Жанр: Драма
Триптих
... жилья никакого не было. Большое было село, приход большой - двадцать
пять
деревень... С отцом Димитрием мы хорошо служили. Спевочку в церкви сделаем. Я
пригласила
всех желающих, приходите петь... И служили мы с ним четыре года. А было это
время, когда
всех обирали. Вот приходят они сначала ко мне - обыск! А у меня была одна шуба,
в которой я
в лес ездила. Да два полотенца. Помню, как Мациор мою шубу тряс: "А где у тебя
остальное?"
- "Остальное, - говорю, - на себе". И спрашивает других монахинь (одна у нас
была
просворня, другая - сторож): "Где у нее именье?" А матушка Еликонида, она у нас
в Грамотине
просворы пекла, отвечает: "У ней одна рубашка на себе, другая в трубе". - "А где
у нее хлеб?"
А муки у меня в кадке с пуд всего. Так ничего и не взяли, ничего не нашли. А
после меня пошли
к батюшке, он в своем доме жил. И обрали его дочиста. В одном тонком подряснике
оставили. И
было у него такое маленькое Евангелие и Псалтирь. Он им и сказал: "Мне ничего
больше не
надо". А дом-то у него был двухэтажный. Они там наверху все золото ищут, а я
потихоньку
внизу из ларя ведрами муку таскаю. Шесть ведер муки унесла к себе. Дом у него
отобрали и
повели их с матушкой в другую деревню. Три семьи жить в один дом. А мальчишка
был у них
Генка, пять годов, - я его к себе жить взяла. Он все мне говорил: "Давай
молиться: радуйся,
Серафиме. И никого не вышлют - ни папу, ни тебя, ни маму..." Я к ним тогда
каждый день
ходила. Испеку хлеба - мука-то у меня - и принесу им. А потом уж они в сторожку
жить
перешли... Хороший был священник, шутить любил, но серьезный был. И матушка у
него очень
хорошая была. Мы с ней были, как сестры, все вместе. А по соседству в Яковце у
нас матушка
Таисия жила из нашего монастыря. Она у нас первоначальная была - сорок лет
только в нашем
монастыре прожила. Она очень хорошая регентша была и на фисгармонии бесподобно
играла.
Только уж она взяла подвиг юродства - зимой и летом босая ходила и в бане не
мывалась. Как
раньше чистоту любила, так тут залюбила грязь. И двадцать лет в церковь не
ходила и не
причащалась. А прозорливая была, вот как Манечка. Вот загореться у нас диаконову
дому.
Смотрим, за неделю до пожару матушка Таисия, босая, подолом снег к дому этому
таскает да и
стены снегом обваливает. Да и приговаривает: "Таскайте! Таскайте! Все таскайте!
- а никого с
ней и нет. - Валите, валите снегу-то". А через неделю этот дом и загорелся. А
потом наш
корпус желтый - тоже горел. Это аккурат на Николу. Тоже она за неделю снег
таскает... А тут
уж в Сохоти, у нас в монастыре, вшивики эти жили. Три фисгармонии у нас забрали,
а к ним и
подойти у них никто не умеет. И у матушки Таисии в келье стояла фисгармония. И
вот она два
года еще к ним ходила играть. Они ее ждали даже. Уж она в Яковцеве живет, придет
- босая. А
они: "Идите, идите, там отперто". Она садится и целый день играет. А они
соберутся и слушают.
Так целый день у них и играет. Утром в Сохоть уйдет, а вечером домой прибежит.
Ей уж поди
было лет восемьдесят. А тут заболела она и перед смертью говорит "Мне надо
исповедоваться и
пособороваться". А хозяйка ее Анна Матвеевна говорит: "Какого тебе батюшку
позвать?" -
"Меня, - говорит, - наш Митенька пособорует..." (Отец Димитрий ведь у нас в
монастыре рос,
сын диакона.) Анна Матвеевна бежит ко мне в Грамотино: "Матушка Таисия заболела
да зовет
отца Димитрия" Пришли мы с ним. Исповедал ее батюшка, стали соборовать.
Причастилась.
Стала я с ней прощаться. Я говорю: "Не умирай Пока я в город съезжу, в Пошехонье
Мне надо
Манечке да матушке Паисии, казначее, муки им свезти... Я приеду, хоть по тебе
почитаю". -
"Нет, - говорит, - ты уж не почитаешь. Хорошо бы, ты почитала, да не почитаешь".
Я ей
сахару принесла да чаю - тогда ведь нигде этого не было, а мне председатель
безрукий Ваня
доставал. Чай-то я всем им и делила. Поехала я в город, а она через два часа и
померла. Отпели
мы ее с отцом Димитрием, похоронили у церквы в Грамотине... Ладно-хорошо. И тут
как-то
приходит ко мне отец диакон Николай, из Янгосыря, нашего прихода. Он меня когдато
и петь
учил на клиросе, дома. Только уж он не диакон был, а так ходил - шорничал. У
него как
получилось: дочка у него была Нина, моя подруга. Училась она в Вологде, на
учительницу. И
вышла замуж за коммуниста Бориса Пьянкова, он ее и перевоспитал. А она на мать
да на отца..
И заставили они отца от сана отказаться. И вот пришел он ко мне, ночевал, и в
церковь пошел со
мной, и на клиросе пел. Две ночи у меня ночевал, все плакал. А я ему говорю: "Не
поздно,
можно еще возвратиться, покаяться". - "Нет, - говорит, - теперь жена не пустит".
А я их
всех знала. Еще из монастыря, я помню, отпустили меня навестить родных. Там
узнали, что я
приехала, да и посылают ко мне сына Мишутку. Дескать, Нина с мужем приехала. Тут
я их и
увидела. Двое детей у них было, девочка - Сицилия (Циленкой ее звали), а
мальчишку звали
Ленгорск. Я говорю: "Чего вы это выдумали?" - "Как чего? - говорят. - Самое
хорошее имя,
тут Ленин поминается". А девочка у них все ходит да поет:
Дым с кадильницы идет
К небу кольцами,
Ничего попам не сделать
С комсомольцами!
"Это, - говорит, - меня папа научил". Ну и чем у них все кончилось? Жена у
диакона в
больнице померла, да так ее там и похоронили. А потом сам он в больницу попал
Сыну говорят:
"Мишка, отец в больнице лежит". А он: "Ну и пусть лежит" Так и его там
похоронили. А уж
какие в больнице похороны.. А Пьянков, он в ГПУ у них работал, каким-то
предателем оказался
Жена же на него и донесла. Его и расстреляли.. Ладно-хорошо... И прослужили мы с
отцом
Димитрием в Грамотине четыре года. А потом пришлось ему в УГЛИЧ переехать. Год
он там
прослужил, потом его забрали, и уж как в камский мох - ни слуху ни духу. Много
тогда увезли,
первый набор был. УЖ потом знакомые (были с ним высланы) сказали, что его заживо
заморозили,
вместе с отцом Петром. На Медвежьей горе... И стала у нас церковь без
службы. И вот идет
ко мне одна наша певчая и говорит "Пришел к нам батюшка Мелкое и дел". Я думаю,
что за
чудо такое? Пошла, смотрю, а это - иеромонах Мелхисидек. Он еще в монастыре у
нас бывал,
был монахом на Валааме. Валаам-то вперед всех монастырей разогнали. Да только он
недолго у
нас в Грамотине прослужил, году не служил, - налогу, видно, испугался, да и
ушел. А на
Покров пришел к нам отец Иван Захаринскии. Нашего же уезда Страшный пьяница. Над
женой
издевался. Тут ему пудов семь муки собрали да самовар. Самовар он топором в
лепешку пьяный
разбил, а муку всю в уборную высыпал. Все кричал: "Самогонку заваривайте!" И
служил почти
что год. А зять у него был Карповский, инспектор уголовного розыска Зубы - как
волчьи. Вот
он зятю-то своему все и рассказал, где у нас в церкви да что. И приехал
Карповский - отобрали
ключи, все увезли, церковь запечатали. Это был тридцать третий год. Ах, какая
церковь была!
Большая, вот как здешняя. А Ваня этот Захаринскии четыре церкви так-то вот
закрыл. Зиму и
лето все в тапочках ходит, все пропивал. И помер он, шел пьяный и помер у пруда
в деревне
Гвоздеве. Там у пруда его и зарыли. Вот ведь какую смерть себе нажил... И тут
целое лето я не
служила. Но без места я мало была. Приехали за мною из Телепшина, тоже от Сохоти
двенадцать
верст, только в другую сторону. Церковь там Вознесение, а священник был
Покровский,
отец Петр. Было у него три сына, один женатый, а два - неженатых. Их обоих еще
до меня
посадили. И прослужила я с ним неполный год. Девятого июня, там праздник Кирилла
Белозерского, Кириллова година, - меня забрали. И привезли в Пошехонье, в
тюрьму. А тогда
еще тюрьма "закдом" называлась и окошки еще были не заколочены. Сначала-то я две
ночи
ночевала в ГПу. Забрали босиком, не дали даже одеться. И вот привели меня в
тюрьму. Я
говорю: "А теперь меня куда?" - "Все, вот здесь будешь". - "Квартира-то, -
говорю, -
хорошая. И хлеба будут давать?" - "Будут". (А еще там никого не было, я первая
пришла в
камеру.) - "Вот, - говорю, - дожила: квартира бесплатная, хлеб". - "Не скаль, -
говорят,
- зубы". Ну, немного прибралась в камере, сижу. Первые две недели очень строго -
даже в
туалет с милиционером. Тут стали подсаживать баб. Всех - за колхозное добро. С
колхозного
поля. Две бабы по подолу гороха нарвали - дали по десять лет. Одна выдернула три
свеклы -
этой восемь лет. Теперь сидим, приезжает прокурор области, кулаки, как моя
башка. Всех
спросил, кто за что сидит. Ко мне... А начальник тюрьмы Тихвинский говорит: "Это
монашина
подозрительная, у нас с ней разговору нет". И так ушел прокурор. Три дня прошло,
приезжает
начальник областной. И он обо мне спросил. Тихвинский ему так же ответил. "Нет,
- тот
говорит - дай-ка я с ней один поговорю". Все меня расспросил, как фамилия... И
говорит: "Я
твое дело видел, ты сидишь ни за что. На днях тебе освобождение". И тут вскоре
приходит опять
Тихвинский и посылает меня работать бригадиром. Мне утром дали прибавку сто
грамм хлеба и
огурец... Дергали мы лен. Вечером пришли, опять мне прибавка сто грамм... Три
дня проработала,
приходит опять начальник: "Знаешь что, принимай прачечную". Приняла я
прачечную.
Дня четыре поработала, потом меня солить капусту и огурцы... Тут уж мне и
пропуск на волю
дали. И даже старостой сделали, заключенных я принимать стала. Вот раз и
говорят: "Иди
новых принимай!" Пришла я, обалдела - матушка Игуменья! Как и принимать.. Я
говорю
милиционеру: "Она из ГПУ, наверное, вшей у неё много. Надо в баню ее". А он
говорит: "Не
надо" Я говорю: "Нет, она нас вшами наградит". И принесла я две шайки горячей
воды, вымыла
ее. Белье ей чистое подала А Матушка говорит "Ничего мне не надо. Я и спать тут
не буду, и
есть не буду". - "Нет, - говорю, - Матушка, все будешь - и есть, и спать". И
просидела я с
ней месяц. Ее все в одиночку водили, все золото спрашивали у нее. А у нее ничего
не было. Они
не верили, ее много мучили. И вот сижу я уже три месяца - четвертый. И пишу я
заявление, а
меня - к Карповскому, это инспектор уголовного розыска, зять Ивана Захаринского,
четыре
церкви они закрыли. "Сижу, - говорю, - без вины". А он: "Погоди, будет тебе и
вина". И
решила я объявить голодовку. Написала заявление, положила кусок хлеба да и
отправила
обратно. Прибежал начальник, стал уговаривать: "Ты не дело делаешь, в таких
годах себя
гробишь". А я: "Все равно не буду есть хлеб. Буду умирать". На второй день
приносят мне две
доли хлеба - за оба дня. Отправляю и эти, прошусь в одиночную. Меня не
переводят. Вечером
пришел врач, пришла комиссия - судья пришел, следователь пришел. Врач говорит:
"Очень
слаба". Следователь стал спрашивать: "Что за дело?" - "Не знаю, - говорю, - я
монашина,
была в монастыре". А судья Посадский: "Снимай голодовку, двадцатого тебе будет
суд". Тут уж
я стала есть. Привели на суд, самую последнюю спрашивали. И постановление:
освободить изпод
стражи. А мне женщины пошехонские натащили всякой еды - пирогов да булок. Я
целую
шаль набрала да в тюрьму отнесла - матушке Игуменье. Начальник не отпускал меня:
"Куда
пойдешь? Ночь. Ночуй, дождь..." (В одиннадцатом часу освобождалась я.) - "Нет, -
говорю,
- возле ограды лягу под дождем, а на воле". И блуди-лась я по городу в темноте
до двух часов.
Утром пришла домой в Телепшино. Только тут уже не отец Петр стал, он умер. Стал
тут теперь
отец Иван Зайцев. Он монах был. Хорошо служил. Да только меня таскают да
допрашивают. Раз
отпустили: дескать, как себя поведет. А я все так же себя веду - в церковь хожу,
пою да читаю.
А тут и церковь у нас закрыли, свои же, местные. Отобрали ключи, и все тут.
Коммунистка у
них была Иголкина, так она на меня больно кричала: "Такая молодая, а в церкви
служишь!
Могла бы в сельсовете работать!" - "А я неграмотная", - говорю. "Врешь! Была бы
неграмотная, в церкви бы не служила!" Но тут уже я в Телепшине почти не жила,
узнали, что я
без места, в Лесине, за сорок верст. Там Анна Петровна была, сама-то из
Телепшина, а замуж
была выдана в Лесино. А меня уж там знали. Приходит она и зовет к ним в церковь,
письмо
принесла от отца Константина. Пошла я туда на воскресенье. Церковь большая,
батюшка
старый... Квартира - сторожка каменная, большая квартира Ну, поступила я. Дали
мне две
подводы, со мной еще одна монашенка поехала - Мария, я ее сторожем устроила.
Отец
Константин. Старый старик, хорошо мы с ним служили. Вот пойдем с ним на требу,
чаем
угостят. Он только одну чашку выпьет да прикроет ее рукой: "Больше не буду". А я
говорю: "А
я одна пить не буду". - "А ты пей, пей, пей". Вина не выпьет - Боже упаси!
Церковь сам
запирал всегда, ключи у него были... Ладно-хорошо... А тут году, что ли, в
тридцать пятом
пришли к нам обновленцы. Сначала к батюшке во флигель. Псаломщик ихний Сергий,
староста
и священник обновленец отец Арсений. Пришли к батюшке: "Вот так и так.
Переходите к нам".
А отец Константин: "Нет, уж я какой из колыбельки, такой и в могилку. Не пойду,
- говорит,
- никуда". Арсений: "Служить вам не дадим, теперь уж везде обновление". - "Ну,
пускай там
обновляются, а я старый. Какой есть доживу". - "А кто тут у вас еще есть?" -
"Псаломщик
есть у нас". - "А где псаломщик?" - "А вон, - говорит, - в сторожке живет. У нас
не
псаломщик, а псаломщица Александра Николаевна". Пришли ко мне. "Вот, - говорят,
-
псаломщица". - "Вот и слава Богу. Ты к нам пойдешь?" - "Нет, не пойду".
Повернулась, да и
вышла. А псаломщик ихний, Сергий Донской - он часто ко мне ходил, у них приход
всего пять
верст от нашего - за мной пошел. "Как, - говорит, - думаешь, устроите?" -
"Думаю,
устроим. Бог поругаем не бывает. А это у вас раскол. Я в раскол не пойду". Так и
не пошел он с
ними больше. Ушел на другой приход. А Господь так устроил, что они только еще
года тричетыре
послужили, а потом их всех выкинули... Ладно-хорошо... И так прослужили
мы с отцом
Константином до тридцать шестого года. И вот после Успения церковь нашу закрыли.
Пришли
председатель сельсовета Куринов и милиционер Петухов, сотрудник НКВД из
Пошехонья. "Где
ключи?" - "У батюшки". - "Подайте ключи! Никаких разговоров!" Батюшка ключи
подал... А
на другой день колокола сбрасывали. Ой, сколько я церквей оплакала, как
закрывали...
Монастырь, Грамотино, Телепшино, Лесино... И тут вызывают меня в сельсовет.
Петухов
спрашивает: "А где у тебя муж?" А я говорю: "Мой муж объелся груш, и утащил его
уж". А
Куринов говорит: "С такой проституткой разве муж будет жить?" - "Нет уж, -
говорю, -
проституткой я не была". - "Это, - говорит, - хуже проституции. Придется тебе
посидеть".
- "Не все, - говорю, - сидеть: придется и полежать, и постоять". - "Не скаль
зубы-то"... А
они чего так злобились - я со старостой все хлопотала, чтобы церковь у нас опять
открыли. Я
по деревням ходила, записывала верующих - пятьсот семьдесят человек у меня
подписалось...
Ну, на этот-то раз они меня отпустили. Только тут вскорости приходят ко мне и
говорят: "Тебя
не сегодня завтра арестуют. Надо тебе уходить". И тут стала я скрываться, а это
хуже, чем в
тюрьме сидеть. Пошла сначала в Патрихово, там старики двое жили, а сын у них
партийный.
Постучалась - пустили. Накормили. "Полезай, - говорят, - поскорее на печь. Авось
Ванька
сегодня не придет". Три ночи я у них ночевала. Потом хозяйка пошла в Телепшино
узнавать.
Говорят "Только вчера были, о ней спрашивали". Вернулась я домой. Ночь
переночевала,
вечером Стеша идет: "Приехал Постов, опять про тебя спрашивает, опять о тебе
разговор". Надо
бежать, а уже ночь. Тут уж никакой буки не боишься, ни волка, ни покойника, лишь
бы человек
тебе не попался. Тут я пошла в Якушево, километр от нас, тут старушка была, с
дочкой жили.
Вот в этих-то двух домах я все больше и скрывалась. Сама Татьяна да дочка
Паша. Потом
пришла домой - опять нельзя. Пошла в Вологду, потом на родину. На родине
ночевала две
ночи у Мамы и двух сестер. "Иди, - говорят, - мы из-за тебя боимся". А зять один
тоже был
партийный... В самой Вологде три ночи ночевала у знакомых. Надо идти домой.
Стеша говорит,
вот уже три дня никто не ездит. Вроде бы спокойно стало. И тут я всю зиму
прожила, не трогали
меня. До Пасхи. Да и лето все жила. Церковь у нас стоит - не служит, отец
Константин в своем
флигеле живет. Тут уж я совсем успокоилась, работала. Думаю, видно, не будут
меня забирать,
оставили. А в августе, с пятого числа, начали забирать. Много народу по деревням
увезли на
машинах. А меня в первый-то набор почему-то не взяли. А уж жила я не в сторожке
- выгнали
меня. Жила я в барской усадьбе, против бывшего барского дома в маленькой
избушке. И в этот
день я ничего не пила, не ела - не хочу. А вечером самовар согрела, грибов
соленых и сухарей.
Да так и оставила и легла спать на печку. Вдруг мне сон снится: идут ко мне с
обыском Куринов,
Петухов и сотрудник НКВД... И тут у меня в избе что-то упало, и я пробудилась.
Слезла, глянула
в окно - идут с фонарем. Я сразу подумала: за мной. Встала, три поклона положила
- у меня
большая икона Георгия Победоносца... И сразу вся озябла. Стукаются у меня, у
калитки. Я
вышла: "Кто?" И говорит мне председатель - "Шура, открой". Идут трое - Куриной,
Петухов и
аккурат этот, что мне приснился... Подает Куринов мне бумажку. Я посмотрела:
обыск и арест.
И стали одеваться. "Ты куда?" - говорят. "А куда сказано.." - "У тебя Библия
есть?" - "Вот
у меня все книги на столе, больше нигде нет". Библия лежит на столе, а первогото
листа нету,
не видать, что Библия. А они понимают в Библии, как свинья в счетоводстве.
Поглядели:
"Значит, нету. Подпишись: обыск сделали, ничего не нашлось". Орудии никакой не
нашли у
меня. Говорю: "Может, чаю по чашке выпьете, такую дорогу прошли?" Куринов
говорит:
"Неудобно". А я: "Вы пять километров прошли. У меня самовар кипяченый, сейчас
лучину
опушу, он тут согреется". Куринов повторяет: "Неудобно, Шура, нам". А я огня
опустила в
самовар, налила им по стакану. "Ничего неудобного нет, вы такую дорогу прошли".
Они
попили. "Я, - говорю, - готова". Рубашку в корзиночку положила "Ну, пошли, -
говорю. -
Только не пойдем той дорогой, там далеко идти - пять километров. Пойдем, -
говорю, -
лесом. Здесь три километра лесом". А Куринов говорит: "Ты нас, как Сусанин, не
заведешь?" -
"Я не вредная, как вы думаете обо мне". Ну и пошли мы. (Сам-то Куринов тоже
потом не
уцелел. Его потом арестовали и замучили. Мне потом, как освободилась, Удалов
рассказывал -
он с ним работал. "Это, - говорит, - перегибщик был. Лишка он перегибал. Вот его
и
арестовали, да там и замучили". Так что и он не уберегся. А жену его выселили,
она от нас
уехала) Ладно-хорошо. Привели они меня в Матюшкино, в контору, в деревню. Целая
контора
битком набита. Народу навожено все. А женщины только две: я да Харитина Ивановна
-
председатель церковный. "Ну, - говорю ей, - сейчас нас повезут, белый свет нам
покажут
бесплатно". - "Ладно, Шура, как-нибудь..." Нагрузили нас на три машины
трехтонки, все
целые нагрузили, целиком. Привезли в Пошехонье нас, ночевали три ночи. Тут-то я
шла, как на
гулянье, не ревела нисколько, а в Пошехонье двое суток все ревела. Набита была
целая тюрьма.
Потом нас "С вещами выходите!" - по фамилиям нас, в Рыбинск повезли. Рыбинская
тюрьма
нас не приняла, некуда было. Перегрузили нас на поезд, повезли в Ярославль. На
главный этот
вокзал, на Всполье. Тут высадили всех. И этап наш был двести тридцать с лишним
человек -
это только из нашего места. Погнали нас по городу пешком на Московский вокзал. А
это у нас
запели:
"К кому возопию, Владычице? К кому прибегну в горести моей? Аще не к Тебе,
Царице
Небесная? Кто плач и воздыхание мое приимет? Надежда христиан и прибежище нам,
грешным.."
Нам кричат. "Не пойте! Стрелять будем!"
"Услыши стенание мое] И приклони ухо к молению моему! Буди мне Мати и
покровительнице! Вручаю себя милостивому покрову Твоему!"
Все равно поем - не отстали...
"владычице, Мати Бога моего! Не презри требующие Твоея помощи! И не отрини
мене,
грешного!"
Нам кидают ярославцы - булки, крендели к нам летят...
"Вразуми и научи мя, Царице Небесная! Ты мне Мати и надежда! Ты упование и
прибежище! Покров, заступление и помощь!"
Поднимать нам не дают, нагибаться нельзя - бьют прикладами...
"Радуйся, благодатная! Радуйся, обрадованная! Радуйся, преблагословенная,
Господь с
тобою!"
Все спели - до конца. Когда забрали, все стали набожные. Даже урки...
Пригнали на
Московский вокзал. С вокзала погнали в тюрьму Коровники, там мы были трое
суток... Сидела
там с нами Груша. Красавица была, лет тридцать пять. Только в глазах у нее -
темная вода. Так
вот она многим предсказывала... У нас десятница была, староста камеры. Она ей
предсказала,
что через три дня освободится. Многим предсказывала. А мне сказала: "Не просись
на работу и
не отказывайся. Куда будут посылать, туда и иди. Тебе, - говорит, - хорошо
будет" А я
"Крестик потеряла, боюсь без крестика". Она вынимает из обшлага крестик,
надевает на меня:
"Не потеряешь, пока сидишь, в нем и домой пойдешь". А с нас снимали кресты-то на
этапе. Кто
как прятал - кто в чулки, кто в обшлаге. А у меня этот сохранился, и домой в нем
пришла, и
дома еше не один год носила. Простой медный крестик. А в лагере уже не снимали,
кто с этапа
принес. Вот помню, ко мне подходит стрелок-хохол: "Ето што в тэбэ высыт?" -
"Крест". -
"Скынь да брос". - "Нет, не скину и не брошу". - "На што ты яго одэла?" - "А я
его не
надевала. Сколько помню, он все на мне. Кто надел, тот и снимет"... Ладнохорошо...
Сидим в
Коровниках. Вызывают на третьи сутки человек по сто в контору. И вычитывают
статью тебе и
срок. Так и вызывают - сотню, кому по десять, кому по пятнадцать... Мне дали
восемь. Нас
таких семьдесят шесть человек вызвали. И прямо в вагоны телячьи, называется этот
поезд
"Максим Горький". Тихо он идет, вот его и называют "Максим Горький". И повезли
нас. От
Ярославля до Вологды целую неделю. Ночь везут, а день стоим в стороне. От
Вологды повезли в
Архангельск. Тоже целую неделю везли в аккурат. В Архангельске привезли нас в
баню сразу
всех, вшей побить надо. Там нам белье дали чистое, конечно, мужское - кальсоны,
рубашки.
Мы и то радехоньки, потому что чистые - безо вшей. Это все в архангельской
тюрьме
пересыльной. Через трое суток нас на реку Двину. На берегу всех на коленки
поставили.
Холодно, а многие только что забраны - одна сорочка да платье. Тут многие
простудились. Я
почему-то не простудилась. Два часа на коленях все стояли - пароход нагружали
большой, это
чтобы стрелкам было видно, что все стоят на коленях, никто не убежал. И повезли
нас в Пинегу
- нас на баржах с окошками, а мужиков - в темных баржах. А простуженные стали
тут
помирать по дороге, мужики все больше. Так в Двину их и кидали. А мне хотелось
заболеть да
помереть, а так ничего и не сделалось. От Пинеги погнали нас двадцать километров
лесом в
Красный Бор. Там согнали в сарай - карантин отбывать. Сарай большой, не мшеный,
две печки
железные маленькие. Пять человек у каждой печки греется, остальные дрожат. А
другой сарай
для мужчин. А воды не дают. А мы консервными банками запаслись - кто в
Архангельске, кто
в Пинеге, да за пазухи их попрятали. Набьешь снегом банку, поставишь ее на
печку, он и тает,
вот и попьешь водицы. Без воды хуже, чем без хлеба... Ладно-хорошо... Пока в
карантине
сидели, нас человек пять верующих набралось. Мы по вечерам всенощную пели. А
урки-девки
сидят и слушают. А потом говорят "Хоть бы нас научили петь "очи"". (Это они так
"Отче наш"
называют.) Мы их научили, и они с нами пели. Тут уже и на работу стали нас
помаленьку
таскать - бараки мыть. И там я с отцом диаконом познакомилась, он в мужском
сарае карантин
отбывал. Раз прибегает он ко мне: "Пошли, пошли, там архиерея привезли!" -
"Откуда
архиерей, не знаешь ли?" - "Из Архангельска". Мы подходим. А вохра-то над
Владыкой
издеваются - кто ткнет, кто пнет. А подрясничек на нем тоненький. За бороду
дергают. И
насмехаются: "Сейчас мы митру на тебя наденем!" Пнули его - он упал и сказал
только:
"Прими, Господи, мою душу". - "Примет, - говорят, - как же, примет!"
Насмехаются.
Эфиопское воинство. Так от побоев и помер Владыка, царствие ему небесное.
Замучили.
Издевались, как над Христом. Человек десять их было... Да... А тут и карантин
наш кончился. И
стали вызывать по одной к начальнику. Пришла моя очередь. Начальник спрашивает:
"Как
фамилия?" - "Такая-то..." Он глядит в формуляр, потом на меня: "Откуда же ты?" -
"Изо всех
мест". - "А уроженка?" - "Вологодской области, Вологодского была району". Он
говорит:
"Так, так, деревня Кожине... А ты Андрюше-то не родня?" - "Какому Андрюше? У
меня брат
Андрюша! Так и он сидит?!" - "Нет, он не сидит. Мы с ним вместе учились четыре
года. Да,
бывало, на одной койке спали". - "А твоя-то как фамилия?" - "Хрусталев". Я
поглядела, у
него глаза-то один больше другого. Он у нас, помню, гостил... "Ванюша, - говорю,
- ты?!"
(Это начальнику-то.) - "Я, - говорит. - Так за что же, - говорит, - тебя
посадили?" -
"Жить не умею, - говорю, - хулиганю да ворую. У тебя вот все мои бумаги". - "Да,
-
говорит, - на какую же мне тебя работу поставить? А сколько срок имеешь?" - "Да,
-
говорю, - пустяки - восемь лет". А он: "Погоди, большой срок не устрашает,
маленький не
утешает. Не думай, что столько отсидишь... Так куда же тебя направить?" - "Не
знаю, -
говорю, - я хоть и второй раз, но в лагерях не была, я в тюрьме сидела". - "Я
тебя, - говорит,
- назначу в ВОХРУ кухаркой. Наверное, приготовить сумеешь"... Ладно-хорошо...
Только в
ВОХРУ меня урки не пустили, десятница в бараке: "Я туда тебя не пушу, своих
девушек
пошлю". А ихних "девушек" нигде не держали, как ответственная работа, так 58-я
статья идет
туда работать. А тут приходит завхоз, говорит "Мне три прачки нужны в больницу,
в Кулой".
Это лагпункт был, километров восемь. Вот и пошли мы - я, моя Харитина и Марья
одна -
тоже набожная. Приходим туда - сарай. Навстречу выходит вольный фельдшер -
лекпом.
"Вот, - говорит, - мне в столовую повар, санитар и прачка". Всех троих взяли.
Пришли мы
вечером, поглядели на эту слабосилку - ужас на
...Закладка в соц.сетях
