Жанр: Драма
Триптих
...заеньку"
сыграют - и
снова садятся плести. Тут "кадрель" зовется, а у нас - "заенька". А которую
девку не берут, не
выбирают на "заеньку", так говорят, весь вечер светила сидела. Ведь раньше девки
не плясали,
раньше было позор девкам плясать. Парни плясали, девки - нет. Только сыграют
"кадрель" и
на места. И так идут беседы от Покрова до самого Поста Великого. А в заговенье
на Филиппов
пост уж парни невест приглядывали, кому жениться надо, девок. С Николы
приглядывали. На
лошадях парни приедут. А после Святок свадьбы. Как Пасха поздняя, так говорят:
"Межговенье
большое, девок много замуж выйдет". Последнее венчание в воскресенье на
масленицу. После
обедни сразу. А уж тут не будут венчать. Дома Тятя скажет: "Мать, нынче
заговенье. Не забудь
- вон Марфу Шантариху, дедушку Алексия..." - "Не забуду". Наварят щей мясных,
мяса.
Вечером понесем тетке Марфе, дедушке Алексию и бабушке Катерине. Щей мясных
снесем.
"Да, милая, нам принесли уже". - "Я не знаю, послала Мама. Возьмите,
пожалуйста"... А
масленица у нас начинается со среды. Чаю попьем, Тятя скажет: "Ну, я пойду к
дяде. (У него
дядя в нашей деревне.) Схожу к дяде, чем там пахнет, схожу узнаю". Ушел. Девять
часов - нет.
"Ну, - мама говорит, - батька застрял. Надо пироги творить". Начинает пироги
творить. Тятя
является уж в первом часу. "Мать, пирогов твори". - "Да растворила уж". А утром
только
обрядился, уж и идут. Дядя Алексей - тетка Анна не ходила, брат с сестрицей
Марьей идут к
нам, сын и сноха. Садятся за стол. "А что, ядри голова, - Тятя скажет, -
неповадно, мало.
Сходите-ка за Евгением". Дядя Евгений. "Ну, позови Федора Ермилыча". Их позовем.
Наберется уж стол как положено. Тут все до самого понедельника, все по очереди
друг к дружке
и ходят. Мы заберемся с Галинкой на полати. Сидят, Тятя нальет им по стакану
пива, по рюмке
- не пили ведь вино стаканами. Мы не видывали Тятю пьяного. А накануне пятницы -
субботу, воскресенье - три дня ездят кататься. Тятя скажет: "Ну, девки,
обихаживайте сани".
Спустит сани. Мы их вымоем, маслом вышаркаем гарным, чтобы светлые были. "Ну, а
сбрую?"
И сбрую вычистим. Пуговицы все. В пятницу скажет: "Нy, поезжайте кататься". В
пятницу в
Филино, в субботу в Василево, а в воскресенье в Карповское. Поочередно ездили
кататься. А в
воскресенье масленицу жгли. У нас посреди деревни пруд - некопаный, озеро. В
середку пруда
таскают, всего натаскают - лому всякого, корзины старые, доски... вот это
накладут. А в
середине жердь в лед воткнута, замерзла уже... Доверху накладут. Зажгут все, как
и пожар. Ну, в
середке пруда, так никакой страсти нет. Это масленицу жгут. Кричат "Молоко
горит! Молоко
горит! Молоко горит! Девчонки, молоко горит! До пасхи не будет молока! Теперь
молоко будет
плохое". А в понедельник (чистый) на ефимоны. Ой, народу... У нас церковь-то
собор большой.
И целый собор на ефимоны. Все мужчины. С четырех часов. Ефимоны все четыре дня.
А в среду
да в пятницу - обедни, их часы у нас называли. "К часам-то пойдете?" - "Пойдем".
-
"Пойдемте к часам". Первая неделя поста - школьники исповедуются. Школьники со
всех
школ - с Василева, с Алексеева церковная наша школа. На второй неделе
исповедуются
молодухи. Годов тридцати. На третьей неделе - молодежь - девки, ребята. В
пятницу
исповедь делали вечером. Бывает, в девять часов вечера от исповеди идут домой.
Все
исповедуются, очередь. Всё по одному человеку исповедуют, не было общей-то
исповеди. А
отец Протоиерей детушек, школьников, этих по пять человек исповедовал. Придут,
бывало: "Ну,
что батюшка спрашивал?" Батюшка спрашивал: репку не воровали ли, горох чужой не
ходили
ли... А я-то - ходила... Ох, службу я любила. Я с семи годов ни одной службы в
церкви не
пропускала. Тятя с вечера спросит: "Кто пойдет в церковь к утрене?" - "Я пойду".
-
"Голован-то я знаю, что пойдет. Тебя не спрашиваю". Он меня утром до церковного
поля всегда
провожал. У нас волков было много - стаями ходили. Так я весь пост среду и
пятницу выхожу.
У нас и вся деревня очень верующие были. В церковь все ходили, и мужики... В
праздники, в
воскресенье, как река течет. И мужики, и бабы. Справа это был - мужской придел.
Александра
Невского. Тут все одни мужики стоят, целый придел и возле. А слева - бабий
придел. И все
целая церковь народу. А перед Пасхой у нас всю избу перемывают. На вербное
воскресенье.
Потолок, стены, все... Сначала песком натрут, потом водой да мылом. Изба желтаяжелтая.
А
воздух какой! Тут маленькую железную печку вытаскивают, рамы выставляют. И тут
Тятя
развешивает по стенам картинки. У нас картинок много. Тятя любил картинки
покупать. Все
больше богородичные, с икон. Помню, Козельская Божия Матерь...
Млекопитательница...
Скоропослушница... Запечная - он все покупал. Варвары великомученицы тут житие,
Георгия
Победоносца... Это большие картины у нас были. Исцелителя Пантелеймона... У нас,
бывало,
придет Евгения-слепушка, принесет картинки. "Ну, дядя Николай, будешь покупать?"
- "Буду,
буду, погоди, вот у меня еще такой нет. Надо вот эту купить". Евгения эта,
старая девица она
была. Слепая, ей мачеха глаза выжгла табаком нюхательным. Так она и жила, ее
кормили. И по
монастырям она ходила, и в Заоникову пустынь, и в Прилуки... Павлов монастырь,
Обноры -
везде она была. И на клиросе пела. Вот она картинки и носила. Тятя, бывало, всю
избу на Пасху
картинками завесит. И висят они до Троицы. А от Рождества висят до Крещения. У
нас и иконы
хорошие были. Семистрельная Божия Матерь, Георгий Победоносец, Спаситель,
Смоленская...
А потом медные, старые. Два креста медные. У нас кивота была сделана. В деревне
у всех
кивоты были. У нас боженка звали. И в избе, где иконы, у нас табак не курили.
Тятя и сам курил,
но в избе никому не даст. Укажет на боженку: "У меня йот, видите?" На Страстной
у нас
мужики говели. Но до четверга еще все работали. У нас если Тятя в четверг
исповедуется, так
мы все в среду выпаримся. В печке. У нас все в печке парились. Пойдет он за
соломой в
гуменник - и печку овсяную солому подстилают, как парятся. Вот пойдет он за
соломой: "Ой,
девчонки, как я сейчас чего видел!" - "Чет, тятя?" - "А вот видел, сидит кукушка
на
гуменнике, и весь нос в молоке. Так и текёт. Завтра уж на сарай прилетит". А
сарай у нас ближе
гуменника. А мы верим, я побегу к Панковым. "Девки, у нас кукушка уж на сарае".
- "И мы
поглядим, может, у нас тоже, поглядим". - "Вот и сходите". В великий четверг и в
субботу
приобщаются только мужики. Мужики говели. А на ночь уже все пойдем к заутрене.
Мама
обряжается, готовит всего - и мясо тут, и студень, - придет к обедне. А мы с
Тятей идем к
заутрене. Отстоим заутреню, обедню. Придем, еще темно. Гостинцев нам принесет
Тятя.
Пряников, конфет. А мне грушевого квасу. Я сроду невредная. Мне пряников да
конфег не надо.
Возьмет с собой ручонку такую деревянную с крышечкой: "Надо, - скажет, -
Головану купить
грушевого квасу". Вот приходим из церкви и разговляемся. Сначала освященное
яичко. Три
яичка на всех разрежут. Всем подадут разговеться яичком. И тут уж все
разговляются. Творогуто
кадка за пост накопилась, творогу много - четыре коровы. В церковь три дня
ходят в Пасху.
И все крестный ход во все три дня. На третий день у нас крестный ход кругом
ограды - у нас
Иверская Божия Матерь. А потом духовенство по всему приходу с иконами ходили,
Христа
славили. И вот в который день к нам в деревню с иконами придут, тут и гости
приедут, вся
родня. Ну, и нищие тут, конечно, Тятя ведь всех пускал. Сестры мне говорят:
"Господи, и в
праздник-то такой покою нет. Гостей столько, а тут еще и нищие. Хоть бы ты,
Санька, сказала
тяте". А я и бухнула отцу: "Вот и в Пасху-то все нищие. Хоть бы в праздник дали
отдохнуть". А
Тятя взглянул на меня, да и потихоньку так говорит: "Жидка у меня подпора-то...
Ой, смотри,
сама не напросись ночевать". А у нас в деревне мало кто пускали нищих ночевать.
Так, кусок
подадут, а ночевать не пустят. А Тятя всех пускал. У нас и цыгане ночевали. И не
воровали
ничего никогда. Было раз, я шла, смотрю, а нищий забрел в наш гуменник и овес
щекотит себе в
мешок. Я пошла Тяте и сказала. А он: "Ну и чего там. Много ли он ошелушит? Поди
два снопа,
не больше. У нас не убудет. Не обедняем". Было, татары по миру ездили на
лошадях, бедные.
Тоже у нас ночевали. Был у нас дедушка Митрий нищий. Об ем даже ругалися. Вот он
к нам
пришел. Выпарился в печке, Мама ему собрала - он болел. Вот и лежи, дедушка. А
Алексей
Иванович, покойник, Серов, он вот как Тятя, все с нищими. Наши-то уехали, я не
знаю, куда они
уехали, а Алексей Иванович пришел да и увел дедушку Митрия к себе. Ой, Тятя
пришел -
расстроился. Что же это? А потом помирились они: "Полно, вместе будем хоронить".
Вместе с
Алексеем Ивановичем и хоронили, верно, что вместе. Ну, ведь не такие похороны,
как теперь,
что надо вина ящики... У нас как ночуют, все в печке парятся. Старухи приходят,
усталые: "Как
я и устала". - "Печку сберу, - Мама скажет. - Полезай в печку, попарься".
Полезут,
попарятся, и хорошо. Утром встанет "Я и отдохнула, и все у меня прошло даже". А
милостыньку
нищие продавали. Сбирали куски-то. Насбирает он в корзину. Бывало,
Флегон... Он к нам
придет в калошах, рубашка ластиковая и часы: "Дяденька Николай!" - "О, Флегушка
пришел!"
- "Пришел, пришел. Возьмешь куски?" - "Да возьму. Ваганко уж ждет". Это лошадь у
нас.
"Тридцать копеек корзина". Ну, копейка фунт был. Милостынька... Выкладывает все,
садится
чай пить. "Мне покрепче". Чаек любил. А вина не пил, нет. А чаек уж пьет он... А
то еще Пашакороль
был. Это - блаженный. Этого все уважали. Он такой был - ради Бога. Он
меня любил,
и я его без ума любила. Идет: "Сашенько-о!" А я ползаю. Я с повита упала и долго
потом ходить
не могла, все ползла. Скажет: "Милая моя. Все ползаешь? Поди-ка и жопенку
занозила?" Этот
полезет в печку париться, да и меня парит. Выпарит, эдакую связку кренделей
принесет, на меня
наденет. Как бусы. Много у нас ночевали, ходили. Потом какой-то Алексаша ходил.
Этот еще
много предсказывал. Тяте всю жизнь сказал. До капли... Идет: "Ну, Миколушка, -
он так Тятю
звал, - я пришел". - "Вот и хорошо, что пришел. Раздевайся". У нас Тятя вообще
бедных
жалел. У нас рядом сироты жили - три брата да сестра. Придут к нам. А тут же
дядя родной
богатый жил. К нему никогда не ходили, к нам придут: "Дядя Миколай, дай мерочку
овса". Тятя
скажет: "А чего ты с мерой-то будешь делать?" - "Да хоть полоску посеять". -
"Нечего тут с
мерой делать. Голован, пойди насыпь им из большого засека, это семенной-то".
Насыплем им
мешок. А осенью придет который-нибудь помочь нам молотить рожь. А то еще
дедушка
Алексий с бабушкой Катериной у нас на задах жили. Это пастух был. Он женился в
нашей
деревне. И брат у бабушки богатый был - Мохов. У нас только у четверых столько
земли было.
Потому что одиночки. Землю-то делили на каждого брата. А у нас - одиночки. И вот
дедушка
Алексий взял евонную сестру Катерину. А ведь раньше болезнь катарак не
признавали. А у нее
катарак, и на оба глаза. Она чуть-чуть вот только солнышко видела. Ослепла. У
нее двое деток
- обедняли. Он стал пасти. Земли нет, а надо ему поставить келью, домик. А
раньше землей-то
как дорожили! Чтобы лишнюю охапку сена-то не потерять... Гребнев пустил его
пожить. Эту
келью поставили ему. Дедушка Иван Гребнев. А потом: "Нет. Вот ходит тропа... И
на тропе
никакая трава не растет. Да и келья. Нет. Убирай келью!" Тятя приходит со сходу:
"Мать,
дедушку Алексия дедушка Иван прогоняет. Куда его? Не пустить ли к нам?" - "А вот
у нас
огород-то... Вот тут отгородим. Вот и ходят пускай... Да и грядки пускай тут
вскопает". Тятя
пошел: "Давай к нам в огород". - "Ой!" - в ноги повалился. - "Не надо, не надо".
Тут
поставили евонную келью, отгородили ему. Канаву Тятя прокопал, чтоб вода
стекала. У нас они
и жили до конца. И он все пас, он всю жизнь пас. Как ослепла бабушка Катерина,
он все пас. А
сыновья по работникам. Степанушко у нас жил три года, пока мы с Галинкой
маленькие были.
Он непохоже, что у нас и работник был. Он начнет командовать. Нам достанется,
еще и набьет.
Ему Тятя так и наказывал, как куда пойдет: "Ты, Степанушко, им не давай воли".
Он и
командует. Он шестнадцати годов к нам пришел и жил до самого призыва. А уходить
- так
ревел. Последнюю зиму ревел. Тятя говорит: "Ну, Степанушко, теперь у нас уж
девки подросли,
справимся". Сидит да ревет. Тятя говорит "Ну, что сделать, уж коль так?
Оставайся, живи уж.
Что с тобой сделаешь?" - "А я, - говорит, - Ваганко-то, лошадь, люблю больно". -
"Ну и
живи". Еще зиму и жил. А Парменушко, другой брат, гармонист был хороший. Гармонь
он на
кружевах выплел. Купил себе, кружева плел... Да, Парменушко и Степанушко...
Обоих их убили
в первую войну. Так уж в войну все это и началось. Помню, пришел к нам Алексей
Гусев, он
еще нам по родне. А тут газета, в ней написано - явление Божией матери на войне.
Николая
Николаевича портрет. Тятя читает. "Видно, - говорит, - есть еще и благоразумные
воины". А
Гусев выхватил газету у Тяти из рук, да и изорвал всю. "Это все вранье!" -
кричит. Тятя
схватил полено да и за ним. "Тятя, Тятя, ты что же?" - "А почто он газету
схватил да изорвал?"
Ой, ужас... А уж в семнадцатом году началось. Назаписывались в партию, кричат:
"Все
поровняем!" Из себя воображали невесть чего:
Бога нет, царя не надо,
Мы на кочке проживем!
Напьются пьяные и поют. И тут приехали из города трое - два мужчины и наша
же
учительница Апполинария Яковлевна. Приказ: выносить икону из школы, безо всяких
яких!
Большая была икона Александра Невского. Но уж ее выносили с молебном, после
обедни. А
учительнице Апполинарии не нравилось, что с молебном. Молебен отслужили в церкви
и пошли
за иконой. Еще отец Протоиерей был жив - он ста трех годов умер... Ой, как все
ревели!
Кричали! Стыдили эту Апполинарию: "Ты что делаешь-то?" А она одно: "Приказ.
Везде
вытащим! Не будет икон нигде!" Ох, как она резала! Ужас! Так это все было дивно.
Женщина и
так... Она у нас не учила, она в Василеве учила.. Что и делала!.. А тут кричат
"Не пустим теперь
детей в школу!" Так все плакали, как икону выносили, все плакали. А больше всех
кричали три
Николая - Тятя, Николай Панков и Юров Николай. А ночью их всех и увезли. А тогда
всех
расстреливали, вот и думали, что их теперь расстреляют. А через неделю их
отпустили, только
каждый день на допрос гоняли. И приходит к нам дедушка Иван и говорит "Колюшка,
поедем".
- "Куда?" - "В Мытниково". - "Почто?" - "Сегодня продажа будет. Знаешь, какая
мебель
будет продаваться - красного дерева Поедем!" - "Нет, - Тятя говорит, - не поеду.
Не надо
мне. Сегодня поедете покупать, а завтра у вас все отберут". - "Что ты?! Что ты?!
Они там
господа, а мы-то что? Мы рабочие люди. Да разве это мыслимо?" А полгода не
прошло, у него
все отобрали. А то: "Они бары, нечего их жалеть". А тут приехали латыши хлеб
отбирать.
Целый отряд. Рукава-то засученные, руки-то голые. Ужас! Такая страсть была.
Наши-то
перепугались. "Турки, - кричат, - турки приехали! Будут всех стрелять!" Все
побежали... Чего
мы понимали тогда? У них и морды-то не эдакие совсем. И расстреляли они
жительницу,
священника дочку. Она из Грамотина. У них три дочки было, сын один - Петро
Михайлович,
Мария Михайловна, Екатерина Михайловна и вот эта - Александра Михайловна. Она -
самая
младшая. Отец у них уже помер, брат там служил - отец Петр. Фамилия им -
Студицкие... И
он от священства тут отказался. Там в Грамотине два священника служили,
Архангельский и
Студицкий. А Архангельский, отец Иван, он не отказался. Ну, уж он старый
священник был... А
Александра Михайловна, учительница-то, только всего и сказала: "Надо молебен
отслужить, Бог
нам и поможет. Может, уедут латыши". Только и сказала. И тут же они ее и
забрали. Увезли с
самого разу. Потом на второй день отпустили. Только она домой дошла, опять
являются. Опять
увезли. Она говорит "Дайте мне только переодеться". Только и сказала. Надевает
белое платье.
Пошла. "Ну, простите, - говорит, - все". Поклонилась всем. И повел ее латыш. Как
сейчас его
вижу - харя широкая, долгоносый. Брал ее замуж. "Все, - говорит, - простим. Поди
за меня
замуж". - "Нет, - говорит, - стреляйте... Только не в лицо стреляйте". Много их
тогда,
двенадцать человек расстреляли. В один день. Это только в Колодине. И всех в
одну могилу. И
увезли латыши у нас весь хлеб до капли. Лошадь Ваганко у нас взяли. Корову белую
взяли. И
быка. Быка-то Тяте больно жалко было, кудреватый весь, не этой породы. Тятя
пошел покупать
лошадь - без лошади нельзя. Хорошую опять купил, не любил он плохих лошадей. В
деревне
Хреново. Там купил. Говорят: "Дяденька Николай привел лошадь хорошую. Четырех
годов". И
эту увели. Пришли, все опять описали до капли. Ну, за эту деньги выдали. Ваганко
бесплатно
взяли, а за эту деньги выдали. И в тот год на Троицу я в монастырь ушла, я на
Троицу там
осталась. А на четвертый день Троицы приехали к нашим да нашли пять мешков хлеба
убранного. За это уж всё отобрали. Квашенка растворена, а замесить нечего. Не
оставили. Тятя
тут же поехал в Вятку за хлебом. Ведь семья. Два мешка привез из Вятки. Туда
ездили за
хлебом, в Вятке было хлеба много. А последний раз я Тятю видела Великим Постом.
Они с
Мамой ко мне в монастырь приезжали. А он как приедет, первым делом к Манечке
юродивой
идет. А она у нас всем все предсказывала. И Тятю любила. И вот приехали они с
Мамой.
Манечка его на лавку уседила: "Хороший, дяденька Николай, ты хороший". Он: "Я
опять к вам
скоро приеду, все буду ездить, пока живу". - "Нет, не приедешь, - говорит, -
больше". Маме
говорит: "А ты его спеленай". Тятя говорит: "Я вот только посеюсь и опять
приеду". - "Нет, -
говорит, - не приедешь. Больше ты не приедешь к нам"... И получилась у него
скоротечная
чахотка, в две недели свернула его. И тут прихожу я в церковь - она плачет,
подходит ко мне. Я
говорю: "Что ты, Манечка, плачешь?" - "Как же мне не плакать, у меня Тятя
помер". Я
говорю: "Ну, так уж и время". - "Да нет, - говорит, - не время. Ему бы еще надо
жить". И
заплакала А я: "Да уж не расстраивайся". - "Как же не расстраиваться-то. Ведь он
еще молод.
Семья..." (А у Мамы четверо осталось.) А потом я через два дня прихожу в
церковь, аккурат его
в этот день хоронили, Манечка подает мне просворку. "Запиши в помянник, сегодня
похоронили". И опять заревела. Это уж я потом все поняла. Мне и письмо пришло,
да мне
матушка Игуменья не отдали. "Не надо, - говорит, - ей сказывать это". Потом еще
письмо
пришло, и это не подали. Третье письмо уж мне подали. А он ведь меня ждал,
послал за мною. И
перед самой-то смертью я ему привиделась. Тут пришла к нему Агния, из нашего
монастыря
монашина, он ее увидел: "Ой, милая моя, ты и пришла". - "Тятя, - говорят, - ты
чего?" -
"Да вы разве не видите? Санька пришла". А я ему послала просворок. "Матушка ты
моя, как я
тебя жду-то... И просворочку мне принесла". А сестра Лидушка, ей два года было,
подошла к
нему, да и тянет просвору: "Это крестная мне послала". - "Нет, - он говорит, -
это мне". Вот
и все, и больше не сказал ни слова. Как Тятю схоронили, так у Мамы еще корова
была, лошадь...
Потом лошадь взяли. У Тяти лес был, роща. Большая она была. Недалеко от деревни.
Бывало,
дрова пойдем пилить, Тятя скажет: "Тут не валите! Повалится на дерево, так
сделает царапину.
Этот лес у меня на пятистенок". У нас двор был новый, а дом-то старый, вот он и
хотел новый
пятистенок ставить. Вот и поставил... Уж его в живых не было, поехали рубить
нашу рощу. А
Костя Евгеньев: "Погодите! Стойте! Стойте!" Вперед поехал. Подъезжает к нашему
дому,
остановил лошадей всех. Слезает, под окошко топором стукает: "Тетка Пелагея!"
Она говорит:
"Чего, батюшка?" - "Ведь вашу рощу поехали рубить". Она говорит: "Нашей рощи
теперь нет.
Все ваше. Поезжайте, с Богом". А потом у наших корову забрали, да и Маму увезли.
Ну, тут вся
деревня стала хлопотать. Четверо деток осталось. Галина, старшая, шестнадцати
лет. Тут корову
отдали, да и Маму отпустили. Две недели всего она просидела. Только из своего
дома выгнали.
В сторожку четыре семьи поставили жить. Сторожка-то длинная. Еще и издевались:
"Тетка
Пелагея, мы тебя все-таки уважаем. Вот тебя к окошку. Жить-то". - "Мне, -
говорит, - везде
хорошо. Слава Богу. Спасибо". А я дома не бывала целых пять годов. Все из
монастыря не
отпускали. А тут приехала, пошла поглядеть на место наше. Двор стоит. Дом
увезли, уж не знаю
куда. А двор у нас новый был - окошки большие прорубили. Тут колхоз коров
наставил.
Восемь коров тут стояло. И ничего нашего нет. Только смотрю, кукла наша
деревянная - дядя
Алексей сделал - Агаша Ломоносая на земле валяется. Я подняла ее, да и говорю:
"Тебя-то,
милая, никто не взял. Никому ты не понадобилась. Потому что ломоносая". И
вспомнилось мне,
как, бывало, собирается Тятя зимой в лес по дрова. Отрежет большой кусок хлеба,
посолит.
Завернет в бумагу, положит за пазуху. "Это, - скажет, - я лисичке от вас
передам. А она вам
своего хлебца пришлет". Вот приедет из лесу домой, мы к нему: "Тятя, Тятя,
привез?" -
"Привез, привез. Лисичка вам хлебца послала. Больно уж хорош у нее хлебец". И
делит нам
кусок на всех. Мы едим: "Ой, какой у лисички хлеб хороший. Тебе, Мама, так не
испечь". -
"Ну, - Мама скажет, - у лисички и печка-то не эдакая..."
декабрь, 1985 г.
Закладка в соц.сетях
