого невежества и поразить цель. Я должен еще
насладиться первыми судорогами неверующего, торжествующая мысль либо фонтанчиком
взметнет кровь, либо многопудовой тяжестью подкосит коленки того, кто вздумал оспаривать
меня.
И руки зудели. Когда я зашел в свою комнатенку, то насчитал по крайней мере
четырнадцать предметов (бытового назначения), с помощью которых можно отразить атаку
взвода автоматчиков.
Вилли есть Вилли, преданность и предательство. - Наследие великого
Наполеона. - Благородной миссии канализационного люка не суждено сбыться
А потомок славного семейства Бобриковых рвался в бой, на все согласный, лишь бы
приблизить Кёльн. Уже при первой встрече здесь, в Курбатовке, дохнуло на меня от Алеши
ветром странствий и головокружительных взлетов на гребни волн. Он не желал умирать в
родовом имении, он вообще хотел жить, но не так, как раньше. Он рвался - туда, в Европу, и
спасательным кругом оказалось послание от Вилли. Ему опротивела эта жизнь. Законными
ключами открыл он школу, принес оттуда карту Свердловской области. Правда, в странствиях
своих по России Алеша страну свою знал не хуже Максима Горького.
План разработался вчерне, детали прибавит быстротекущее время.
Главное - ввязаться в драку! А там видно будет.
С этой наполеоновской фразой мы три месяца мотались по Руси, строя опорные пункты,
подпольные хранилища пищи и одежды.
А меня по-прежнему угнетала собственная безоружность. Вернее, при мне было оружие
- я сам. Но сколько ни убеждал я себя, какие бы слова Чеха о вреде материально-технического
орудия смерти ни вспоминались, рука моя тосковала, глаз невольно прищуривался, тело
напрягалось, как при отдаче автомата после выстрела, рука мысленно выхватывала парабеллум,
этот самый краткий и самый убедительный философский словарь.
Вилли предлагал нам похитить двух "томящихся" в советском плену немецких офицеров,
протащить их, русского языка не знающих, через половину страны - от Свердловска до
Новороссийска - и там (адрес указывался) встретиться с теми, кто обеспечит нам безопасное
путешествие до Афин, где нас ожидают четыре бразильских паспорта.
Офицеров, которые "томились", звали так: Томас Рудник и Гюнтер Шайдеман... 3
октября сего 1948 года они влезут в канализационный люк на территории комбината, проползут
(схема прилагалась) пятьсот метров и окажутся у перерезанного нами проволочного
ограждения. Затем мы их переодеваем, везем на заранее снятую квартиру в Свердловске, а там
уж разными путями - в Новороссийск. Рудник и Шайдеман - сыновья очень, очень
состоятельных мамаш и папаш, которые денег не пожалеют за спасение чад, ибо все законные
пути их возвращения в лоно семей - отрезаны. Это союзникам надоело кормить плененных
ими немцев, они попридержали эсэсовцев, а всех прочих распустили по домам. В СССР все
пленные из вермахта, не говоря уж про СС или СД, признаны военными преступниками и будут
отбывать свои сроки до неопределенного времени.
Весь Вилли был в этом плане вызволения соотечественников из неволи. Тот Вилли,
который смятыми пачками сигарет указывал нам, когда штабной автобус повезет связника с
портфелем, и который связника из автобуса заблаговременно высадил, снабдив портфель
неработающим взрывающим устройством. Тот Вилли, который 10 тысяч английских фунтов
подменил поддельными. Тот Вилли...
Нет, не поверили мы картам, схемам и расчетам.
Не поверили. Потому что вытащить обоих офицеров из лагеря и отправить их в Гамбург
можно было просто - неофициально, конечно, - двумя-тремя телефонными звонками и за
какие-то 300 - 400 долларов, если не меньше. Дело в том, что - по рассказу московского
инженера - тот комбинат, куда по утрам доставляли военнопленных из лагеря, целиком
находился в руках немецких специалистов и немецкой администрации, давно подкупившей и
директора комбината, и начальника лагеря, и всех заместителей обоих. Каждые два-три месяца
комбинат отправлял в Германию немецких специалистов за пополнением цехового
оборудования, и те под видом станков и аппаратуры обогащали комбинат охотничьими
ружьями, автомобилями, радиоприемниками, роялями и пианино, гобеленами и мебелью, а
руководству все было мало. Стенгазеты фашистского толка вывешивали немцы -
парторганизация комбината молчала. Рудник и Шайдеман давно бы нежились в лоне семьи,
обмененные на два "мерседеса", не виси на них какой-то грешок, и весь план спасения их
смахивает на провокацию. Либо нас, меня и Алешу, хотят прихватить на месте преступления,
либо не накопали на немцев достаточного материала для более сурового приговора.
Опознание среди дюн под крики чаек. - Он или не он?.. - Рукопожатие
покойников не состоялось
Много лет спустя после военного совета в Курбатовке вознамерился я прокатиться по
Прибалтике в самое удобное для путешественника время - осенью и везде находил клочок
берега, с которого волнующе смотрится закат солнца, и находил номер в гостинице, но в
Клайпеде попал впросак, не учел, здесь крупный порт все-таки, база торгового и рыбацкого
флота. Для моряков возведена гостиница "Неринга", рыбаки в ресторане поднимают тосты за
треску и сельдь. Отель "Виктория" набит клопами, в самом центре только что распахнул двери
наисовременнейший приют для лиц с особыми правами и полномочиями, то есть VIP, говоря
по-нынешнему. Еще какая-то гостиница (для точности - "Памарис"), прельщавшая тишиной и
зеленью, которой обросли стены, прикрыв окна от октябрьского солнца. Здесь с улыбкой
отказали. (Я ведь неспроста останавливаюсь на этих ничего не значащих деталях, плюнул бы на
клопов в "Виктории" - и не произошла бы встреча, о которой речь пойдет.) Хотел было уже
садиться в автобус до Паланги, но задержался на центральной улице у неприметного дома. С
балкона его, так сказал мне случайный прохожий, в 1934 году выступал Гитлер, Клайпеда с тех
пор стала называться Мемелем.
Но тот же прохожий указал верную дорогу к пристанищу у самого берега.
За десять копеек паром доставил меня на Куршскую косу, и еще с борта его увиделось
трехэтажное здание туристической гостиницы. Да, пожалуйста, номер к вашим услугам,
паспорт - и "заполните этот бланк". Заполнил: цель приезда - отдых, время пребывания в
гостинице - неделя, семь суток.
Паспорт упрятался в стол, а бланк заставили переписать - на сутки, всего на сутки,
таковы правила, здесь - погранзона. Дадут пограничники к завтрашнему вечеру разрешение -
отдыхайте хоть месяц.
Только утром смог я оценить прелести этого заведения, где даже из закрытого до полудня
кафе утром принесли мне кофе и булочки. К столовой привела свое полосатое семейство
кабаниха, всех подкормили добрые литовские женщины. Благородный лось посматривал на
гостиницу с пригорка, среди сосен. Сама Куршская коса - рядом, доплюнуть можно,
Балтийское море подалече, вечером широкая дорога привела меня к унесенным на зиму
пляжным кабинкам, все киоски уже заколочены, белый песок от вымывания водой укреплен
сооружением, напоминающим плетень. Спустился к морю и побрел вдоль бело-грязной
полоски тихого прибоя. Разбитые ящики, связки водорослей - море выбрасывало на берег то,
что не могло поглотить в глубине своей.
Рыжий и ржавый шар дневного светила выплыл из дымки, готовясь к медленному
погружению. Это был святой для меня миг, приобщение к чему-то космическому, и судьба
благоволила мне, сведя число зрителей до единицы. До меня то есть. Никого более на берегу. И
по дороге сюда никто мне не встретился и никто не следовал моим маршрутом.
Я стоял, ожидая мига. Справа - уходящая на север гряда дюн, громадный валун, слева, в
полукилометре, - спасстанция, бездействующая, надо полагать, купальный сезон давно
кончился. Чуть далее к югу, на мысе - маяк.
Полное безлюдье. Можно с удобствами расположиться в первом ряду партера, не
интересуясь, какое кресло принадлежит тебе по праву.
Никого.
И тут я заметил, как от спасстанции отделилась точка, ставшая через минуту-две
человеком, и человек этот шел вдоль берега, направляясь ко мне. Удивила меня походка.
Человек не праздно проводил время, человек шел не созерцательным шагом отдыхающего
бездельника, а упруго, не глядя под ноги, не интересуясь ошметками моря.
Человек направлялся ко мне, не делая ни малейших попыток каким-либо образом
оповестить о себе, показать жестом, что именно я ему нужен и что поэтому не следует мне
уходить с того места, на котором стою.
Но что поражало - одежда! Человек - по мере приближения его - рассматривался
мною (боковым зрением, не скашивая глаз); на пустынном пляже, в двух километрах от
человеческого жилья был он - как нудист на центральной улице города. То есть совсем
наоборот: одет он был под спешащего на прием западноевропейского богача. Темно-синий
костюм в полоску, белая рубашка, красный галстук (я рассмотрел даже рубиновые запонки и
галстучную булавку), черные полуботинки.
Когда ему оставалось до меня метров тридцать, я узнал его.
Это был Гюнтер Шайдеман, убитый мною много лет назад, в октябре 1948 года. Метил я в
левое подглазье, туда и попал, проверять же точность выстрела еще одним, дополнительным не
пристало диверсанту, потому что женщина не может на одной неделе дважды забеременеть. Я
как стоял - так и продолжал стоять, заставив Гюнтера Шайдемана замочить черные
полуботинки в пене прибоя.
А солнце как раз коснулось дымного горизонта и стало нехотя покидать освещаемый мир.
Гюнтер Шайдеман дошел до валуна и повернул обратно. Я отступил на шаг, вежливо позволяя
покойнику сохранить ноги сухими. Глянул ему вслед и мысленно измерил отпечаток
полуботинок на песке. 42-й размер, все совпадает.
Он еще не дошел до спасстанции, а я пожелал солнцу вернуться к нам завтра, хотя бы с
другой стороны, и через дюны пошел к дороге. Минут через пять меня догнал грузовичок: за
рулем ефрейтор, пограничник, справа от него - капитан тех же бдительных войск. Кузов
крытый, сзади - тент, и не по чьему-то злому или доброму умыслу ветер отпахнул тент, и я
увидел Гюнтера Шайдемана. Он - в наручниках - сидел на задней скамейке, справа и слева
сжатый офицерами.
Они не на паром спешили, грузовичок свернет сейчас вправо и покатит к Калининграду,
Гюнтера надо привезти туда, куда его доставили самолетом. Значит, о моем присутствии
пограничники узнали к концу предыдущих суток, все данные обо мне прокатали через свои
архивы, на это ушло время, но его хватило, чтоб посреди улицы, где-нибудь в ГДР, схватить
Гюнтера, сунуть в самолет до Калининграда, усадить в машину и пригнать ее к маяку (да, да,
там же остановился пограннаряд; у них и времени не было переодеть Гюнтера; в Лиепае они
сразу после заката боронили прибрежье, создавая как бы контрольно-следовую полосу, но здесь
я не заметил следов ее).
Он не узнал меня... Или узнал, но виду не подал. А кого, вообще говоря, опознавать надо?
По всем архивным данным я четырежды убит, дважды застрелен при попытке к бегству и
несчетное число раз пропадал без вести. В октябре 1948 года никто иной, как я, идя вдоль борта
сухогруза, выстрелил в Шайдемана из ТТ, не вынимая пистолета из кармана плаща, и
собственными глазами видел, как он, уже поднимавшийся по трапу, повалился на поручни, а
лицо заливается кровью.
Ну а сейчас он смотрится на загляденье хорошо, а старше меня лет на пять.
Рукопожатие покойников не состоялось. Вполне возможно, что тогда в Новороссийске я
стрелял в подделанного под Шайдемана человека.
В гостинице я заполнил другой бланк, с более длительным сроком пребывания в этом
чудном месте... Пограничники не сочли меня вредоносной личностью, полторы недели ходил
любоваться закатом.
"Мы, немцы, никого не боимся, кроме Бога, которого тоже не боимся!" - Вот
они: Томас Рудник и Гюнтер Шайдеман
Немчиков этих я сразу узнал и глазами показал Алеше: вот они, те самые. Он сжал мою
руку в знак того, что - заметано, схвачено, от нас не уйдут!
Впервые увидев Гюнтера, я безошибочно определил: сильный, ловкий, давно бы и сам
убежал, да язык, по-русски - не то что говорить, но и московское радио, вещавшее
по-немецки, презирал. Погоны, звание, кресты - это ему, как и всем офицерам, сохранили, в
бараке он командовал дюжиной солдат. Привезенная на комбинат дюжина эта, как и многие
другие, называлась уже бригадой. Но Гюнтер от бригадирства отказался. Около него вился
человечишка, очень милый, настоящий Михель в немецком понимании этого имени, добрый,
чуть рыжеватый, близорукий - Томас Рудник; были они из одного города, но после гимназии
не встречались, война соединила их.
Узкоколейку провести бы от комбината к железнодорожной станции, а не гонять
продукцию (два цеха делали диваны, стулья, столы и шкафы) на "ЗИСах"; хорошо увязанные
стулья и столы еще сохраняли товарный вид, все прочее - растрескивалось на безобразных
дорогах. Шоферня материлась, у проходной объявления: "На временную работу требуются..."
- и это-то при семи тысячах пленных! Меня (шофера) и Алешу (экспедитора) приняли, даже
не глянув в трудовые, и за неделю мы присмотрелись к порядкам в цехах, оценили
издевательскую песню "Wir sind Moorsoldaten...", которую вслед за Гюнтером затягивали
некоторые стойкие антисоветского толка пленные (песню эту сочинил, кажется, Вилли Бредель,
пели ее антифашисты в немецких концлагерях).
В пятницу получили наряд на доставку в Свердловск четырнадцати шифоньеров (так
здесь называли шкафы). Подогнали свой "зисок" к эстакаде, Алеша прошелся вдоль работяг
немецкого происхождения, взял с собой Шайдемана и Рудника: "Нечего бездельничать, скоты,
шкафы не закреплены..." Те полезли выравнивать шифоньеры да подтягивать тент:
наклевывался дождь. В одном из шкафов мы их и закрыли и вывезли через ворота комбината.
На 23-м километре помогли им обрести на земле дыхание, обоих мутило от ядовитого лака,
каким пропитывалась мебель. Прогнали их через ручей и сунули в старую, но подготовленную
нами землянку; сидеть приказали, не высовываться, ждать до ночи.
Умыкнули мы их сразу после обеда, хватиться беглецов могут только к ужину, а то и
позже, всегда найдется остряк, который объяснит отсутствие углубленным изучением основ
марксизма ("ленинизм" как термин у них почему-то не прививался).
Ждать им пришлось до ночи, нам долго оформляли расчет, да и добраться до землянки
времени стоило.
Оба вопросительно глянули на нас, принесших еду и водку.
- Куда нас везете?
- К папашам и мамашам. Строжайшее соблюдение дисциплины. Здесь вам не лагерь,
здесь расстрел за неповиновение.
Die erste Kolonne marschiert... - Hande hoch! = 500 граммов хлеба. - Что делать?
Что делать?
Итак, впереди еще сотни и сотни километров, и не прямая дорога проложена к
Новороссийску, нам не помашут приветливо ручкой улыбающиеся милиционеры. По всем
дорогам и станциям рассыпаны спецгруппы, имеющие на руках и фотографии беглецов, и
особые приметы их, и, кто знает, целую фототеку на Филатова и Бобрикова.
Так нам представлялось, из этого исходили.
Тому, что мы говорили по-ихнему, Шайдемана и Рудника не удивляло, и вот вам
психологический казус: знали ведь, что понимаем мы их, и тем не менее такие гадости
выкладывали о себе, такие мерзости! Впервые они встретились в запасном полку, было это в
конце 1942-го, на Сталинград их не бросили, околачивались под Брянском, пока в 1944-м не
попали в плен. И такая тонкость: Рудник добровольно сдался в плен, сочтя поднятие рук актом
спасения не столько себя, сколько всей Германии. Шайдеман же ранен был в обе руки, придать
им вертикальное положение не смог и, следовательно, сражался до конца, пленила же его
девушка, санинструктор Маша. В полку они не очень уж ладили, нейтрально как-то
поглядывали друг на друга, будучи в АПП (это - армейский пересыльный пункт), но попали в
лагерь - и стали врагами, потому что Рудник получал на сто граммов хлеба больше, такова
была цена поднятия рук. Думаю, что-то более глубокое и острое разделяло их, чего они не
понимали и понимать не хотели. Женщина? Сомневаюсь. Вражда семейств? Монтекки и
Капулетти? Но до войны они семьями не общались. И не уйдешь от подозрения, что
какая-нибудь сущая мелочь могла сыграть предательскую роль, русский плюнул бы на эту
чепуховину - и своей дорогой в пивную или к бабе. Хотя... большевики и меньшевики -
арбузную корку не могли поделить.
Но так или иначе - сидели в разных углах землянки, с вежливым презрением
посматривая друг на друга. Дальше - хуже. Вилли дал нам негодные сведения о физических
данных немчиков. Купленная на них одежка ни росту, ни полноте их не соответствовала. Брюки
и рубашки одинаковые, как из сиротского дома, - мы одно время хотели выдавать их за
глухонемых, перевозимых из дома инвалидов общего, так сказать, назначения, в
специализированную клинику, которая вообще не существовала, но Алеша, в Курбатовке
сжигая недосожженное, напоролся на труды какого-то Выготского и нашел там ссылку на оную
клинику. Ну и ватники: октябрь уже. Тоже одного размера и чересчур новенькие.
Понимала немчура, однако, что подчиняться нам бог велит, тем более, что бог оказывал
нам знаки уважения, бог подарил нам два мотоцикла (мы их заранее припрятали и
замаскировали). В двух километрах - пересечение дорог, на ту, что ведет к югу, выбираться
надо ночью. Но Алеша днем покатил один, на разведку, вернулся в сильном смущении.
Никто не искал немцев! Тем более нас. Разожгли костер, с пяти метров не видный. Немцев
накормили и уложили спать. Через два часа их подняли, дали примерить шлемы, выкатили
мотоциклы на дорогу, оба - я и Алеша - переоделись во все милицейское. Если остановят, то
объяснение готово: ищем убежавших немцев, а эти, что сзади сидят, опознаватели.
За ночь одолели четыреста километров, свернули в лес, нашли присмотренную ранее
халупу, недостроенный лесником домик, крышей он все-таки прикрыл свое будущее жилище.
А утром оказалось, что мы сами себе устроили западню, что неспроста лесник не
наведывается сюда. Шайдеман, офицер образованный во всех смыслах, повел меня в глубь леса
и показал на неестественно ярко-зеленые листья березы, на трухлявую пихту, ткнул пальцем на
желто-зеленую лужу. Тут-то я и вспомнил, что в глубине леса - озеро, куда сливает отходы
какой-то химкомбинат, вот почему ни единой пташки не видно.
Сутки прошли в бездействии. Что делать? Разбиться на пары, чтоб в любой из них бойко
трещал по-русски кто-либо? Пересечь на мотоциклах отравленный лес?
А на дорогах (Алеша с биноклем забрался на высокую пихту) уже шевеление. Охрана
спохватилась. Обыскали комбинат, убедились, что пропавшие вне его, но пока особого рвения
не прилагали. Немцам же мы внушали поведением своим: НКВД - повсюду! Бдительность
превыше всего!
Все-таки - игра! - Пир во время чумы: Ашхабад! - Портос - комендант
новороссийской Бастилии. - Впервые вижу убийцу
И вдруг - неожиданно для нас и тем более немцев - той же ночью, когда уточнение
планов спасения перенесли на утро, - вдруг нас всех четверых будто каленым железом
тронули. Рудник похрапывал уже, как вдруг взвился Шайдеман, а за ним я и Алеша.
Где-то что-то случилось, произошло, где - неизвестно, однако бежать отсюда,
стремительно, лбом рассекая все преграды, прочь отсюда, в полет, в спасительную
неизвестность!
На немцев напялили мотоциклетные шлемы, половина одиннадцатого, ночь без признаков
звезд или какого-либо прояснения. Выкатились на дорогу - и до семи утра мчались, мчались,
подгоняемые нутряным страхом. Перед какой-то станцией, повинуясь тому же нутряному
предостережению, сбросили мотоциклы с моста в реку и втиснулись в общий вагон поезда на
Сталинград.
В поезде этом мы и узнали, что 6 октября землетрясение необычной для Средней Азии
силы полностью уничтожило город Ашхабад и (пошептались мы с Алешей) сдвиги земной
коры, волнами расходясь, стронули и подкорковые области человеческих мозгов. Какая-то
форма массового сумасшествия прокатилась по областям и республикам, рядовым гражданам и
начальникам, коснувшись и милиции. Наши немчики тоже учуяли беду, но они же и понимали,
что в великой мешанине человеческих бед никто на них и смотреть не станет. Шайдеман
обнаглел до того, что громко (по-немецки!) потребовал в поезде жратвы. Билетов на
Новороссийск в кассах не было, с рук ими не торговали; не знаю как, но ехали мы на открытой
платформе, почему-то жарко светило солнце, мы спали на песке, а когда проснулись -
идиотски хохотали. Оставалось несколько часов до домика в пригороде Новороссийска, где нас
ждал Федя Бица.
(Кстати, годом спустя двое военнопленных, один из них генерал, совершат побег, пешком
доберутся до Одессы, причем ни один из них не знал русского языка. Тем пленным было легче,
к моменту их появления в Одессе уже провозгласилась Федеративная Республика Германии,
какая-никакая, а защита.)
С наших немцев мы глаз не спускали, у них, очевидно, был свой план, свои сроки, свой
маршрут и, возможно, другое сопровождение и другое место пребывания.
Домик принадлежал Фединой родственнице, ее он отправил в свои Бендеры вместе с
детьми. Понял он нас не совсем правильно (при встрече еще поздним летом) и тюрьму делал не
для выкраденных немцев; в хорошо оборудованном подвале, полагал он, будем жить мы, и
провел туда свет, утеплил, поставил две кровати.
С водой в этом городе плохо было, но нанесли ее ведрами, заполнили два громадных чана,
вымыли узников новороссийской Бастилии. К казенному (лагерному) нижнему белью они
привыкли и не роптали, когда Федя с рынка принес им вполне приличные кальсоны и рубашки.
На лице простодушного Рудника сияла радость: последнее, мол, унижение, скоро простимся с
вами, господа русские большевики.
Назавтра я повел Шайдемана в город, он был в дырявом пальто, найденном на чердаке,
черные очки делали его стариком. Ватники мы припрятали, Новороссийск - у моря, слишком
много иностранных матросов, высокому Шайдеману очень подошла бы капитанская фуражка и
морской реглан. То и другое нашли на рынке, толпа напугала немца, пора бы уже и домой, то
есть к Феде, да вдруг Шайдеман остановился перед ларьком, на который я и внимания не
обратил, и замер. Я взял его за руку, чтоб оттащить, но ощутил пульсирование горячей кисти и
уже не отпускал ее от себя. С Шайдеманом что-то происходило, он будто музыку слушал, чуть
подавшись вперед, я видел лицо его в профиль, но чувствовал: глазницы немца наполнены
мрачным торжествующим светом.
А ларек торговал кухонными принадлежностями, среди них - ножи, но какие ножи! Из
какого металла! Металл был не местным: легированная сталь особой закалки, не
золингеновская, нет, в Новороссийск, видимо, из Германии привезли полотна каких-то
пилящих устройств, выкраденных со складов или официально доставленных; мастер, конечно,
не осмелился делать из них боевые ножи, все, на продажу выставленное, было гражданского,
так сказать, назначения, но с некоторыми приметами, намекавшими на возможность более
широкого применения.
...Закладка в соц.сетях
