Жанр: Драма
Триптих
...я умру, так ты эту картошку себе и
возьми. А у меня
боле ничего нет. У меня простыня есть да полотенце. Это я умру, так ты мне саван
сделай. Ты
все сделаешь, я тебе доверяю". И правда, она тут через два дня умерла. А
картошку я и не взяла,
у меня тогда была своя картошка. А то еще бабушка Прасковья Ковалева. Это -
богачиха
страшная. Сначала у нее муж умер. Она ко мне идет: "Шура, дедушка у меня умер".
- "Ну, уж,
- говорю, - ему годов-то много". Она говорит: "Восемьдесят шесть". - "Ну, так
чего же. Два
века ведь не будет жить". - "Приди, - говорит, - почитай по нем". - "Почитаю,
приду".
Пошла, почитала Надо хоронить. Я говорю: "А саван?" А она "Матушка, не из чего
шить". А я:
"Не дам тебе с лавки взять покойника. Дедушке Ивану жалеешь на саван? Да как
тебе не
стыдно?!" - "Так где же мне взять?" - "Не ври! - говорю. - Я знаю. Пожалуйста,
не ври". И
приносит - суровая тканина: "Вот только и есть". - "Ну, эта, - говорю, -
годится". Я взяла
да всю ее и искроила на три полотнища, чтобы ей не осталось. "Вот теперь, -
говорю, -
ладно". Похоронили. Такое богатство, всего - хлеба... Хоть бы собрала бедных
покормить.
Нет... Испекла калачиков эдаких - всем по калачику подала. И все. И спрашивает
меня: "А
батюшке за отпевание чего?" А ведь и у батюшки ничего нет - голодовка. Я говорю:
"Батюшке, отцу Георгию, снеси муки". - "Ой..." Я говорю: "Да! У тебя, - говорю,
- много
сгниет". - "Ну, так ладно, ладно, снесу". Пошла и ко мне по дороге зашла: "Вот
несу. Ты не
думай, что не понесла". Ну, килограмм семь-восемь. Это - отцу Георгию. Обратно
идет:
"Снесла. Ой, как благодарил! А на сорок дней испеку ему каравай - настоящий,
большой"...
Уже не знаю, испекла или нет. А потом она сама заболела - люто болела, месяца
два. Тяжело
болела. Приходит ко мне ее сноха: "Пойди, почитай по бабушке Парасковье". - "Так
а чего?
Она не умерла еще?" - "Нет. Ей надо читать за болящую". Я пришла к ней, за
болящую
прочитала. А она: "Читай!" - эдак вот. А я: "Чего читать-то? Я ведь за болящую
прочитала". -
"Читай, я сказала!" Я говорю: "Не кричи". Тут я на исход души ей прочитала.
"Пойду, -
говорю, - домой". - "Читай! Не отходи. Ты читаешь, так мне лучше. Ой тяжело, ой
тяжело". Я
говорю: "Конечно, тяжело. Поди как всего жалко?" - "Ой, не говори. Эдакое-то
место всего-то.
Семь пар новых валенок. Два тулупа. Одеяла шубные новые, это меховые". И все
эдак: "Читай!
Читай! Читай!" Но вот померла. Тут я по ней опять читала. Сноха говорит мне:
"Саван-то не
знаю из какой тканины?" И выносит целый ворох - да тонкие, хорошие все. А я
говорю: "Не из
какой из этой не сошьем... Вот из этой". Да и взяла самую грубую да худую.
"Почему?" -
"Нипочему, - говорю, - она дедушке-то пожалела, вон из какой мы сшили. А ей -
что?" Ну,
уж по ней-то сноха сделала поминки. Отец Асинкрит приезжал, мы с ним отпевали.
Ночевали
тут у них. Про нас все настряпали постное. Сноха-то хорошо все сделала... Ладно,
хорошо...
Мне-то еще и не так плохо было, как людям. Мне-то еще многие и помогали. Вот и
матушка
Еликонида Она на квартире в Яковцеве жила. От Михсева три километра. Сначала-то
после
монастыря она в Грамотине жила, просворы делала. Она и меня там научила. Ведь
всех нас
тогда выгнали. А потом, как в Грамотине церковь закрыли, она уехала на родину,
приехала да
ней племянка. Увезла ее. Далеко туда, станция Вожега. Там она пожила год и
приехала опять
обратно. И у меня жила зиму - еще и Кузьминском. А в Яковцеве она в колхозе
работала, она
работать любит. Она все сеяла. А было ей уж годов восемьдесят с лишком. И все
работала, все
делала до последнего. И все сеяла. Ее все звали - и мужики, и бабы - матушка
Еликонида
"Матушка, у нас посеешь?" - "Посею, посею. Что эдак делать-то?" Раньше ведь
руками сеяли.
Она получала хорошо. И каждую неделю бежит ко мне в Михеево. "Шурка, я об тебе с
ума
схожу!" Я говорю: "А чего?" - "Как уж ты с хлебом-то? Ведь у тебя ребятишки". -
"Да глядика,
у меня много". - "Ой, Шурка, ты все довольна, все много... Какой же это
хлеб? Дура, у меня
мешок муки стоит". И полкаравая мне подает "Ты себя-то не обижай". Картошки мне
принесет.
Еще луку. "Вот это, - скажет, - вместо масла. Ты луку-то покроши". А болела она
у нас
недолго. С месяц только болела. А хозяйка все не сказывала, чтобы я-то не пришла
к ним -
чтобы все имение ей осталось. А она лежит и просит: "Да скажите Шурке-то, что я
хвораю-то.
Мне надо Шурку-то"... А мне все не говорят. А потом Аннушка к ней пришла,
Александра
Ивановича дочка. А она: "Как мне надо Шурку. Ведь она не знает, что я хвораю". -
"Я, -
говорит, - схожу сегодня". Она за мной и прибежала А я: "Мне сегодня и снести-то
ей нечего.
Погоди, хоть я клюквы..." У меня клюква была. Да брусники чашку. Пошла "Матушка,
да ведь
мне и принести тебе нечего". - "Мне ничего уж не надо. Ты мне только компресс
сделай". -
"Какой тебе компресс?" - "Вот на это место". А я поцеловала ее туда. "Вот как
хорошо", -
говорит. А я ведь ничего не сделала, только поцеловала. "Вот как хорошо-то мне
стало. Я знала,
что придешь дя компресс мне сделаешь, у меня все хорошо будет. Я уж Васе все
наказала. Меня
хоронить-то в Евдокию". Это она за два дня до смерти. "Да что ты, - говорю, -
матушка?" -
"Нет уж, - говорит, - Вася приедет". (Это сын хозяйки.) А тут за мной приходит
Аннушки
мать: "Пойдем к нам, почитай. У нас паренек-то больно хворает". Я пошла,
почитала. Прихожу
к ней опять. Смотрит на меня. "Милая, - говорит, - все, все... У меня хорошо
стало все.
Прости... все..." И - готова. Я ее тут обмыла, все сделала и домой пошла.
Отвезли мы ее ко
Спасу, там отпели ее по монашескому чину, похоронили. Она рясофорная была. Я еще
ей в
монастыре все правило читала - она неученая была.. Ее, бывало, на мельницу
посылают, а она:
"С Шуркой дак поеду". А я ей там все читала правило. Тридцать лет она управляла
скитом,
работала, как мужик. Вот пойдем косить, она глазами поглядит, сколько сегодня
надо. А там
ведь все были подсеки. "Мои, - крикнет, - ко мне! - Нас семь человек с ней
косили. - А вы
шушера, мякина, говна половина - на эту сторону!" Это - кто плохо косит. Докосим
до краю
- а земляники-то много, на подсеке. "Шурка! Иди сюда! Вот землянику-то ешь!" А я
ведь тоже
косить-то люта была. Коса у меня была именная, литовка. У нас только у двоих
были такие
косы. Любила она меня, царствие ей Небесное! Много мне помогала. Мне вообще
помогали.
Был у нас Фатичев, он из города валенки возил. Это которые на шерсть выменивают.
Жил-то он
в Колодине. Вот едет из Пошехонья. А у меня дом-то на дороге. Подъезжает. "Ну,
чего сидишь у
окошка, как чувырла?" А я: "Своя изба, где хочу - тут и сяду". - "Ладно, давай
чаю-то грей".
Согрею чаю. Заходит. "Ну что? Поди тебе валенки надо?" - "Так ведь надо, да у
меня ни денег,
ни шерсти. Чего мне тут спрашивать?" - "Я у тебя ни денег не прошу, ни шерсти. Я
тебя
спрашиваю: валенки нужны или нет?" - "Так ведь надо, конечно". - "Так и говори:
надо".
Ладно. Чаю напьется. "Ну, сегодня ко мне не ходи и завтра не ходи, а послезавтра
приходи. У
меня жену попаришь да полы вымоешь". Вот и все, больше ничего не скажет. На
третий день
надо идти в Колодино. Приду. А мне валенки выбраны и ребятишкам выбраны. Дочка
уж
отобрала. Ну, вот полы вымою, выпарю его жену - она у него больная была. Все
сделаю. "Ну,
погоди, - скажет, - не торопись еще. В огород сходи, погляди, чего там как". В
огород схожу,
все там сделаю. "Вот тебе и валенки. А ведь тебе поди и варежки нужны - выбирай
шерсти". А
у него шерсть-то всякая... "Что мало берешь?" - "Да я ведь знаю, сколько на
варежки надо". -
"А я сказал: мало!" Наберет шерсти с килограмм. "И мне, - скажет, - варежки
свяжешь. Чтоб
вот эти места широкие, чтобы надевались на рукав". Ладно. Свяжу. А он и за это
опять
заплатит... Или вот керосин. А тогда не было керосину-то. Как вот едут деревней,
нигде
огоньков нет. А у Шуры все маленький огонек. А я все сижу - то вяжу, то еще чего
- надо все
делать-то. А потом у меня стал и керосин. Как стал ездить Овчинников за товаромто.
Это - из
леспромхоза. Снял он квартиру рабочим - тут кормить. Тридцать километров от
Носова да
тридцать еще. А тут остановка... У Ивана Ивановича сняли напротив меня. А сам-то
Овчинников
все ко мне. Денег-то везет мешок. Как приходит: "Ну, отворяй ворота". Это у
шкафа, у меня.
Ставит туда мешок с деньгами. "И чаем меня пой". А я: "А дедушка Иван не
осердится?" - "Я
сказал: меня чаем пой!" А огня у меня нет. Я пузырек зажгу эдакой - масла
принесу от Спаса.
Он говорит: "Это с таким-то светом?" Говорю: "Да нету у меня". - "Ах, вот что...
Последний
день сегодня так живешь. Завтра у тебя будет свет. Василий Петрович будет тебе
каждую
неделю завозить литр керосину". А я говорю: "Да у меня и лампы-то нет"...
Василий Петрович
приехал и лампу привез, стекло запасное привез. И керосину. Ни у кого нет, а я
как богачка
живу. Нас Тятя так учил: "Нищим никому не отказывайте, всех пускайте. Кусок-то
многие
подадут, а вот ночевать не пустят"... И вот в жизни моей я ни одному нищему не
отказала. Какие
только у меня не были - и вшивые, и больные, по семнадцать человек у меня
ночевало... И на
лесозаготовку гонят - всё нашей деревней. Гонят их в такую даль, и никто наши
деревенские
их не пускают. "Вон, - говорят, - Шура там живет, она всех пускает"... Которые
послабее, на
печку полезайте, а этим я маленькую печку затоплю... Или лен, трясву везут нашей
деревней
сдавать. Заготовки. На коровах везут - война. И эти ночуют. А еще у меня рязанцы
ночевали.
Они на лесозаготовки приехали, семьями. И поселили их у нас в монастыре, в
Сохоти. Весь
почти монастырь рязанцы заняли. Они зимой приехали - сена нет, а коров своих
привезли. Они
все и ездили покупать сено-то. На санках, сами их везут - лошадей не было. По
шесть пудов
накладут и везут. Бывало, санок по семь, по восемь стоит у меня у дома-то. Ведь
в Михееве
никто ночевать не пустит. Все ко мне... А я: "Ночевайте. Хлеба у меня нет. А
похлебкой
накормлю вас". Сварю щей - у меня опенок много насушено, да и грибов. Кислица
есть. Котел
у меня полуведерный. Печка маленькая посреди полу стоит. Она чугунная,
расколотая. Так я
кирпичами обставила. Сварится похлебка. "Ой, милая, да как хорошо..." Ночуют и
поедут. А
потом они какие хорошие. На праздники они ко Спасу на Водогу все идут ведь
молиться -
больше уж церквей не осталось. Как обратно идут, заходят ко мне. Чего-нибудь да
несут. То
конфет, то хлеба несут буханку. А я к ним тоже ездила: половики продавать да
постели - я за
зиму-то натку. Приду к ним в Сохоть. "Сиди, - скажут, - устала с дороги". Сами
унесут.
Утром несут денежки. Как услышат "Тетя Шура приехала из Михеева". Бегут -
человек пять
прибегут. Они и очень верующие. Они мне говорили, что на месте-то, где собор наш
стоял, -
пение слышали. И много раз слышали... Все и мужики у них верующие. А у меня еще
сосед -
Григорий Иванович Калинин. Этот говорит "Ты пошто всех пускаешь? Ведь
захвораешь,
заразишься от них. Мы тебя лечить не будем. Так в дому тебя вместе с заразой и
сожжем". А я:
"Это уж как Бoгy будет угодно". А видишь ты, я не заболела-то, а он. Да и люто,
так что помер.
А без меня и похоронить его не могли. Не идут мужики гроб делать - он надосожал
всем. Он
был тайный агент. Про него говорили: "Там собака есть черная. Потихоньку лает, а
люто
кусает". А как помер, так родня не знает, что и делать, - нет гроба. Я говорю:
"Ну, уж не без
гроба хоронить. Погодите, я к Гусеву схожу в Зубариху". Пришла. Говорю: "Василий
Матвеич,
пожалуйста, сделайте гроб Григорию Ивановичу". - "Ну, к такой матери! Стоит он
гроба!" А я
говорю: "Жена заплатит. У ней деньги есть". - "Пятьдесят рублей заплатит, так
сделаю". -
"Да заплатит, только делай, пожалуйста. Уж я тебя прошу!" Ну ладно, он сделал
гроб. Теперь
могилу никто из мужиков копать не идет - сестра копала. А он ее бил люто - зубы
ей вышиб.
Вот она закопала могилу, да притоптывает: "Не придешь больше ко мне! Зубы не
вышибешь!"
Затаптывает да приговаривает. Я ей: "Мария, кончи разговаривать здесь. Ты чего
делаешь-то?"
- "Я дело говорю. Больше не придет - зубы не выбьет"... Я ведь пятнадцати годов
из дома в
монастырь ушла, а оттуда с родины ко мне нищие идут и всем я - "наша Шура": "Где
тут наша
Шура живет?" От Богослова нищая идет - "наша", из Коробова идут - все "наша". А
где я их
видела, когда? Одна приходит с парнишком, уж ему седьмой год. А сама-то большая,
красивая.
И вся в лохмотьях. Пришла ко мне: "Где наша-то Шура?" - "Какая - "наша""?" - "А
вот из
Янго-саря". Говорю: "Это я". - "Ой, так я ночевать к тебе пришла". - "Ночуй", -
говорю. "Я
с пареньком". - "Ночуй и с пареньком". Стали чай пить. Я подала свеклы к чаю -
сладости-то
не было. Она: "А конфет?" - "У меня, - говорю, - никогда конфет нету. Вот, -
говорю, -
щей похлебай. А хлеба нету". - "Ладно, - говорит, - завтра я обойду деревню-то.
Насобираю, так, может, наемся". Легли спать. Ночью, слышу, он титьку сосет. Я
ей: "Ты что -
обалдела?!" - "Нет, - говорит, - я его кормлю". Шляется, вот и кормит. Утром
пошла
собирать. А то еще от Богослова одна пришла. Тоже к "нашей Шуре" ночевать, утром
говорит
"Тетя Шура, не надо ли кому попрясть?" Ей лет тридцать было. Моя соседка ее
наняла да
кормила, а она ей и пасмы за целый день не напряла. Какая это пряха?! А она
пришла, я аккурат
захворала. "Ой, - говорю, - Наташка, у тебя поди вши?" - "Да, и много, тетя
Шура". - "Да
я вот захворала, я бы у тебя их всех выгнала". А утром я и встать не могу,
печку-то топить.
Заболела люто. Я говорю: "Свари щей. Вот капуста, вот чугунок", - все указала
ей. А она
только затопила печку - дым-то валит - тут и поставила. Варить-то. В дыму-то. И
грибы-то не
помыла, эдаких-то щей наварила.. Горькие. Ребятишки хлебать не стали. Я их потом
все пугала:
"Вот заболею, а нищая придет, вам щей наварит". А у нас в Михееве престольный
был праздник
Знаменье, двадцать шестого ноября по-старому. И пришла ко мне сестра Прасковья с
зятем с
нашим, с Лидушкиным мужем. "Ну, вот, - говорю, - гости пришли. А у меня для
праздника
ничего и нет. Пиво, правда, есть". Пиво я хорошее варила, у нас Тятя настоящий
пивовар был.
"Хлеб, - говорю, - мягкий. Грибы соленые". - "Ой, - говорят, - так и больно
хорошо". Я
им хлеба нарезала, котелок им пива поставила - пейте. Уж и чаем не буду поить -
нет у меня
никакой сладости. Ничего нету. "Ладно, - говорю, - подождите. Может, и придут
сегодня ко
мне. Жду, да не знаю..." А у меня шесть одеял выстегано. Лежат. И она мне тоже
принесла
одеяло стегать - Прасковья. "Ладно, - говорю им, - ложитесь спать". А я стала ей
одеяло
стегать - пока они гостят, надо выстегать. Только они у меня засыпать стали, у
калитки
стукаются. Еще у меня и муки нет. "Тетя Шура, бери муку! - соседка. - Из-за
твоей муки и
мне дедушка Иван смолол, кабы не тебе, он бы мне и молоть не стал". - "Ну, -
говорю, -
теперь пирогов напеку". Сходила к бабушке Татьяне через дорогу, принесла молока
кринку. Все.
Растворила пирогов. Опять стегаю. Стукаются опять, в двенадцатом часу. Володя
едет, сосед
тоже. Везет товар в Носове. Варя, жена его, бежит ко мне, стукается: "Тетя Шура,
на конфет.
Володя привез, велел тебе подать. Полкило конфет". - "Ну, - говорю, - праздник
есть. И чай
есть, и пироги есть". А зять Иван лежит, все поглядывает. Утром Алексеевна идет
- она хлебы
пекет на магазин - каравай хлеба несет. "У тебя, - говорит, - гости пришли,
заходили в
магазин". - "Да, - говорю, - пришли". - "Вот тебе, - говорит, - пол-литра
самогонки. Вот
тебе два стакана". Думает, у меня и посуды нет. "Да, - я говорю, - у меня
посуда-то есть". -
"Ну, принесла, так не принесу обратно. Гостей угости"... Я говорю: "Ну, Иван,
праздник на все
сто!" - "Чего, крестная?" - соскочил, "Самогонки, - говорю, - пол-литра
принесли!" -
"Ну, крестная, я гляжу - тебе хорошо жить!" - "Так заработай, и тебе принесут.
Ведь мне не
так несут. Вставай, - говорю, - Параня, картошку чисть - рыба свежая есть.
(Володя привез
мне и рыбы.) Пожарим картошки с рыбой, да рыбников напеку"... Идет Анна
Александровна,
соседка: "Шура, выручи. Дай мне хоть двух половиков. Приехал брат из Рыбинска, а
ни
постельки, ни одеяльца". А я: "Так вот и постель возьми. Из Рыбинска гость, что
уж половикито.
На вот и одеяло дам"... И эта несет поллитра самогонки. Я гляжу - ну и
богато, ну и
хорошо. Сели чай пить, а Иван: "Ну, крестная, тебе и живется!" - "А ты спроси, -
говорю, -
крестная ночи спит ли?" Мне сын Коля, покойник, все говорил, бывало: "Мама, ведь
это
удивительно, как ты сама с голоду не умерла, да и нас с Женькой не уморила. Ведь
мы и
полуоколеватины не едали..."
Январь, 1986 г.
Петрово
ГОЛОВАН ТОЛСТОГОЛОВЫЙ
Тятя наш после отца остался годовой. А сиротой круглой остался шестнадцати
лет. На
одном году у него было три покойника - брат, сестра и мать. Два года он жил
один. Опекуны у
него были - дедушка Илья, сосед тут, он по свойству, только дальняя родня. И еще
отец
протоиерей ходил к нему, навещал его. Две коровы у него были, лошадь. Работать
ему помогали,
опекун заботился обо всем. Очень строго его держал. Ведь раньше старших-то
слушались и Бога
боялись. У меня тятя Бога боялся. Он до восемнадцати лет и на беседы не хаживал.
У нас в
деревнях все беседы были - девки, парни сойдутся... Только все с работой. Девки
кружева
плетут, а ребята из кудели стельки стегали валенки подшивать. Вот и
разговаривают. Раньше
ведь не шлялись, как теперь. А Тятя на беседы не ходит, если пойдет, дедушка
Илья переметником
напорет его. Он его боялся. В восемь часов обязательно придет дедушка
проверить его...
Дожили они до осени. Дедушка говорит: "Пойдем в лес лыка драть". - "Какие лыка?"
-
"Какие укажу". Березы ему указывал - на этой будем драть. Большой пук надрали.
Пришли
домой. Дедушка говорит: "Очини, обрежь ровно". Тятя обрезал. "Заплетай, -
говорит, -
лапоть". - "А как заплетать?" - "Помучишься, так научишься. Возьми четыре лыка
да
поворачивай". Сначала у него вроде как кошелек получился. Потом сплел кое-как
лапоть.
Второй лучше получился. И сплел он четырнадцать штук, да все на одну ногу. А
потом научился
плести и на другую. А лапти раньше - двенадцать - пятнадцать копеек пара.
Дедушка Илья и
продал ему их. "Ну, - дедушка говорит, - научился лапти плести, теперь учись
совки и чаши
деревянные резать". И это Тятя научился. Он у нас все умел. Еще чаши плел из
еловых
корешков. И из бересты корзинки. А хлеб ему бабушка Марья свой носила - дедушки
Ильи
жена. И вот говорит она ему как-то: "Чего мы, Колька, тебе все хлеб носим. Давай
тут, дома
испекем". Завела ему квашенку, поставила на печь, завязала, да и ушла. До утра.
А он сел лапоть
плести. А квашенка-то заходила, да и на печке: пык, пык, пык. А он думает: ктото
на печку у
меня забрался. "Не пугай, - громко говорит, - не боюсь". А она все пыкает и
пыкает, да все
громче. Он скорее одевается, обувается да бежать. Да в дверях себе чего-то
прихлопнул.
"Отпусти, - кричит, - не буду! Отпусти!" Чуть в портки не наклал... Прибежал к
дедушке
Илье: "Кто-то забрался на печь да пугает меня!" А дедушка, у него поговорка
такая была -
ядри-голова: "Так я ему сейчас дам, ядри-голова. А если ты наврал, тебе будет
переметника". -
"Да пойдем, дедушка Илья, он меня там все пугает и пугает". Пришли. И бабушка
Марья
пришла. "Слышишь, все: пык, пык, пык". Бабушка Марья говорит: "Дурак ты, ведь
это
квашенка ходит". Был ему семнадцатый год. Парень живет один, двор большой,
большущий.
Неповадно парню одному. Исполнилось ему восемнадцать. Дедушка Илья говорит:
"Колька,
пойдем со мной в магазин". - "А что делать?" - говорит. "Пойдем, надо тебе
обнову
покупать". Пришли. Купил он ему на полупальто, на штаны и на рубаху. Покупает
материалу
хорошего и подкладки: "Пойдем теперь к портному". Портной меряет его, шьет
пальто, штаны.
А рубашку шить пошли к Агафье Ломоносой. И сказал дедушка: "Чтоб в воскресенье
все было
готово". А они уж с отцом протоиереем уговорились, что его женить надо. Сшили,
одели во все
и говорят: "Надо тебя, Колька, женить. Хватит. Живи самостоятельно, сам по
себе". А они уж
ему и невесту нашли. Грибанова свояченица. Хорошая девка. Они уж там и с
Грибановым
договорились. "Пойдем, - говорит дедушка Илья, - я тебе на беседе ее укажу".
Указал он ему
невесту, вот все и знакомство. На второй день пошли с невестой Богу молиться, а
через четыре
дня и венчаться поехали. Стали жить они очень хорошо. Была она на год его
старше, прожили
четыре года. Двое деток, две девочки. А в третьих родах она померла. И ребенок,
девочка,
померла, только что окрестить успели. И остался он с двумя - обе девочки - Мария
и Анна.
Овдовел он Постом Великим на первой неделе. И тут отец протоиерей ему сосватал
Маму. Она
сирота была. Девять годов ей было, как отец помер. Их у матери было три девочки
да брат.
Жили они в деревне Щетниково. И вот мать отдала ее к господам в одиннадцать лет.
Фамилия
барину была Медведев. От нас усадьба была девять километров. И жила она у них
семь годов.
Сначала нянчилась, потом кухаркой, а потом уж горничной. Вот отец протоиерей ее
Тяте и
сосватал. Ну, господа замуж ее выдали, одели как положено. Все приданое, плятье
шелковое
хорошее, и нижняя юбка шелковая. Платье шерстяное. Шуба лисья. Бурнус - это
драповое
летнее пальто, и оно все обделано кистями да бисером. Косынку вязаную и шаль.
Ну, все,
буквально все. И к ним еще и в гости они с Тятей после свадьбы ездили. А свадьба
у них была
после Пасхи - в Егорьев день. Я у них была сямяя старшая. А всего родилось
тринадцать
человек. В живых осталось только пятеро - четыре сестры да брат. А те все
маленькие умирали
- год, полтора. Хорошо у нас Тятя с Мамой жили. Только уж без дела не сидели, не
шлялись.
Работа круглый год. Я сама пошла десяти лет работать - боронить на молодой
лошади, жать,
косить. А Галина, сестра, та девяти лет пошла. С весны первое дело у нас -
пахать. Тятя у нас
пахарь был. У нас всегда из всего поля полоса выделялясь. Отец протоиерей,
бывало, придет:
"Ну, Колюшка, пахарь мой, когда будешь пахать?" - "А вот дня три-четыре, -
скажет Тятя, -
и пахать поедем". А у нас ручей разливался аккурат за двенадцать дней до пашни.
Так уж
повелось. А у нас полосы были большие, хорошие. В каждом поле. Три поля: озимое,
яровое,
паренина. Паренина - это пар будет. Паренину три раза пяхали. Первый раз
вспашут, заборонят
хорошо. Потом навоз возят и опять пашут - это заваливают. Навоз завялят и уж не
боронят.
Только вспашут, оно и стоит. До Ильина дня. "Ну, - бывало, Тятя скажет, -
давайте
помолимся, надо пахать начинать". Встанем все, помолимся. Тятя поехал пахать.
Тогда ведь все
с молитвой. Тогда ведь все с молитвой. А самое первое у нас начинают сеять овес.
Пахал до
обеда, с обеда поедем сеять. Опять все - благословись. На крестопоклонной неделе
у нас пекли
кресты, а в Благовещение дают в каждый дом из церкви хлеба благословенного - вот
хлебец
этот и крест растолкут и прибавят к семенам. Тогда все с молитвой, все
благословясь. До
Егорьева дня скотину пастись не пускали. А в Егорьев день для каждой деревни
водосвятный
молебен служат и воду с собой уносят - скотину кропить. И в Казанскую летом тоже
заказывали водосвятный молебен с крестным ходом. В этот день никто скотину не
отпускал, а
после молебна гонят ее мимо - а батюшка всех кропит водою. И лошадей всех тут
ведут.
Молебны были и об дожде, и об ведре, чтобы дождя не было. Как нету ведра,
скажут: "Надо
молебен". Соберутся тут три прихода. В церковь придут - народу ужас сколько. Все
молятся.
Диакон у нас хорошо больно молился - каждое словечко понимаешь, и все со
слезами. А то
как-то в самый Иванов день, в Рождество Предтечи пришли из церкви. А у нас в
Иванов день
гуляние в Сокольникове. И вот все пойдут с двух часов там на гуляние. Только
сели пить чай,
маленькое облачко идет, небольшое. Тятя говорит: "Ну и ладно. Гуляние нарушится,
не пойдут
мокнуть-то". Потом уже не облачко - туча, стала краснеть, краснеть. И вся как
огненная
сделалась. Все перепугались. Какое тут уж гуляние. Все скорей обратно в церковь,
молиться. И
пошла туча краем на лес, там и пропала... Тогда люди были верующие. Вот тетка
моя Татьяна
девица была. Так в девках и умерла. Она и не гуливала, на беседах не бывала. Их
четыре
подруги у нас было - они вчетвером дружились. Вот придут из церкви, уйдут на
поляну, там
сидят псалмы поют, каноны. А службу как знали? Вот в воскресенье в храм идти, а
они знают,
какое Евангелие читаться будет... Вообще тогда люди не эдакие были. У нас из
Путилова -
нашего же прихода - был монах отец Серафим. Иеромонах в Обнорском монастыре. И
было
ему там искушение - хочется на мать поглядеть. Никакого нет терпения. А она так
у нас в
Путилове и жила. Надо ему идти. А отец-то Никон, игумен, тоже вроде прозорливого
был, и
говорит ему: "Ну, уж раз эдакое нетерпение - пойди! С Богом!" Благословил его.
Он и пошел.
Всю дорогу пешком ведь шел. Долго шел - далеко. Пришел в Путилове. Кругом дома
обошел.
Поглядел в окно - мать сидит. Сам себе сказал: "Ну, душа окаянная, насмотрелась?
Теперь иди
на место". Так ей и не показался, обратно в монастырь пошел. А после матери
говорят:
"Серафим у тебя был?" - "Да где, - говорит, - я не видела". - "Приходил, -
говорят, -
многие видели, как шел". Как сейчас его вижу. Голосок тоненький: "Паки и паки
миром
Господу помолимся..." Да... А еще весной у нас корье драли с ивушек. И я сама по
десять пудов
надирала. Сорок копеек пуд было корье-то. Бывало, надерешь пучок и идешь вдоль
деревни,
чтобы в деревне-то видели, что я корье несу. Бывало, волокнешься: "Ой, Санька,
где ты такого
корья-то надрала? Да больно у тебя долгое корье-то". Это они нарочно. Бабы-то.
Высохнет оно,
Тятя свяжет, и поедем мы до Иванова дня в Вологду. И на деньги эти платье мне
купим и
башмаки. Аннушке на кофту и Маше на кофту. Это на корье-то. А нас маленьких
тогда
оставляли караулить лошадей. Иванко сидит, и я на своей. А они там покупают
ходят. И вот
Тятя круг черкасской колбасы принес. А я и не видала, что он принес. А он и
положи
...Закладка в соц.сетях
