Жанр: Драма
Повести
...изнью не
угонишься, бери, что берется... Зачем дразнить судьбу...
- Ну, это смотря как понимать! - возразил я, а потом подумал и сказал:
- А может, ты и права...
Мы остановились у дома, где жила Кадича. Она давно жила одна. С мужем
они почему-то разошлись.
- Ну, я пришла, - сказала Кадича.
Я медлил, не уходил. Было уже что-то такое, что связывало нас. Да и не
хотелось сейчас идти в общежитие. Правда хороша, но иной раз она слишком
горька, и невольно стараешься избежать ее.
- Что задумался, милый? - спросила Кадича. - Устал? Идти далеко?
- Ничего, доберусь как-нибудь. До свидания.
Она взяла мою руку.
- У-у, замерз-то! Постой, я согрею! - проговорила Кадича, запрятала
мою руку к себе под пальто, порывисто прижала к груди. Я не посмел
отдернуть, не посмел воспротивиться этой горячей ласке. Под рукой моей
билось ее сердце, стучало, как бы требуя своего, долгожданного. Я был пьян,
но не в такой степени, чтобы ничего не понимать. Я осторожно убрал руку.
- Ты пошел? - сказала Кадича.
- Да.
- Ну, прощай! - Кадича вздохнула, быстро пошла прочь. В темноте
хлопнула калитка. Я было тоже тронулся в путь, но через несколько шагов
остановился. Сам не знаю, как это произошло, только я был снова возле
калитки. Кадича ждала меня. Она бросилась на шею, крепко обняла, целуя в
губы.
- Вернулся! - прошептала она, затем взяла меня за руку, повела к себе.
Ночью я проснулся и долго не мог понять, где нахожусь. Голова болела.
Мы лежали рядом. Теплая, полуголая Кадича, прильнув, ровно дышала мне в
плечо. Я решил встать, немедленно уйти. Пошевелился. Кадича, не открывая
глаз, обняла.
- Не уходи! - тихо попросила она. Потом подняла голову, заглянула в
темноте в глаза и заговорила прерывающимся шепотом: - Я теперь не могу без
тебя... Ты мой! Ты всегда был моим!.. И больше я ничего не хочу знать. Лишь
бы ты любил меня, Ильяс! Другого я ничего не требую... Но и не отступлюсь,
понимаешь, не отступлюсь!.. - Кадича заплакала, ее слезы потекли по моему
лицу.
Я не ушел. Уснули на рассвете. Когда проснулись, на дворе было уже
утро. Я быстро оделся, неприятный, тревожный холодок сжимал сердце.
Натягивая на ходу полушубок, торопливо вышел во двор, юркнул за калитку.
Прямо на меня шел человек в рыжем разлапистом лисьем малахае. Ух, были бы в
глазах моих пули! Джантай шел на работу, он жил здесь неподалеку. Мы оба на
мгновение замерли. Я сделал вид, что не заметил его. Круто повернулся и
быстро зашагал к автобазе. Джантай многозначительно кашлянул вслед. Шаги
его скрипели на снегу, не приближаясь и не удаляясь. Так один за другим мы
шли до самой автобазы.
Не сворачивая в гараж, я пошел прямо в контору. В кабинете главного
инженера, где обычно проходили утренние пятиминутки, приглушенно гудели
голоса. Как мне хотелось войти сейчас туда, сесть где-нибудь на
подоконнике, положить ногу на ногу, закурить, послушать, как беззлобно
переругиваются и спорят шоферы! Никогда не представлял, что это может быть
так желанно человеку. Но я не решался войти. Я не трусил, нет, пожалуй. Во
мне были все та же озлобленность, вызывающее, отчаянное, бессильное
упрямство. И ко всему этому смятение после ночи, проведенной с Кадичей...
Да и люди, оказывается, совсем не собирались забывать о моей неудаче. За
дверьми речь шла как раз обо мне. Кто-то закричал:
- Безобразие! Под суд его надо, а вы цацкаетесь! Еще хватает
нахальства говорить, что он задумал правильно! А прицеп-то бросил на
перевале!..
Его перебил другой голос:
- Верно! Видали мы таких. Умный очень. Премиальные захотел под шумок,
выручаю, мол, автобазу... Да только боком все вышло!
Люди заспорили, загалдели. Я пошел прочь: не подслушивать же возле
дверей.
Услышав за спиной голоса, я ускорил шаги. Ребята все еще гомонили.
Алибек кому-то горячо доказывал на ходу:
- А тормоза на прицепы мы сделаем у себя на базе, не такое уж трудное
дело перебросить шланг с компрессора, вложить колодки!.. Это Ильяс, что ли?
Ильяс, постой! - окликнул он меня.
Я, не останавливаясь, шел к гаражу. Алибек догнал, дернул за плечо.
- Фу, черт! Понимаешь, убедил-таки! Готовься, Ильяс! Пойдешь в
напарники? В испытательный рейс! С прицепом!
Зло меня взяло: выручать задумал, на буксир брать друга-неудачника. В
напарники! Я сбросил его руку с плеча:
- Катись ты со своими прицепами...
- Да ты что лютуешь? Сам же виноват... Да, я и забыл. Володька Ширяев
тебе ничего не говорил?
- Нет, не видел я его. А что?
- Как что? Где ты пропадаешь? Асель ждет на дороге, спрашивает у
наших, переживает! А ты!..
У меня ноги подкосились. И так тяжело, так невыносимо противно стало
на душе, что рад был бы умереть на месте. А Алибек дергает меня за рукав и
все объясняет про какие-то приспособления к прицепам... Джантай стоит в
сторонке, прислушивается.
- Отойди! - вырвал я руку. - Какого черта вы ко мне пристаете? Хватит!
Никаких прицепов мне не надо. И ни в каких напарниках я ходить не буду...
Ясно тебе?
Алибек нахмурился, заиграл желваками:
- Сам начал, наломал дров - и первый в кусты? Так, что ли?
- Как хочешь, так и понимай.
Подошел к машине, руки трясутся, ничего не соображаю. Прыгнул зачем-то
в яму под машину, привалился к кирпичной кладке - голову охладить.
- Слушай, Ильяс! - раздался над ухом шепот.
Я поднял голову: кого еще принесло? Джантай в малахае присел над ямой,
как гриб, смотрит на меня хитрыми щелочками глаз.
- Ты ему правильно выдал, Ильяс!
- Кому?
- Алибеку, активисту! Как камень на зуб попал!.. Примолк сразу,
новатор.
- А тебе какое дело?
- А такое, ты и сам небось понял, нам, шоферам, прицепы ни к чему.
Знаем, как это делается: увеличил норму выработки, сократил пробег, давай
все подтягивайся, а расценочку за грузо-километр срежут, какого же черта
бить по своему карману? Славы на день, а потом что? Мы на тебя не в обиде,
так и держись...
- Это кто мы? - спросил я как можно спокойнее. - Мы - это ты?
- Да не я один, - заморгал глазами Джантай.
- Врешь, гнида паршивая! Назло тебе буду ходить с прицепом... Душу
положу - добьюсь. А сейчас - вон отсюда! Я еще доберусь до тебя!
- Ну-ну, ты не больно! - огрызнулся Джантай. - Знаю тебя,
чистенького... подумаешь. А что касается того, гуляй, пока гуляется...
- Ах ты!.. - вскрикнул я вне себя и двинул его со всей силы под
челюсть.
Он как сидел на краю ямы, так и опрокинулся. Малахай покатился по
земле. Я выскочил из ямы, бросился к нему. Но Джантай успел встать на ноги,
отпрыгнуть в сторону, завопил на весь двор:
- Хулиган! Бандит! Драться? Найдется на тебя управа! Распоясался, зло
срываешь!..
Со всех сторон сбежались люди. Прибежал и Алибек.
- В чем дело? За что ты его?
- За правду! - закатывался Джантай. - За то, что правду сказал в
глаза!.. Сам прицеп выкрал, завалил его на перевале, нагадил, а когда
другие честно берутся исправить ошибку, драться лезет! Теперь ему
невыгодно, славу упустил!..
Алибек ко мне. Побелел, заикается от гнева.
- Подлец! - толкнул он меня в грудь. - Зарвался, мстишь за перевал!
Ничего, без тебя обойдемся. Без героев!..
Я молчал. Я не в силах был что-либо сказать. Я был так потрясен наглой
ложью Джантая, что не мог вымолвить ни слова. Товарищи хмуро смотрели на
меня.
Бежать, бежать отсюда... Я подскочил к машине и погнал ее вон из
автобазы.
По дороге я напился. Забежал в придорожный магазинчик - не помогло,
остановился еще раз, выпил полный стакан. А потом понесло - только мелькают
мосты, придорожные знаки да встречные машины. Повеселел вроде. "Эх, -
думаю, - пропади все пропадом! Чего тебе не хватает, крутишь баранку, ну и
крути. А Кадича... Чем она хуже других? Молодая, красивая. Любит тебя, души
не чает. На все готова ради тебя... Дурак неблагодарный!"
Приехал домой уже вечером, стою в дверях, шатаюсь. Полушубок свисает
сзади на одном плече. Я иногда освобождаю правую руку, чтобы удобней было
за рулем. Привычка такая с детства, когда камни пулял мальчишкой.
Асель кинулась ко мне.
- Ильяс, что с тобой? - Потом, кажется, сообразила, в чем дело. - Ну,
что же ты стоишь? Устал, замерз? Раздевайся!
Хотела помочь, но я молча оттолкнул ее. Стыд приходилось прикрывать
грубостью. Спотыкаясь, пошел по комнате, с грохотом опрокинул что-то,
тяжело опустился на стул.
- Что-нибудь случилось, Ильяс? - Асель беспокойно заглядывала в мои
пьяные глаза.
- А ты что, не знаешь, что ли? - Я опустил голову: лучше не смотреть.
Я сидел, ожидал, что Асель начнет упрекать меня, жаловаться на судьбу,
проклинать. Я готов был выслушать все и не оправдываться. Но она молчала,
как будто не было ее в комнате. Я осторожно поднял глаза. Асель стояла у
окна спиной ко мне. И хотя я не видел ее лица, знал, что она плачет. Острая
жалость стиснула мое сердце.
- Знаешь, я хочу сказать тебе, Асель, - нерешительно начал я. - Хочу
сказать... - и умолк. Не хватило духу признаться. Нет, не мог я нанести ей
такой удар. Пожалел, а не надо было... - Мы, пожалуй, не сможем скоро
поехать к твоим в аил, - повернул я разговор в другую сторону. - Попозже
как-нибудь. Сейчас не до этого...
- Отложим, не к спеху... - отозвалась Асель. Вытерла глаза, подошла ко
мне. - Ты сейчас не думай об этом, Ильяс. Все будет хорошо. О себе лучше
подумай. Странный ты какой-то стал. Не узнаю я тебя, Ильяс...
- Ну ладно! - перебил я ее, раздраженный тем, что смалодушничал. -
Устал, спать хочу.
Через день на обратном пути я встретил Алибека по ту сторону перевала.
Он шел с прицепом. Долон был взят. Увидев меня, Алибек выскочил на ходу из
кабины, замахал рукой. И сбавил скорость. Алибек стоял на дороге радостный,
торжествующий.
- Привет, Ильяс! Выходи, покурим, - крикнул он.
Я притормозил. В кабине Алибека за рулем сидел молоденький паренек,
второй шофер. На колеса машины были намотаны жгутами цепи. Прицеп был на
пневматических тормозах. Это я сразу заметил. Но не остановился, нет.
Удалось тебе - хорошо! А меня не трогай.
- Стой, стой! - побежал за мной Алибек. - Дело есть, остановись,
Ильяс! Ах ты, шайтан, что же ты?.. Ну ладно же...
Я разгонял машину. Кричи не кричи. Никаких у нас с тобой дел нет. Мое
дело давно погорело. Нехорошо я поступил, я потерял в Алибеке лучшего
друга. Ведь он был прав, прав во всем, теперь-то я понимаю. Но тогда не мог
простить, что он до обидного просто и быстро добился того, что стоило мне
стольких нервов, такого напряжения и труда.
Алибек всегда был вдумчивым, серьезным парнем. Он никогда не пошел бы
на перевал партизаном, как я. И правильно сделал, что вел машину с
напарником. Они могли меняться в пути за рулем и брать перевал со свежими
силами. На перевале решают мотор, воля и руки человека. К тому же у Алибека
с напарником почти вдвое сокращалось время пробега. Все это он учел,
пристроил действующие тормоза к прицепу от компрессора машины. Не забыл
самые обыкновенные цепи, обмотав ими ведущие колеса. В общем он повел бой с
перевалом во всеоружии, а не брал на ура.
Вслед за Алибеком стали водить машины с прицепом и другие. Ведь в
любом деле главное - начать. Тем временем машин прибавилось, помощь
прислали из соседней автобазы. Полторы недели днем и ночью гудел
Тянь-Шаньский тракт под колесами. Словом, как ни трудно было, а просьбу
китайских рабочих наши выполнили в срок, не подвели. Я тоже работал...
Это я теперь спокойно рассказываю, когда прошло уже столько лет и все
улеглось, а в те горячие дни не удержался я в седле... Не так повернул коня
жизни...
Но продолжу все по порядку.
Я приехал на автобазу после встречи с Алибеком уже затемно. Пошел в
общежитие, но по пути опять свернул в чайную. Все эти дни у меня было
неодолимое, нечеловеческое желание напиться до беспамятства, чтобы позабыть
все начисто, уснуть мертвецким сном. Я выпил много, но водка почти не
действовала на меня. Вышел я из чайной еще более раздраженный и
расстроенный. Побрел среди ночи по городу и, уже не задумываясь, свернул на
Береговую улицу к Кадиче.
Так и пошло. Заметался я между двух огней. Днем на работе, за рулем, а
вечерами сразу шел к Кадиче. С ней было удобней, спокойней, я как бы
прятался от себя, от людей, от правды. Мне казалось, что только Кадича
понимает меня и любит. Из дому я старался быстрей уехать. Асель, родная моя
Асель! Если бы она знала, что своей доверчивостью, чистотой душевной она
гнала меня из дому! Я не мог обманывать, знать, что недостоин ее, не
заслуживаю всего того, что она для меня делала. Несколько раз приезжал
домой нетрезвый. И она даже не упрекнула. До сих пор не могу понять, что
это было: жалость, безволие или, наоборот, выдержка, вера в человека? Да,
конечно, она ждала, она верила, что я возьму себя в руки, сам осилю себя и
стану таким, каким был прежде. Но лучше бы она ругала, принудила выложить
честно всю правду. Может быть, Асель и потребовала бы от меня ответа, если
бы знала, что меня терзали не только неприятности по работе. Она не
представляла, что творилось со мной в эти дни. А я жалел ее, все откладывал
разговор на завтра, на следующий раз, да так и не успел сделать того, что
обязан был выполнить ради нее, ради нашей любви, ради нашей семьи...
В последний раз Асель встретила меня радостная, оживленная. Она
разрумянилась, глаза ее блестели. Она потащила меня, как был в полушубке и
сапогах, прямо в комнату.
- Смотри, Ильяс! Самат уже стоит на ногах!
- Да ну? Где он?
- А вон - под столом!
- Так он же ползает по полу.
- Сейчас увидишь! А ну, сынок, покажи папе, как ты стоишь! Ну иди,
иди, Самат!
Самат каким-то образом понял, чего от него хотят. Он весело заковылял
на четвереньках, выбрался из-под стола и, держась за кровать, с трудом
выпрямился. Он постоял, мужественно улыбаясь, покачиваясь на мягких
ножонках, и с той же мужественной улыбкой шмякнулся об пол. Я подскочил,
сгреб его в охапку и прижал к себе, вдыхая нежный, молочный запах ребенка.
Какой он был родной, этот запах, такой же родной, как Асель!
- Ты его задушишь, Ильяс, осторожней! - Асель взяла сына. - Ну, что
скажешь? Раздевайся. Скоро он станет совсем большой, тогда и мама начнет
работать. Все уладится, все будет хорошо, так ведь, сынок, да? А ты!.. -
Асель глянула на меня улыбчивым и грустным взглядом. Я сел на стул. Я
понял, что в это короткое слово она вложила все, что хотела сказать, все
то, что накопилось у нее на душе за эти дни. Это были и просьба, и упрек, и
надежда. Я должен был сейчас же рассказать ей все или немедленно уехать.
Лучше уж уехать. Она очень счастлива и ничего не подозревает. Я встал со
стула.
- Я поеду.
- Куда ты? - встрепенулась Асель. - Ты и сегодня не останешься? Чаю
хоть выпей.
- Не могу. Надо мне, - пробормотал я. - Сама знаешь, работа сейчас
такая...
Нет, не работа гнала меня из дома. Я должен был лишь утром выехать в
рейс.
В кабине я тяжело плюхнулся на сиденье и застонал от горя, долго
копался, не попадая ключом в зажигание. Потом вырулил на дорогу и ехал,
пока не скрылись позади огни в окнах. В ущелье, сразу же за мостом, свернул
на обочину, загнал машину в кусты, погасил фары. Здесь я решил
переночевать. Достал папиросы. В коробке оказалась единственная спичка. Она
коротко вспыхнула и погасла. Я швырнул коробок вместе с папиросами за
окошко, натянул на голову полушубок и, поджав ноги, скрючился на сиденье.
Луна хмурилась над холодными, темными горами. Ветер в ущелье тоскливо
посвистывал, раскачивал приоткрытую дверь кабины. Она тихо поскрипывала.
Никогда я так остро не ощущал полного одиночества, оторванности от людей,
от семьи, от товарищей по автобазе. Жить так дальше было нельзя. Я дал
слово, как только вернусь на автобазу, сразу же объяснюсь с Кадичей,
попрошу ее простить меня и забыть все, что было между нами. Так будет
честно и правильно.
Но жизнь решила по-иному. Не ожидал я, не думал, что произойдет такое.
Через день, утром, вернулся на перевалочную базу. Дома никого не оказалось,
дверь была открыта. Сначала я предположил, что Асель просто куда-то вышла,
за водой или дровами. Огляделся по сторонам. В комнате беспорядок. Нежилым,
холодным духом пахнуло на меня из нетопленной, черной плиты. Я шагнул к
кроватке Самата - пусто.
- Асель! - прошептал я со страхом.
"Асель!" - шепотом ответили стены.
Я опрометью кинулся к двери.
- Асель!
Никто не отозвался. Побежал к соседям, к бензоколонке, толком никто
ничего не знал. Говорили, что вчера она уезжала куда-то на весь день,
оставив ребенка у знакомых, а к ночи вернулась. "Ушла, узнала!" -
содрогнулся я от страшной догадки.
Вряд ли когда-нибудь мне приходилось гнать так машину по Тянь-Шаньским
горам, как в тот несчастный для меня день. Мне все время казалось, что я
догоню ее за тем вон поворотом, или вон в том ущелье, или еще где-нибудь по
дороге. Как беркут, настигал я идущие впереди машины, тормозил, шел бок о
бок, окидывая взглядом кабины, кузова, и вырывался вперед, в обгон под
брань шоферов. Так я мчался три часа без передышки, пока не закипела вода в
радиаторе. Выскочил из кабины, забросал радиатор снегом, принес воды. От
радиатора шел пар, машина дышала, как загнанная лошадь. Только собрался
садиться за руль, как увидел идущий навстречу автосцеп Алибека. Я
обрадовался. Хоть мы с ним не разговаривали и не здоровались, но если Асель
у них, то он скажет. Я выбежал на дорогу, поднял руку:
- Стой, стой, Алибек! Остановись!
Сменщик, сидевший за рулем, вопросительно глянул на Алибека. Тот хмуро
отвернулся. Машина пронеслась мимо. Я стоял на дороге весь в снежной пыли и
долго еще держал поднятую руку. Потом вытер лицо. Что ж, долг платежом
красен. Но мне было не до обиды. Значит, Асель не приезжала к ним. Это было
хуже. Выходит, она поехала к себе в аил, больше ей некуда деваться. Как она
переступила порог родительского дома, что сказала? И как посмотрели там на
ее позорное возвращение? Одна, с ребенком на руках!
Надо было немедленно ехать в аил.
Скорее разгрузился и, оставив машину на улице, побежал в диспетчерскую
сдать документы. В проходной я столкнулся с Джантаем - ох уж эта его
наглая, ненавистная усмешка!
Кадича странно взглянула на меня, когда я просунулся в окошко
диспетчерской и бросил на стол путевку.
Что-то встревоженное, виноватое мелькнуло в ее глазах.
- Принимай быстрей! - сказал я.
- Что-нибудь случилось?
- Нет ее дома. Ушла Асель!
- Да что ты? - бледнея, привстала из-за стола Кадича и, кусая губы,
проговорила: - Прости меня, прости меня, Ильяс! Это я, я...
- Что я? Говори толком, рассказывай все! - бросился я к двери.
- Я и сама не знаю, как все получилось. Честно говорю тебе, Ильяс.
Вчера постучался в окошко вахтер из проходной, говорит, какая-то девушка
хочет тебя видеть. Я сразу узнала Асель. Она молча посмотрела на меня и
спросила: "Это правда?" А я, я вдруг сказала, не помня себя: "Да, правда!
Все правда. Со мной он!" Она отпрянула от окошка. А я упала на стол и
зарыдала, повторяя, как дура: "Мой он! Мой!" Больше я ее не видела...
Прости меня!
- Постой, откуда же она узнала?
- Это Джантай. Это он, он и мне угрожал. Разве ты не знаешь этого
подлеца! Ты езжай, Ильяс, к ней, найди ее. Я больше не буду вам мешать,
уеду куда-нибудь...
Машина несла меня по зимней степи. Сизая, смерзшаяся земля. Ветер
завивал гривы сугробов, выносил из арыков бездомное перекати-поле и гнал
его прочь. Вдали темнели обветренные дувалы и голые сады аила.
К вечеру приехал в аил. Остановился возле знакомого двора, быстро
закурил, чтобы унять тревогу, пригасил окурок, посигналил. Но вместо Асель
вышла ее мать, накинув на плечи шубу. Я стал на подножку и негромко сказал:
- Здравствуйте, апа!
- А-а, так это ты явился? - грозно ответила она. - И после всего этого
ты смеешь называть меня апой? Прочь отсюда, вон с моих глаз! Бродяга,
проходимец! Сманил мое родное дитя, а теперь прикатил. Бесстыжие твои
глаза! Испоганил нам всю жизнь...
Старуха не давала мне и рта раскрыть. Она продолжала бранить и
поносить меня самыми обидными словами. На ее голос стали сбегаться люди,
мальчишки из соседних дворов.
- Убирайся отсюда, пока не созвала народ! Будь ты проклят! Чтобы и не
видеть тебя никогда! - подступала ко мне разгневанная женщина, сбросив на
землю шубу.
Мне ничего не оставалось, как сесть за руль. Надо было уезжать, раз
Асель даже не желала меня видеть. В машину полетели камни и палки. Это
мальчишки выпроваживали меня из аила...
В ту ночь я долго бродил по берегу Иссык-Куля. Озеро металось,
освещенное луной. О Иссык-Куль - вечно горячее озеро! Ты было холодным в ту
ночь, студеным и неприветливым. Я сидел на днище опрокинутой лодки. Волны
набегали на отмель злыми валами, бились о голенища сапог и уходили с
тяжелым вздохом...
...Кто-то подошел ко мне, осторожно положил руку на плечо: Кадича.
Через несколько дней мы уехали во Фрунзе, устроились там в
изыскательскую экспедицию по освоению пастбищ Анархайской степи. Я -
шофером, Кадича - рабочим. Вот так началась она, новая жизнь.
Далеко в глубину Анархая укатили мы с экспедицией, к самому
Прибалхашью. Раз уж рвать с прошлым, то рвать навсегда.
Первое время заглушал тоску работой. А дел там было немало. За три с
лишним года исколесил просторы Анархая вдоль и поперек, набурили колодцев,
проложили дороги, построили перевалочные базы. Одним словом, теперь это уже
не прежний дикий Анархай, где среди белого дня можно заблудиться и целый
месяц скитаться по холмистой, полынной степи. Сейчас это край животноводов
с культурными центрами, благоустроенными домами... Хлеб сеют и даже сено
заготавливают. Работы на Анархае и поныне непочатый край, тем более для
нашего брата шофера. Но я вернулся обратно. Не потому, что слишком трудно
было в необжитых местах, это дело временное. Мы с Кадичей трудностей не
боялись и, надо сказать, жили неплохо, с уважением друг к другу. Но одно
дело уважение, а другое - любовь. Если даже один любит, а другой нет - это,
по-моему, ненастоящая жизнь. Или человек так устроен, или я по натуре своей
таков, но мне постоянно чего-то не хватало. И не возместишь этого ни
работой, ни дружбой, ни добротой и вниманием любящей женщины. Я давно уже
втайне каялся, что так опрометчиво уехал, не попытавшись еще раз вернуть
Асель. А за последние полгода не на шутку затосковал по ней и сыну. Ночами
не спал. Чудился мне Самат - улыбается, неуверенно держится на слабых
ножонках. Его нежный, детский запах я будто вдохнул в себя на всю жизнь.
Потянуло меня к родным Тянь-Шаньским горам, к своему синему Иссык-Кулю, к
предгорной степи, где я встретил свою первую и последнюю любовь. Кадича
знала об этом, но ни в чем не винила меня. Мы поняли, наконец, что не можем
жить вместе.
Весна как раз выдалась на Анархае очень ранняя. Быстро осел снег,
холмы обнажились, зазеленели. Оживала степь, вбирала в себя тепло и влагу.
По ночам воздух стал прозрачным, небо - звездным.
Мы лежали в палатке у буровой вышки. Не спалось. Вдруг донесся в
степной тиши невесть откуда далекий, едва слышный гудок паровоза. Каким
образом долетел он к нам, трудно сказать. До железной дороги было от нас
полдня езды по степи. Или мне померещилось, не знаю. Но только
встрепенулось сердце, позвало в путь. И я сказал:
- Уеду я, Кадича.
- Да, Ильяс. Надо нам расстаться, - ответила она.
И мы расстались. Кадича уехала в Северный Казахстан на целину.
Очень мне хочется, чтобы она была счастливой. Я хочу верить, что
найдет она все-таки того человека, который, быть может, сам того не зная,
ищет ее. Не повезло ей с первым мужем, не получилась у нее жизнь и со мной.
Возможно, я остался бы с ней, если бы не знал, что значит настоящая любовь,
как это любить самому и быть любимым. Ведь это дело такое, что и объяснить
трудно.
Я отвез Кадичу на полустанок, посадил в поезд. Бежал рядом с вагоном,
пока не отстал. "Счастливого пути, Кадича, не поминай лихом!.." - прошептал
я последний раз.
Журавли над Анархаем летели на юг, а я уезжал на север, уезжал на
Тянь-Шань...
Приехал и, нигде не останавливаясь, сразу же отправился в аил. Я сидел
в кузове попутной машины, старался ни о чем не думать - страшно и радостно
мне было. Мы ехали по предгорной степи, по той самой дороге, на которой
встречались с Асель. Но это был уже не проселок, а усыпанный гравием путь с
бетонными мостами и дорожными знаками. Мне даже жаль стало прежнюю степную
дорогу. Не узнал я переезда через арык, где когда-то застряла моя машина,
не нашел того валуна, на котором сидела Асель.
Не доезжая до окраины аила, я застучал по кабине.
- В чем дело? - высунулся шофер.
- Останови, сойду.
- В поле? Сейчас доедем.
- Спасибо! Тут недалеко, - спрыгнул я на землю. - Пешком пройдусь, -
сказал я, протягивая деньги.
- Оставь! - говорит. - У своих не берем.
- Держи, на лбу не написано.
- По повадке вижу.
- Ну ладно, коли так. Будь здоров!
Машина ушла. А я все стоял на дороге, не мог соб
...Закладка в соц.сетях
