Жанр: Драма
Повести
...атель легко
завелся, надо было снова приниматься за работу...
С этого часа я не расставался со своими мечтами. Я завоевал их, я
снова обрел на них право. И они уже не покидали меня, они жили со мной.
Вечером, когда все стали укладываться спать, я вышел из юрты и
направился к роднику. Меня почему-то тянуло туда, хотелось побыть в
одиночестве.
Звездам было тесно на небе, и они сбегали у горизонта к самой земле.
Но многие из них, а пожалуй, что и все висевшие над головой, невероятным
образом помещались в роднике, отражаясь в небольшом округлом водоеме,
который казался сейчас бездонно глубоким. Они поблескивали и мерцали на
воде - хоть черпай их и выбрасывай огненными россыпями на берег. Там, где
бежал ручей, они уплывали вместе с ним и рассыпались осколками по
каменистому дну. Но там, где вода застыла в тихой задумчивости, они были
такими же лучистыми, как на небе, и я подумал, что степной родник чем-то
напоминает иной раз такое состояние человеческой души, когда она светла и
полна мечтами, когда она становится такой глубокой, что вмещает в себя весь
окружающий мир.
Я сидел у родника, смотрел, слушал, всем существом своим ощущал,
вбирал в себя ночную затаившуюся степь и по-своему преображал ее в своих
мечтах. Кому бы рассказать о них, с кем бы поделиться? Трудно объяснить
почему, но она, девушка с челочкой, имени которой я не знал, казалась мне
тем самым человеком. Она бы поняла меня, она бы сумела разделить со мной
мои волнения. Может, это было оттого, что впервые мы встретились с ней
здесь, у родника, и назвали его Верблюжьим глазом?
Где она сейчас, знает ли, что я думаю о ней? Скоро мы закончим пахоту,
и тогда я найду ее, приведу сюда, к роднику, и поведаю ей о стране Анархай.
Не стихами, нет, - засмеет еще! - расскажу просто, обыкновенными словами,
так, как представляю себе будущую жизнь в Анархайской степи.
Собираясь уходить, я еще раз окинул взором обметанное звездами небо.
Глаза радовались всему, что было доступно зрению. Но на пригорке, как
всегда, стояла, смутно темнея, бесформенная глыба каменной бабы. Я
представлял себе, как стоит она и сейчас, сохраняя свое полное безразличие
ко всему, вперив вдаль тупой, безжизненный взгляд своего единственного
глаза.
Взошла луна, и я заметил две осторожные тени, которые двигались по ту
сторону распаханного клина. Это были джейраны - степные косули. Куда они
шли? Пожалуй, к водопою. Джейраны подошли к самому краю поля и остановились
как вкопанные, не осмеливаясь вступить на непривычно взрыхленную отдающую
нефтью и железом землю. Они долго стояли так, не шелохнувшись, слегка
посеребренные лунным светом. Самец - с ветвистыми рожками и самка - пониже
в холке, с крупными, поблескивающими в темноте глазами. Она прильнула к
самцу, как и он, настороженно вскинув легкую голову. Так и стояли они,
объятые оцепенением. Весь вид их выражал вопрос и страх: "Что случилось со
степью? Куда девалась старая тропа? Какая сила разворотила землю?"
Джейраны так и не посмели пройти по полю. Они повернули и бесшумно
пошли назад, унося на гибких спинах грустный отсвет лунного серебра.
Я посидел еще немного, чтобы джейраны могли спокойно удалиться. Потом
вернулся в юрту, отыскал впотьмах свое место и долго еще лежал с открытыми
глазами.
И тут я услышал шепот. Абакир и Калипа лежали вместе. Возможно, и
раньше бывало так, но я этого не знал. Калипа, всхлипывая, говорила что-то,
только я не мог разобрать что.
- Ну перестань, хватит, - сонно пробормотал Абакир. - Вот поедем в
город и там все уладим. Полежишь денька два... Чего зря убиваться?
Калипа ответила с горечью:
- Не из-за этого я убиваюсь. Ненавижу себя, презираю... За что
полюбила такого человека, как ты? Что я в тебе нашла, не пойму... Хоть
что-нибудь хорошее сделал ты людям? Нет же, как собака, привязалась...
- Жалеть не будешь. Кончим работу - увезу.
- Нет, буду жалеть. Знаю, что каяться мне всю жизнь. И все-таки поеду.
Не хочу одна оставаться...
- Да тише ты! Ложись поближе. Ну, давно бы так, а то... Намочила вон
всю подушку.
Я укрылся с головой. Хотелось поскорее заснуть, чтобы не слышать этот
огорчивший меня разговор.
5
Солнце с каждым днем припекало все жарче и жарче. Чаще стал
наведываться Сорокин. Надо было спешить - сроки поджимали, земля
пересыхала. Нам оставалось пахоты еще дней на пять, столько же оставалось
работы сеяльщикам.
Сорокин говорил, что с осени будем взметывать зябь, а на следующий год
сюда пригонят много тракторов и построят здесь РТС. У Сорокина все было
рассчитано. Он неустанно кружил по степи, по ее урочищам, балкам и лощинам.
Он не просто знал ее - она вся умещалась у него в голове, изученная до
последней песчинки.
Пора было уже отказаться от завоза кормов на машинах и самолетах, как
это нередко случалось на Анархае в тяжелые зимы. И Сорокин знал, как этого
добиться.
Мы с Абакиром пахали теперь до поздней ночи. Ночевали в поле и с
рассветом снова принимались за дело. Работа была настолько тяжелой, что
Абакир оставил меня в покое. Казалось, он не замечал меня, не обращал на
меня никакого внимания. Но глухая, затаенная неприязнь ко мне все еще жила
в его угрюмых глазах. А мне от этого было не хуже. Я делал свое дело и жил
своими мечтами. Я ждал дня, когда пойду к чабанам, в урочище за холмом, и
разыщу там девушку с челочкой.
В эти дни мы начали распахивать новый большой клин. Всегда приятно
приступать к чему-то новому, когда ты занят желанным, приносящим
удовлетворение делом. Еще в школе я любил писать с новой строки, на новой,
чистой страничке. Я любил бегать утром по нетронутому снегу, первым
оставляя следы. Я любил ходить весной в предгорья за первыми, еще никем не
виданными тюльпанами. Есть что-то в этом захватывающее, манящее новизной и
свежестью. Здесь, на Анархае, новая борозда на непочатом поле была для меня
первой строкой, нетронутым снегом и несорванным тюльпаном.
Я сидел на плуге и любовался тем, как лемеха подо мной режут первую
борозду. Настойчиво врезаясь в толщу земли, отполированные до нестерпимого
блеска, лемеха мягко и легко отваливали пласты.
Из-под крайнего лемеха вдруг что-то блеснуло, словно рыбка метнулась
на волне пласта, вспыхнуло огнем в зеркале лемеха и сразу юркнуло в
борозду. Я одним махом спрыгнул с плуга, бросился к тому месту и вытащил из
земли тяжелый металлический обломок удлиненной формы. Это было что-то такое
красивое, я был так восхищен, что от радости вскинул руки и крикнул:
- Золото!
Абакир оглянулся на мой крик, остановил трактор и сразу спрыгнул на
землю.
- Ты что там нашел?
- Золото! Смотри, Абакир, золото!
Он направился ко мне сначала медленно, а потом заспешил. Я протянул
ему на ладони эту золотистую, красивую вещь.
- А ну! - Он недоверчиво взял в руки мою находку и, разглядывая, потер
ее о рукав. - Да откуда ему быть здесь, золоту? - проговорил он подавленным
голосом, бледнея при этом как от внезапно нахлынувшего страха. - Не может
быть, - с усилием усмехнулся он, выколупывая ногтем землю из зазубринок, и,
не глядя мне в глаза, с явным неудовольствием вернул обломок.
- А почему бы нет! - запальчиво возразил я. - Смотри, какой тяжелый, в
нем граммов восемьсот. В двенадцатом веке здесь жили монголы, а перед тем
как прийти сюда, они захватили Китай и вывезли оттуда много золота. Вот так
оно могло попасть и сюда! - Я говорил это потому, что мне очень хотелось,
чтобы моя находка оказалась золотом. Увлеченный этим желанием, я продолжал
фантазировать, убеждая в своей правоте и себя и ошеломленного, ошарашенного
Абакира. - Ты знаешь, сколько веков оно пролежало под землей? Другой металл
давно бы съела ржавчина, а это сохранилось, потому что чистое золото. Тут,
на Анархае, когда-то сталкивались племена кочевников. Знаешь, какие тут
бывали побоища. Ханские мечи ковались в те времена с золотыми рукоятками.
Этот обломок и есть золотая рукоять ханского меча. Вот возьми сам - видишь,
как удобно держать.
Абакир взял обломок, подержал его, взвесил на руке.
- Хоть и не золото, а надо показать знающим людям, просто для
интересу! - Он положил обломок в карман. - Ты его можешь выронить с
плуга-то. Пусть у меня полежит.
- Ну ладно, - согласился я.
Абакир пошел к трактору, поглаживая отяжелевший карман.
Мы двинулись дальше. Я думал о том, как отвезу свою находку учителю
Алдиярову на память. У него собрано много таких вещиц. И он, конечно,
расскажет в связи с моей находкой что-нибудь интересное. Потом я устал и
забыл про свое золото. Меня донимало неравномерное движение трактора.
Как-то странно вел сейчас Абакир машину: то нерешительно замедлял ход, то
рвал с места, оглушая меня ревом мотора. Черный дым вырывался из выхлопной
трубы и ложился мутным, чадным облаком на пашню, лез под плуг и лемеха.
Так проработали мы до конца дня. Солнце село, но было еще светло.
Абакир несколько раз оглядывался через плечо из кабины, бросая на меня
какие-то неопределенные взгляды. Но вот он остановил трактор.
- Иди сюда! - он махнул мне рукой.
Я поднялся в кабину. Абакир был бледен, глаза его растерянно бегали.
Утирая пот со лба, он сказал сквозь шум мотора:
- Докричаться не было сил. Ты иди, установи рычаги, а потом
возвращайся, садись, поведи сам немного. Нездоровится мне, плохо что-то. Я
пройдусь по воздуху, может, полегчает...
- Иди, иди, - ответил я.
Пока я сбегал к плугу и вернулся, Абакир уже сошел на землю. Он весь
как-то сразу потускнел, точно бы слинял. Молча побрел он в сторону, сильно
ссутулившись.
"Да он, кажется, тяжело заболел. С животом, наверное, неладно, вон как
схватило", - подумал я и, включив сцепление, тронул трактор с места.
Трактор пошел ровным, напряженным ходом. Опять он был подвластен моей
воле. Как и каждый раз, я волновался, стараясь точно управлять машиной. Я
развернулся в конце загона и пошел в обратную сторону. Сумерки уже
опускались на землю, потянуло прохладой. "Еще два круга, и надо включать
фары", - подумал я, вглядываясь перед собой. Впереди, вдоль косогора,
кто-то быстро удалялся. Достигнув седловины, человек сбежал вниз и скрылся.
Я увидел только его спину. Это был Абакир. Что с ним? Куда он побежал?
Должно быть, увидел что-нибудь. Доехав до середины поля, я высунулся из
кабины и привстал на минутку, но Абакира не увидел. Куда он делся? Ведь он
же болен. Странно. Я остановил трактор и перевел мотор на малые обороты.
- Абаки-ир! - крикнул я. - Абаки-ир!
Он не отзывался. Тогда я вовсе заглушил мотор, чтобы было слышнее.
- Абаки-ир! Где ты? Отзовись! - кричал я в степь.
Но затененные, предвечерние увалы молчали.
А вдруг ему плохо? Мне представилось, что он, скрючившись, валяется на
земле и не может разогнуться. Я спрыгнул с трактора и во весь дух пустился
бежать. Перевалил седловину, огляделся. Никого нет. Взбежал на высокий
пригорок и отсюда увидел Абакира, уходящего по равнине. Он был уже далеко.
- Абакир! Куда ты? - кричал я, но он не оглядывался, а вскоре и вовсе
исчез из глаз, словно провалился сквозь землю.
Я постоял еще немного и нерешительно повернул назад. В небе бледными
пятнами меркли последние отсветы заката. Хмурая тьма ложилась на холмы и
равнины.
Я шел смятенный и растерянный. Странной, непривычной вдруг показалась
мне эта притаившаяся, грустная тишина. Словно бы степь прислушивалась к
моим шагам, к моим мыслям. А думал я об Абакире. Когда я рассказывал о том,
что в этих краях на самом деле было, он издевался надо мной, не верил. А
тут, когда я нафантазировал с этим злосчастным золотом, он голову
потерял... Нет. Такие голову не теряют. Он, видно, это давно задумал и даже
поговаривал об этом, да только так, вроде бы стращал Сорокина. Ведь всех он
тут ненавидел, со всеми перессорился, передрался. А Калипа? С ней-то больше
всего ему хотелось развязаться. На кой черт она ему, беременная, с ее
любовью! И - все-таки за неделю до получки он бы не убежал. А так что ему -
вчера получил денежки, и немалые, он их никогда в юрте не оставлял, всегда
держал при себе, значит, задарма немного поработал, всего денек, да и
находка вдруг окажется золотом...
Мои думы прервал голос Калипы:
- Абаки-ир! Кемель! Где вы?
Она привезла нам в бидонах воду для ночной работы.
- Куда вы подевались? - тревожно встретила меня Калипа. - Жутко стало.
Жду, жду, трактор стоит, а самих нет!
Что было мне ответить ей? Сказал правду:
- Абакир ушел. Бросил работу.
- А... почему... зачем? - запинаясь, спросила она.
- Не знаю.
Про золото я умолчал, мне было стыдно за Абакира.
- Значит, ушел?.. - Помолчав, она рванула с повозки бидон и тяжело
опустила его на землю. - Зачем же вожу я эту воду? - растерянно проговорила
она, ни к кому не обращаясь.
Я понес бидон к радиатору, а Калипа прислонилась лицом к кабине и
горько заплакала.
Мне стало не по себе. Я не знал, как утешить ее.
- Может, еще вернется, - неуверенно пробормотал я, обернувшись к
Калипе.
- Да не о нем я, - всхлипнула она и резко повернула ко мне мокрое от
слез лицо. - Верила, мечтала! А во что верила? О чем мечтала? - выкрикнула
она вдруг с такой томительной, звенящей силой, что даже в пустой степи ей
отозвалось стонущее эхо. - Думала, парень работящий, думала, отойдет в нем
зло. Добром, любовью хотела отогреть его душу. А он? Да что уж там
говорить... Лошадь тоже работает, а только человек - он и есть человек,
душа в нем прежде всего... Тогда и работа в счастье, тогда и делу есть
смысл... А он, он не понял ничего. Какой был, такой и ушел. Обидно мне,
если бы кто знал, ох, как обидно!..
Я молчал, подавленный и удрученный. Мне было жалко Калипу, больно за
нее. Не понимал я, как могла она полюбить такого человека... Но если бы
Абакир знал, если бы понимал, какое истинное счастье потерял он сегодня,
уйдя от Калипы, то не она, а он завыл бы, как волк в зимнюю стужу.
Калипа села в повозку и молча уехала.
Спокойно спала Анархейская степь. Откуда-то издали, колеблясь и
перекатываясь по метелкам полыни, донесся понизу чуть слышный паровозный
гудок. Может быть, Абакир уезжал уже, подцепившись к товарняку?.. Ну и
катись, сволочь, туда тебе и дорога! Не пропадет Анархай, и мы без тебя
обойдемся...
Больше я о нем не хотел вспоминать. Надо было приниматься за дело. Я
долго бился, пока трактор не затарахтел, пугая ночную тьму. Я сел в кабину
и включил фары.
Теперь я был за все в ответе. И мне вдруг очень захотелось, чтобы
рядом со мной оказалась сейчас моя милая девушка с челочкой и чтобы она
поверила мне, что будет, будет в этой дикой полынной степи прекрасная
страна Анархай.
Чингиз Торекулович Айтматов
Джамиля
-----------------------------------------------------------------------
Сверстникам моим,
выросшим в шинелях отцов
и старших братьев
Вот опять стою я перед этой небольшой картиной в простенькой рамке.
Завтра с утра мне надо ехать в аил, и я смотрю на картину долго и
пристально, словно она может дать мне доброе напутствие.
Эту картину я еще никогда не выставлял на выставках. Больше того,
когда приезжают ко мне из аила родственники, я стараюсь запрятать ее
подальше. В ней нет ничего стыдного, но это далеко не образец искусства.
Она проста, как проста земля, изображенная на ней.
В глубине картины - край осеннего поблекшего неба. Ветер гонит над
далекой горной грядой быстрые пегие тучки. На первом плане - красно-бурая
полынная степь. И дорога черная, еще не просохшая после недавних дождей.
Теснятся у обочины сухие, обломанные кусты чия. Вдоль размытой колеи
тянутся следы двух путников. Чем дальше, тем слабее проступают они на
дороге, а сами путники, кажется, сделают еще шаг - и уйдут за рамку. Один
из них... Впрочем, я забегаю немного вперед.
Это было в пору моей ранней юности. Шел третий год войны. На далеких
фронтах, где-то под Курском и Орлом, бились наши отцы и братья, а мы, тогда
еще подростки лет по пятнадцати, работали в колхозе. Тяжелый повседневный
мужицкий труд лег на наши неокрепшие плечи. Особенно жарко приходилось нам
в дни жатвы. По целым неделям не бывали мы дома и дни и ночи пропадали в
поле, на току или в пути на станцию, куда свозили зерно.
В один из таких знойных дней, когда серпы, казалось, раскалились от
жатвы, я, возвращаясь на порожней бричке со станции, решил завернуть домой.
Возле самого брода, на пригорке, где кончается улица, стоят два двора,
обнесенные добротным саманным дувалом. Вокруг усадьбы возвышаются тополя.
Это наши дома. С давних пор живут по соседству две наши семьи. Я сам - из
Большого дома. У меня два брата, оба они старше меня, оба холостые, оба
ушли на фронт, и давно уже нет от них никаких вестей.
Отец мой, старый плотник, с рассветом совершал намаз и уходил на общий
двор, в плотницкую. Возвращался он уже поздним вечером.
Дома оставались мать и сестренка.
В соседнем дворе, или, как называют его в аиле, в Малом доме, живут
наши близкие родственники. Не то наши прадеды, не то наши прапрадеды были
родными братьями, но я называю их близкими потому, что жили мы одной
семьей. Так повелось у нас еще со времен кочевья, когда деды наши вместе
разбивали стойбища, вместе гуртовали скот. Эту традицию сохранили и мы.
Когда в аил пришла коллективизация, отцы наши построились по соседству. Да
и не только мы, а вся Аральская улица, протянувшаяся вдоль аила в
междуречье, - наши одноплеменники, все мы из одного рода.
Вскоре после коллективизации умер хозяин Малого дома. Жена его
осталась с двумя малолетними сыновьями. По старому обычаю родового адата,
которого тогда еще придерживались в аиле, нельзя выпускать на сторону вдову
с сыновьями, и наши одноплеменники женили на ней моего отца. К этому его
обязывал долг перед духами предков - ведь он доводился покойному самым
близким родственником.
Так появилась у нас вторая семья. Малый дом считался самостоятельным
хозяйством: со своей усадьбой, со своим скотом, но, по существу, мы жили
вместе.
Малый дом тоже проводил в армию двух сыновей. Старший, Садык, ушел
вскоре после того, как женился. От них мы получали письма - правда, с
большими перерывами.
В Малом доме остались мать, которую я называл "кичи-апа" - младшей
матерью, и ее невестка - жена Садыка. Обе они с утра до вечера работали в
колхозе. Моя младшая мать, добрая, покладистая, безобидная женщина, в
работе не отставала от молодых, будь то рытье арыков или поливы, - словом,
прочно держала в руках кетмень. Судьба словно в награду послала ей
работящую невестку. Джамиля была под стать матери - неутомимая,
сноровистая, только вот характером немного иная.
Я горячо любил Джамилю. И она любила меня. Мы очень дружили, но не
смели друг друга называть по имени. Будь мы из разных семей, я бы, конечно,
звал ее Джамиля. Но я называл ее "джене", как жену старшего брата, а она
меня "кичине бала" - маленьким мальчиком, хотя я вовсе не был маленьким и
разница у нас в годах совсем невелика. Но так уж заведено в аилах: невестки
называют младших братьев мужа "кичине бала" или "мой кайни".
Домашним хозяйством обоих дворов занималась моя мать. Помогала ей
сестренка, смешная девочка с ниточками в косичках. Мне никогда не забыть,
как усердно она работала в те трудные дни. Это она пасла за огородами ягнят
и телят обоих дворов, это она собирала кизяк и хворост, чтобы всегда было в
доме топливо, это она, моя курносая сестренка, скрашивала одиночество
матери, отвлекая ее от мрачных дум о сыновьях, пропавших без вести.
Согласием и достатком в доме наше большое семейство обязано моей
матери. Она полновластная хозяйка обоих дворов, хранительница семейного
очага. Совсем молоденькой вошла она в семью наших дедов-кочевников и потом
свято чтила их память, управляя семьями по всей справедливости. В аиле с
ней считались как с самой почтенной, совестливой и умудренной опытом
хозяйкой. Всем в доме ведала мать. Отца, по правде говоря, жители аила не
признавали главой семьи. Не раз приходилось слышать, как люди по
какому-либо поводу говорили: "Э-э, да ты лучше не иди к устаке, - так
почтительно у нас называют мастеровых людей, - он только и знает, что свой
топор. У них старшая мать всему голова - вот к ней и иди, так оно вернее
будет..."
Надо сказать, что я, несмотря на свою молодость, частенько вмешивался
в хозяйственные дела. Это было возможно только потому, что старшие братья
ушли воевать. И меня чаще в шутку, а порой и серьезно называли джигитом
двух семей, защитником и кормильцем. Я гордился этим, и чувство
ответственности не покидало меня. К тому же мать поощряла мою
самостоятельность. Ей хотелось, чтобы я был хозяйственным и смекалистым, а
не таким, как отец, который день-деньской молча строгает и пилит.
Так вот, я остановил бричку возле дома в тени под вербой, ослабил
постромки и, направляясь к воротам, увидел во дворе нашего бригадира
Орозмата. Он сидел на лошади, как всегда, с подвязанным к седлу костылем.
Рядом с ним стояла мать. Они о чем-то спорили. Подойдя ближе, я услышал
голос матери:
- Не быть этому! Побойся бога, где это видано, чтобы женщина возила
мешки на бричке? Нет, малый, оставь мою невестку в покое, пусть она
работает, как работала. И так света белого не вижу, ну-ка, попробуй
управься в двух дворах! Ладно еще, дочка подросла... Уж неделю разогнуться
не могу, поясницу ломит, словно кошму валяла, а кукуруза вон томится - воды
ждет! - запальчиво говорила она, то и дело засовывая конец тюрбана за ворот
платья. Она делала это обычно, когда сердилась.
- Ну что вы за человек! - проговорил в отчаянии Орозмат, покачнувшись
в седле. - Да если бы у меня нога была, а не вот этот обрубок, разве стал
бы я вас просить? Да лучше бы я сам, как бывало, накидал мешки в бричку и
погнал лошадей!.. Не женская это работа, знаю, да где взять мужчин-то?..
Вот и решили солдаток упросить. Вы своей невестке запрещаете, а нас
начальство последними словами кроет... Солдатам хлеб нужен, а мы план
срываем. Как же так, куда это годится?
Я подходил к ним, волоча по земле кнут, и, когда бригадир заметил
меня, он необычайно обрадовался - видно, его осенила какая-то мысль.
- Ну, если вы так уж боитесь за свою невестку, то вот ее кайни, - с
радостью указал он на меня, - никому не позволит близко к ней подойти. Уж
можете не сомневаться! Сеит у нас молодец. Эти вот ребятки - кормильцы
наши, только они и выручают...
Мать не дала бригадиру договорить.
- Ой, да на кого же ты похож, бродяга ты! - запричитала она. - А
волосы-то, зарос весь космами... Отец-то наш тоже хорош, побрить голову
сыну время никак не найдет...
- Ну вот и ладно, пусть сынок побалуется сегодня у стариков, голову
побреет, - ловко подхватил Орозмат в тон матери. - Сеит, оставайся сегодня
дома, лошадей подкорми, а завтра с утра дадим Джамиле бричку: будете вместе
работать. Смотри у меня, отвечать будешь за нее. Да вы не тревожьтесь,
байбиче, Сеит не даст ее в обиду. И если уж на то пошло, отправлю с ними
Данияра. Вы ж его знаете: безобидный такой малый... ну, тот, что недавно с
фронта вернулся. Вот и будут втроем на станцию зерно возить, кто ж посмеет
тогда тронуть вашу невестку? Верно ведь, Сеит? Ты так думаешь, вот хотим
Джамилю возницей поставить, да мать не соглашается, уговори ты ее.
Мне польстила похвала бригадира и то, что он советуется со мной, как
со взрослым человеком. К тому же я сразу представил себе, как будет хорошо
вместе с Джамилей ездить на станцию. И, сделав серьезное лицо, я сказал
матери:
- Ничего ей не сделается. Что, ее волки съедят, что ли?
И, как завзятый ездовой, деловито сплюнув сквозь зубы, я поволок за
собой кнут, степенно покачивая плечами.
- Ишь ты! - изумилась мать и вроде бы обрадовалась, но тут же сердито
прикрикнула: - Я вот тебе покажу волков, тебе-то откуда знать, умник какой
нашелся!
- А кому же знать, как не ему, он у вас джигит двух семейств,
гордиться можете! - вступился за меня Орозмат, опасливо поглядывая на мать,
как бы она опять не заупрямилась.
Но мать не возразила ему, только как-то сразу поникла и проговорила,
тяжело вздохнув:
- Какой уж там джигит, дитя еще, да и то день и ночь пропадает на
работе... Джигиты-то наши ненаглядные бог знает где! Опустели наши дворы,
точно брошенное стойбище...
Я уже отошел далеко и не расслышал, что еще говорила мать. На ходу
хлестнул кнутом угол дома так, что пыль пошла, и, не ответив даже на улыбку
сестренки, которая, прихлопывая ладошками, лепила во дворе кизяки, важно
прошел под навес. Тут я присел на корточки и не спеша вымыл руки, поливая
себе из кувшина. Войдя затем в комнату, я выпил чашку кислого молока, а
вторую отнес на подоконник и принялся крошить туда хлеб.
Мать и Орозмат все еще были во дворе. Только они уже не спорили, а
вели спокойный негром
...Закладка в соц.сетях
