Жанр: Драма
Повести
...рее увидеть сына, скорее... Я верил, что встречу его,
сердце мне подсказывало. И как назло, кончилось горючее в баке, пришлось
остановиться у бензоколонки на перевалочной базе...
Мой попутчик Ильяс замолчал. Потирая ладонью разгоряченное лицо,
тяжело вздохнул, поднял до отказа окно и снова, в который раз, закурил.
Время было уже далеко за полночь. Кроме нас, в поезде, наверно, все
спали. Колеса выстукивали на рельсах свою бесконечную дорожную песню. За
окнами бежала светлеющая летняя ночь, мелькали огоньки полустанков. Паровоз
зычно гудел на бегу.
- Вот тут вы подошли ко мне, агай, и я отказал вам. Теперь понятно
почему? - задумчиво усмехнулся мой сосед. - Вы остались у бензоколонки,
потом обогнали меня на "Победе". Это я заметил... Да, ехал, волновался
страшно. Предчувствие не обмануло меня - Самат ждал у дороги. Завидев
машину, побежал наперерез:
- Дядя! Дядя шофер!..
Здоров мой мальчик! Ох, как я обрадовался, в охапку не вместить было
моего счастья!
Я остановился, выскочил из кабины, побежал навстречу сыну.
- Ты что, болел?
- Нет, мама не пускала. Она говорит, чтобы я не катался на твоей
машине. А я плакал, - пожаловался Самат.
- Ну, а как же ты пришел сейчас?
- А папа сказал, что если хочется человеку катать детей, то пусть
катает.
- Вот как?
- А я сказал, что буду шофером...
- Да, ты и будешь, еще каким! А знаешь, что я привез тебе? - Я достал
игрушечную машину. - Смотри, заводной грузовик, самое что ни на есть
подходящее для маленьких шоферов!
Мальчик заулыбался, засиял.
- Я всегда-всегда буду ездить с тобой, да, дядя? - глянул он на меня
просительными глазами.
- Конечно, всегда! - заверил я его. - А хочешь, поедем со мной на
Первое мая в город, мы машину флажками украсим, а потом я тебя привезу.
Трудно сейчас объяснить, почему я так сказал, какое имел право и,
главное, почему я сам вдруг поверил в это. Мало того, я пошел дальше.
- А если понравится, останешься у меня насовсем! - предложил я сыну
самым серьезным образом. - Мы будем жить в кабине, я тебя везде буду возить
с собой и никуда не отпущу, не расстанусь. Хочешь?
- Хочу! - сразу согласился Самат. Мы будем жить в машине! Поедем,
дядя, поедем сейчас!..
Бывает, что и взрослый вроде ребенка становится. Мы сели в кабину. Я
неуверенно включил зажигание, нажал на стартер. А Самат рад, теребит меня,
ласкается, подпрыгивает на сиденье. Машина пошла. Самат обрадовался еще
больше, смеется, говорит мне что-то, показывает на руль, на кнопки
приборной доски. И я вместе с ним развеселился. Но опомнился, в жар кинуло.
Что я делаю?! Притормозил, однако, Самат не дал мне остановиться.
- Быстрей, дядя, быстрей поехали! - просил он.
Как мне было отказать детским счастливым глазам? Я прибавил газу.
Только разогнались, как впереди показался грейдер, подновляющий шоссе.
Грейдер развернулся, пошел навстречу, а за ним в конце загона стоял
Байтемир. Он перелопачивал грабаркой гудрон на развороте. Я растерялся.
Хотел остановиться, но было уже поздно: далеко увез мальчишку. Я пригнулся
пониже и отчаянно газанул. Байтемир ничего не заметил. Он работал, не
поднимая головы: мало ли машин проходит каждую минуту. Но Самат увидел его:
- А вон папа! Дядя, давай возьмем и папу, а? Останови, я позову папу!
Я молчал. Остановиться теперь было невозможно, что я скажу? Самат
вдруг оглянулся назад, перепугался, закричал, заплакал:
- Я хочу к папе! Останови, я хочу к папе! Останови, не хочу! Ма-ма!..
Я затормозил, заводя машину за скалу на повороте. Бросился успокаивать
сына:
- Не плачь, Самат, ну, не надо! Я сейчас отвезу тебя обратно. Только
не плачь!
Но перепуганный мальчик ничего не хотел знать.
- Нет, не хочу! Я к папе! Открой! - заколотил он в дверцу. - Открой, я
побегу к папе! Открой!
Вот ведь какая оказия приключилась.
- Да ты не плачь! - умолял я. - Сейчас открою, только успокойся! Я сам
отведу тебя к папе. Ну, выходи, пойдем!
Самат спрыгнул на землю и с плачем побежал назад. Я задержал его:
- Постой! Вытри слезы. Не надо плакать. Я прошу тебя, сынок мой
родимый, не плачь! А машину свою, что ж ты, а? Смотри! - Я схватил игрушку,
дрожащими руками закрутил завод. - Смотри, как она побежит к тебе, лови! -
Машина покатилась по дороге, наткнулась на камень, опрокинулась и кувырком
полетела в кювет.
- Не хочу! - пуще прежнего залился Самат и побежал от меня без
оглядки.
Горячий ком подкатил к горлу. Я пустился догонять сына:
- Постой, да ты не плачь, Самат! Постой, я твой... я твой... Ты
знаешь!.. - но язык не повернулся сказать.
Самат убегал не оглядываясь, скрылся за поворотом. Я добежал до скалы,
остановился, глядя вслед сыну.
Я видел, как Самат подбежал к работающему на дороге Байтемиру и
бросился к нему. Байтемир присел, обнял его, прижал к себе. Мальчик тоже
обнял его за шею, пугливо поглядывая в мою сторону.
Потом Байтемир взял его за руку, перебросил грабарку через плечо, и
они пошли по дороге - большой и маленький человек.
Я долго стоял, притулившись к скале, затем повернул назад. Остановился
возле игрушечной машинки. Она лежала в кювете колесами вверх. Слезы потекли
по моему лицу. "Ну, вот и все!" - сказал я своей большой машине, поглаживая
ее по капоту. Меня обдало тепло мотора. Что-то родное было теперь даже в
машине, свидетельнице моего последнего свидания с сыном...
Ильяс поднялся, направился в коридор.
- Подышу свежим воздухом, - сказал он в дверях.
Я остался в купе. Предрассветное небо белеющей полосой качалось за
окном. Смутно мелькали телеграфные столбы. Можно было погасить свет.
Я лежал на полке и думал, рассказать ли Ильясу то, что мне было уже
известно и чего он не знал? Но он не появлялся. Так я ему ничего и не
рассказал.
С дорожным мастером Байтемиром мне довелось познакомиться в то время,
когда Ильяс уже знал, что Асель и его сын живут на перевале.
На Памир ждали делегацию дорожных работников Киргизии. В связи с этим
таджикская республиканская газета поручила мне написать очерк о киргизских
горных дорожниках.
В числе делегатов был Байтемир Кулов, один из лучших дорожных
мастеров.
Я приехал на Долон, чтобы познакомиться с Байтемиром.
Встретились мы неожиданно и поначалу очень удачно для меня. Где-то на
самом перевале наш автобус остановил рабочий с красным флажком в руке.
Оказывается, только что произошел обвал, и теперь ремонтники расчищали
дорогу. Я вышел из автобуса, направился к месту обвала. Участок уже был
взят в прочные опалубки. Бульдозер сбрасывал землю под откос. Там, где он
не мог развернуться, орудовали рабочие с трамбовками и лопатами в руках.
Человек в брезентовом плаще и кирзовых сапогах шагал вместе с бульдозером и
подавал команду трактористу:
- Возьми левей! Зайди еще разок! Пройдись над опалубкой! Так! Стоп!
Назад!..
Дорога была почти восстановлена, проезд расчищен. Шоферы с двух сторон
отчаянно сигналили, ругались, требуя открыть путь, а человек в плаще, не
обращая внимания, спокойно распоряжался. Он снова и снова заставлял
бульдозер прохаживаться по дороге, приминать грунт в опалубке. "Это,
наверно, и есть Байтемир. Хозяин своего дела!" - решил я. И не ошибся, это
оказался Байтемир Кулов. Наконец путь был открыт, машины разъехались.
- А вы что же, автобус-то ушел? - сказал мне Байтемир.
- А я к вам!
Байтемир не показал своего удивления. Просто и с достоинством пожал
мне руку:
- Рад буду гостю.
- У меня к вам дело, Баке, - обратился я, называя его уменьшительным
именем. - Вы знаете, что наши дорожники должны поехать в Таджикистан?
- Слышал.
- Так вот, перед вашим отъездом на Памир я хотел поговорить.
По мере того, как я объяснял цель своего приезда, Байтемир все больше
хмурился, задумчиво поглаживая жесткие бурые усы.
- Что вы приехали, это хорошо, - сказал он, - но на Памир я не поеду,
и писать обо мне не стоит.
- А почему? Дела? Или дома что?
- Дела какие - дорога. Сами видите. А дома? - он примолк, доставая
папиросы. - Дома... тоже, конечно, дела, как у всех, семья... Однако на
Памир я не поеду.
Я принялся убеждать его, разъяснять, как важно, чтобы в составе
делегации был такой дорожный мастер, как он. Байтемир слушал больше из
вежливости, уговорить его мне так и не удалось.
Я был очень раздосадован, и прежде всего на себя. Изменило мне
профессиональное чутье, не так я подошел к этому человеку. Мне предстояло
уехать ни с чем, не выполнив задания редакции.
- Что ж, Баке, извините, я поеду. Подойдет сейчас какая-нибудь
попутная машина...
Байтемир внимательно посмотрел на меня спокойными, умными глазами,
улыбнулся в усы.
- Городские киргизы забывают обычай. У меня есть дом, семья,
дасторкон* и ночлег. Раз вы приехали ко мне, уедете завтра из дому, а не с
дороги. Пойдемте, я отведу вас к жене и сыну. Не обижайтесь, мне еще обход
надо сделать засветло. Я быстро вернусь. Работа такая...
______________
* Дасторкон - праздничная скатерть с угощением для гостя.
- Погодите, Баке, - попросил я. - Пойду-ка и я вместе с вами в обход.
Байтемир лукаво прищурился, оглядывая мой городской костюм.
- Да вроде бы неудобно вам бродить со мной. Концы далекие, пути
крутые.
- Ничего!
И мы пошли. Останавливались возле каждого моста, поворота, возле
обрывов и нависающих скал. Естественно, мы разговорились. До сего времени
для меня загадка, с чего, с какого слова началось, каким образом я завоевал
доверие и симпатию Байтемира. Он рассказал мне всю свою историю и историю
своей семьи.
РАССКАЗ ДОРОЖНОГО МАСТЕРА
Вы спросили, почему я не желаю ехать на Памир. Я сам памирский киргиз,
а очутился здесь, на Тянь-Шане. Чуть ли не мальчишкой попал я на
строительство Памирского тракта. Пошел по комсомольскому призыву. Работали
мы горячо, с охотой, особенно молодежь. Еще бы, дорога шла на недоступный
Памир! Вышел я в ударники, получал премии, награды. Но это так, к слову.
Там, на стройке, встретил я одну девушку. Полюбил ее, крепко полюбил.
Была она хороша и умна. Пришла из аила на стройку; в ту пору для киргизской
девушки это была не простая задача. И сейчас не так легка девичья дорога,
сами знаете, обычаи еще сковывают. Прошло около года. Строительство тракта
подходило к концу. Нужны были кадры для эксплуатации дороги. Построить -
полдела, это можно одолеть общими силами, а вот потом следить надо за
дорогой умеючи. Был у нас один молодой инженер - Хусаинов, он и сейчас по
дорожной части, крупный работник. Дружили мы с ним. Хусаинов и надоумил
меня поехать на курсы. Думал я, не дождется Гульбара, увезут ее в аил, но
нет, дождалась. Мы поженились и остались там, на дорожном участке. Жили
хорошо, дружно. Надо сказать, для дорожников, живущих в горах, на
перевалах, крепкая семья, жена особенно много значат. Позднее я испытал это
на себе. И если я полюбил на всю жизнь свою работу, то немалая заслуга в
этом была жены. Родилась у нас девочка, а потом вторая, и тут как раз
грянула война.
Памирский тракт стал как река во время ливня. Хлынул народ вниз -
уходил в армию.
Мне тоже пришел черед. Утром мы все вышли из дому к дороге. Маленькую
дочурку я нес на руках, старшенькая шла рядом, уцепившись за меня. Гульбара
моя, бедная Гульбара! Она крепилась, старалась быть спокойной, несла мой
походный мешок, но я-то зная, каково ей оставаться в безлюдных горах, на
дорожном участке с двумя малыми детьми. Я собирался отправить их в аил, к
своим родственникам, но Гульбара не захотела. "Перебьемся, - говорит, -
будем ждать тебя, да и дорогу нельзя оставить без присмотра..." Последний
раз мы стояли у обочины шоссе, я смотрел на жену, на детей, прощался.
Совсем-совсем молодыми были мы тогда с Гульбарой, только начинали жить...
Попал я в саперный батальон. Сколько понаделали мы на военной земле
дорог, переправ, мостов! Счету нет! Через Дон, через Вислу и Дунай шли.
Стынешь, бывало, в ледяной воде, горишь в дыму и пламени, снаряды рвутся
кругом, разносят переправу, люди гибнут, и уж сил нет никаких, убили бы,
что ли, поскорей! Но как вспомнишь своих, что ждут в горах, и откуда только
силы берутся. Нет, думаешь, не за тем я пришел с Памира, чтобы погибнуть
здесь под мостом. Зубами крутил проволоку на разъезжающихся крепях, не
сдавался... И не погиб, дошел почти до Берлина.
Жена мне писала часто, благо почта мимо по тракту шла. Писала все
подробно, и о дороге тоже - она осталась мастером вместо меня. Знал, тяжело
ей, дорога-то не где-нибудь, а на Памире.
Только весной сорок пятого перестал я вдруг получать вести. "Ну,
известно, на фронте все бывает" - успокаивал себя. И вот однажды вызывают
меня в штаб полка. Так и так, мол, старшина, повоевал, благодарность тебе,
награды. Возвращайся домой, ты там сейчас нужнее. Я, конечно, обрадовался.
Телеграмму даже послал. На радостях и не задумался над тем, почему меня
отпустили домой раньше срока...
Прибыл я в свои места, в военкомат не стал заезжать, успеется, никуда
не денусь. Домой! Домой скорее! Встретилась попутная полуторка, и двинул я
вверх по Памирскому тракту.
Крылья бы мне, привык на фронтовых машинах разъезжать, кричу шоферу в
кабину:
- Поднажми, браток, не жалей ты свою дребезжалку! Домой еду!
И вот уже близко. За поворотом мой участок. Не утерпел. Спрыгнул на
ходу с машины, вещмешок за плечо - и бегом. Бегу, бегу, миновал поворот
и... не узнаю ничего. Все будто на месте. И горы стоят там же и дорога та
же, только нет жилья. Ни души кругом. Одни только камни лежат навалом. Двор
наш был чуть на отшибе, под самой горой. Места там тесные. Как глянул я на
гору - обомлел. Снежная лавина сорвалась с крутизны. Все снесло на своем
пути подчистую, ничего не оставила, точно когтистой лапой сорвала землю со
склона и далеко вниз по ложбине пропахала огромный овраг. Жена писала в
последнем письме, что снегопады были глубокие и вдруг начались дожди. Надо
было заранее взорвать лавину, спустить ее, да разве это женское дело...
Вот тебе и встретился со своей семьей! Тысячу раз смотрел смерти в
глаза, живой вернулся из ада, а их здесь как не было... Стою и двинуться не
могу. Хочу закричать, заорать так, чтоб горы вздрогнули, - не могу.
Закаменело во мне все, будто и не живой я уже. Слышу только, вещмешок
сползает с плеча и падает у ног. Так я бросил его там, подарки вез дочкам,
жене, обменял по пути кое-что из барахла на леденцы... Долго стоял я, все
будто ждал какого-то чуда. Потом повернулся и пошел назад. Остановился раз,
глянул: горы раскачиваются из стороны в сторону, сдвигаются, наваливаются
на меня. Закричал я и пустился бежать. Прочь! Прочь от проклятого места!
Вот тогда я и заплакал...
Не помню, как и куда я шел, на третий день очутился на станции. Брожу
среди народа как потерянный. Окликнул меня по имени какой-то офицер. Смотрю
- Хусаинов, возвращается домой, демобилизовался. Я ему рассказал о своем
несчастье. "Куда же, - говорит, - ты теперь?" А я и сам не знаю! "Нет, -
говорит, - не годится так, перетерпи. Не позволю тебе слоняться одному.
Поедем-ка на Тянь-Шань строить дорогу, а там видно будет..."
Так я и попал сюда. Первые годы мосты строил на трассе. Время шло,
надо было определяться куда-нибудь на постоянное жилье. Хусаинов в то время
работал уже в министерстве. Он часто заезжал ко мне, советовал пойти на
прежнюю работу дорожным мастером на участок. Я не решался. Страшно было. На
стройке я не один, с народом, все легче. А там, кто его знает, пропаду с
тоски. Я все не мог прийти в себя, прошлое не забывалось. Будто кончилась
на том жизнь и нет ничего впереди. О женитьбе и мыслей не было. Слишком
любил я свою Гульбару и детишек. Казалось, что никогда и никто не заменит
мне их. А жениться так, лишь бы жить - это не дело. Лучше оставаться
одному.
Ну, надумал я все же пойти на участок мастером: попробую, не получится
- уеду куда-нибудь. Дали мне участок здесь, на самом перевале. И ничего,
постепенно прижился, привык. Может, потому, что участок хлопотливый:
перевал. А мне даже лучше. Со временем приутихла боль в душе, притупилась.
Иногда только снилось: стою окаменевший перед тем местом, где был двор, и
чувствую, как сползает вещмешок с плеча... В такие дни с утра уходил на
дорогу и не возвращался домой до позднего вечера. Так я и оставался один.
Кое-где, правда, шевельнется грустная мысль: "А может, еще будет мне
счастье?"
И пришло оно, трудное, мучительное, когда меньше всего я этого ждал.
Как-то раз года четыре назад у соседа мать заболела. Самому ему трудно
вырваться из дому: работа, семья, дети, а старушке день ото дня все хуже и
хуже. Я и решил показать ее врачам. Пришла как раз на участок машина из
дорожного управления, привезла что-то. На ней мы и поехали в город. Врачи
хотели было устроить старушку в больницу, да куда там. "Помирать, -
говорит, - буду дома, не хочу оставаться. Увози меня, а то прокляну". Так и
пришлось везти назад. Время было уже позднее. Миновали перевалочную базу.
Вдруг шофер остановил машину. Слышу, спрашивает:
- Куда вам?
Женский голос ответил что-то, послышались шаги.
- Садитесь! - сказал шофер. - Что же вы? - и подогнал машину.
К борту подошла молоденькая женщина с ребенком на руках и с небольшим
узелком. Я помог ей забраться в кузов, уступил место у кабины, чтоб ветер
поменьше лютовал, сам пристроился в углу.
Мы поехали. Холодина стояла страшная. Ветер дул сырой, промозглый.
Ребенок расплакался. Она его укачивала, нянчила, а тот и не думал
успокаиваться. Вот беда! В кабину бы ее посадить, да там старуха едва
живая. Тогда я притронулся к ее плечу:
- А ну, дайте мне его, может, успокоится, а сами пригнитесь ниже, все
ветра меньше.
Я запрятал малыша под полушубок, прижал к себе. Он утих, засопел
носиком. Хорошенький такой, месяцев десяти примерно. Я держал его под левым
боком. И вдруг ворохнулось мое сердце в груди, сам не знаю почему,
забилось, как подбитая птица. Горестно и радостно стало мне. "Эх, неужели
никогда не быть мне отцом?" - подумал я. А малыш приткнулся, и дела ему
никакого.
- Мальчик? - спросил я.
Она кивнула головой. Вижу, замерзла, бедняжка, пальто на ней тонкое. А
я и зимой плащ ношу поверх полушубка, нельзя в нашей работе без него.
Придерживая малыша, я протянул ей свободный рукав:
- Тяните с меня плащ. Так простыть можно.
- Нет, что вы, не беспокойтесь, - отказалась она.
- Тяните, тяните! - потребовал я. - Укрывайтесь от ветра.
Она укуталась в плащ, я подоткнул полы ей под ноги.
- Согрелись немного?
- Согрелась.
- А что же вы так поздно?
- Так уж пришлось, - тихо ответила она.
Тем временем мы пошли по ущелью. Здесь был рудничный поселок. Все уже
спали, в окнах темно. Собаки с лаем бежали за машиной. И тут я спохватился:
куда она едет? Я почему-то думал, что на рудник, дальше некуда: перевал, а
там наш участок.
- Вы, наверное, приехали? - сказал я ей и постучал в кабину. -
Осталось недалеко до перевала, а дальше машина не пойдет.
- А здесь что? - спросила она.
- Рудник. Вам разве не сюда?
- Я... я сюда ехала, - неуверенно сказала она. Но затем быстро встала,
подала мне плащ, взяла на руки ребенка. Он сразу начал хныкать. Что-то тут
было неладно, беда у нее. Оставить ее одну ночью, в холод?
- Вам некуда ехать! - без обиняков сказал я. - Не подумайте плохое.
Дайте сюда малыша! - Я почти силой взял его. - Не отказывайтесь.
Переночуете у нас на участке, а там дело ваше. Все! Поехали! - крикнул я
шоферу.
Машина тронулась. Она сидела молча, уткнув лицо в ладони. Не знаю,
может быть, плакала.
- Не бойтесь! - успокоил я. - Я вам ничего худого не сделаю... Я
дорожный мастер - Байтемир Кулов. Можете верить мне.
Устроил их у себя. Была у нас свободная комнатушка в пристройке во
дворе, улегся я там на топчане. Долго не засыпал. Раздумывал. Неспокойно
мне было. Расспрашивать неудобно, я сам не люблю этого, а все же пришлось
кое-что спросить: вдруг человеку помощь нужна. Отвечала она скованно,
неохотно. Однако я угадывал то, что она не договаривала. Когда человек в
горе, за каждым словом его - десять невысказанных. Ушла она из дому, от
мужа. Гордая, должно быть. Заметно, что страдает, убивается, но не сдается.
Ну что ж, каждый волен поступать, как хочет. Ей виднее. И все же жалко мне
было ее, совсем молодая женщина. На девушку похожа, стройная такая.
Ласковая, наверно, душевная. Как мог человек допустить, чтобы она бросила
все и ушла? Ну, да это их дело. Посажу завтра на какую-нибудь попутную
машину - и до свидания. Устал я в тот день, засыпаю, и кажется мне, что еду
в машине, а под полушубком у меня малыш. Пригрелся, прижимается под
сердцем.
Поднялся я на рассвете. Пошел в обход, да что-то быстро вернулся. "Как
там, - думаю, - мои гости?" Осторожно, чтобы не разбудить, затопил печку,
поставил самовар. А она, оказывается, уже встала и собиралась уезжать.
Благодарит меня. Без чая я их не отпустил, заставил немного подождать. Мой
ночной попутчик-малыш оказался забавным мальчуганом. Большой радостью было
повозиться с ним... За чаем я спросил:
- Вам куда ехать?
Она подумала и сказала:
- В Рыбачье.
- Родные там?
- Нет. Родители мои в аиле, за Тосором.
- О, так это вам с пересадкой придется. Неудобно.
- А я и не еду туда. Нельзя нам в аил, - задумчиво сказала она сыну. -
Мы сами виноваты.
Я предположил, что она, наверно, вышла замуж против воли родителей.
Так оно потом и оказалось.
Собралась она идти на дорогу, но я уговорил повременить, посидеть пока
дома, чтобы не стоять с ребенком на ветру. Машину мог и я остановить.
Я шел к дороге с тяжелой душой. Не знаю отчего, грустно и тоскливо
становилось при мысли, что они сейчас уедут, а мне опять оставаться одному.
Сначала попутные машины не попадались. А потом я пропустил одну, не
поднял руку. И сам перепугался. Зачем я это делаю? Вот тут и начались мои
мучения. Машины шли, а я все откладывал. "Сейчас, - думаю, - следующую
машину остановлю", и снова рука не поднималась. В жар бросило меня. Она
ждет там, надеется. Противен стал сам себе, а поделать ничего с собой не
могу. Шагаю по дороге взад-вперед. Какие-то оправдания, причины нахожу. То
кабина холодная - стекла выбиты, то машина не та, то шофер не приглянулся -
лихач, а может, подвыпивший. А когда машины шли с занятыми кабинами,
радовался, как мальчишка. Только не сейчас, только бы еще немного, еще
минут пять побыли бы дома. "А куда ей ехать? - подумал я. - В аил нельзя,
сама сказала. В Рыбачье, где приткнется она там с ребенком? Погубит его -
зима. Так пусть лучше остается здесь. Поживет немного, поразмыслит что к
чему. Может, вернется назад к мужу. Или он ее разыщет..."
Эх, наказанье, лучше бы я сразу привел ее к дороге и отправил! Часа
три я так шагал и топтался на месте. Возненавидел себя. "Нет, - думаю, -
приведу ее и при ней остановлю машину. Иначе ничего не получится". Пошел
назад к дому. А она уже выходит из дверей, истомилась в ожидании. Мне стало
стыдно, глянул на нее, как провинившийся мальчишка.
- Заждались? - пробормотал я. - Машин нет попутных, не то что нет,
неподходящие вроде. Вы извините... Не подумайте чего-нибудь... Ради бога,
зайдите на минуту в дом. Очень прошу вас!
Она удивленно и грустно посмотрела на меня. Молча вернулась в дом.
- Вы жалеете меня? - спросила она.
- Нет, не потому. Понимаете... Боюсь за вас. Трудно придется. Как жить
будете?
- Работать буду. Мне не привыкать.
- Где?
- Где-нибудь устроюсь. Но назад не вернусь и в аил не поеду. Буду
работать и жить.
Я замолчал. Что я мог возразить? Она сейчас ни о чем не думала. В ней
говорили обида, гордость. Эти чувства гнали ее неизвестно куда. Но ведь
легко сказать - буду работать и жить. Не так-то сразу это получится. А
неволить человека нельзя.
Мальчик потянулся ко мне. Я взял его на руки. Поцеловал, а сам думаю:
"Эх, хорошенький ты мой, придется нам сейчас расстаться. Дорогим ты мне
стал, как свой, родной..."
- Ну что ж, пойдемте, - тихо сказал я.
Мы встали. Я понес малыша, но в дверях остановился.
- А работа и у нас найдется, - проговорил я. - Можете жить и работать.
Квартирка есть небольшая. Правда, оставайтесь. Не спешите. Уехать всегда
успеете. Подумайте...
Она сначала не соглашалась. Но в конце концов я убедил ее.
Так Асель с сынишкой Саматом остались у нас на дорожном участке.
Комнатушка, что пристроена во дворе, была холодной, и я настоял, чтобы
Асель с сыном поселилась в моем доме, а сам перебрался в пристройку. Меня
это вполне устраивало.
С той поры жизнь моя стала иной. Ничего будто не изменилось, я
по-прежнему оставался один, но ожил во мне человек, отогрелась душа после
долгого одиночества. Конечно, и раньше я был среди людей, но можно жить с
ними бок о бок, работать, дружить, делать общее дело, помогать и принимать
помощь, и все-таки есть такая сторона жизни, которую ничем не заменишь.
Привязался я к малышу. В обход иду, укутаю его потеплей и беру с собой,
ношу по дорогам. Все свободное время проводил с ним.
Закладка в соц.сетях
