Жанр: Драма
Триптих
...с взял. Все - поносники, лежат на
сене, а оно
уже как навоз. Которые и без кальсон лежат, да холодно, да мокрое-то все эдакое.
Утром я
приняла кухню, шесть ушатов котел висит на бревне. "Давайте, - говорю, - греть
его да
обиходим их, пока продуктов нам не привезли". Стали их обихаживать. Сначала всех
в одну
кучу. Харитина говорит: "Не будем, они запачканные". Я говорю: "Сегодня они
такие, а завтра,
может, ты такая будешь. Давайте, - говорю им, - в одну кучу, кто может -
переползайте".
Кто не может - тащим. Ихний навоз вытаскали, доски ихние кипятком все ошпарили.
Сарай
открыли, чтобы проветрило. Их вымыли всех, поносников. Сено чистое настлали и
положили
их. С них все выполоскали, конечное дело, развесили. День хороший выдался, много
высохло на
ихнее счастье. Знакомые тут мои лежали, из одного места, из Лесина - Куликов
Иван
Петрович, Кошкин Иван Иванович, Введенский Константин Васильевич - священника
сын,
учитель. "Ну, - говорю, - я кухарка ваша". - "Ой, - Кошкин посмотрел на меня, -
Шура,
это ты?" - "Я". - "Слава тебе Господи. Теперь мы оживем". Я получила крупу,
сварила им
каши густой. Всем разнесла по кружке каши. Потом плохо стало с Кошкиным к
вечеру.
"Поверни, - говорит, - меня". Я повернула. "Плохо, матушка..." Только с полчаса
еще
пожил... На другой день рису получила, отвар им наварила, стали поправляться
поносники. Но
семнадцать - двадцать человек помирает каждую ночь. Сначала хоронили -
сколачивали из
четырех досок гробишко. Какой-никакой. А потом стали хоронить без гробов. А отец
диакон тут
у нас тоже санитаром пристроился, вот мы с ним всех их отпевали. Тихонечко,
конечное дело...
Мы с ним друг дружке слово дали - я вперед помру, чтоб он меня отпел, а он -
чтоб я его
отпела. Но не который не умер. А покойницкой тут никакой не было. Были ворота
большие
подвешены так на метр от земли, на них клала Это чтобы крысы их не объедали. И
то они
объедали носы да уши - лица уж не узнать. Сколько там крыс этих было! Ночью
спим, только
лица закрываем, а они по нас так и прыгают. Утром встанешь, они к реке, к Кулою
бегут.
Метров сто - одна крыса. Или в каптерку идешь... Пока свет не зажжешь, ноги не
поднимай,
так по полу двигай, чтобы не наступить. Наступишь - заверещит она, и все на тебя
кинутся -
загрызут. Это меня начальник предупредил. А свет зажжешь, они разбегаются. Так и
работала я
больничной кухаркой. А кухни так и не было - на бревне котел висит, и на этом же
бревне
общей кухни котел. А тут собрали зэки собрание и стали кричать: "Пусть хоть раза
три нам
сварит больничная кухарка! Нам варят больно плохо!" Начальник разрешил. (Это уже
не
Хрусталев был, а Рыжиков.) Вызывает меня: "Вот завтра и послезавтра сваришь
общий котел".
- "На сколько человек?" - "На шестьсот". - "Какой котел?" - "Шесть ушатов". -
"Сколько продуктов?" - "Столько-то"... Я все подсчитала и на пять ведер жидкости
убавила.
Оно и погуще стало. Мясо, конечно, не проиграла в карты, все положила Картошки.
Луку
вяленого. Свеклы. Крупы. Можно сказать, что превосходная баланда И при раздаче я
была,
когда разливали. Всем понравилось это. Поварам только не понравилось. Три повара
там были.
Один повар ученый был, учился на повара. Неделю я им варила - продукты получала.
Потом
меня поставили следить. Получала продукты, валила их в котел и при раздаче
присутствовала. И
так я была у них с января до мая... А тут приезжает к нам парень на лошади,
говорит "Собирайся
в больницу, в Красный Бор". Собралась я, поехала. Главный врач мне говорит
"Принимай
прачечную. Больничную". Накормили хорошо, постельные принадлежности выдали -
одеяло
мягкое, теплое, две простыни, наволочку - стружкой набивали. И комнату мне сразу
дали
отдельную... Корпуса там хорошие были. А я при складе. Койка, тумбочка, стол.
Работаю я в
прачечной. Вызывают к главному врачу: "Принимай анатомию, инструменты". Приняла
я
инструменты. Потом говорят, горючее сильно тратится. Надо запирать да выдавать
по норме...
Опять я. И так целых шесть должностей у меня стало. И покойников мне поручили.
Днем два
могильщика ямы роют. Ну, там-то я не бывала, где они роют. А ночью из
покойницкой
вытаскиваем их. Накинут им перевку на ноги, хватают за руки да за веревку и
кладут поперек
саней - широкие такие дровни. Да еще и накрыть надо, там лагерем везти, чтобы не
видели,
чего везут Матрасом я их распоротым накрою, и повезут их. Там зароют, конечное
дело.
Каждую ночь... Да.. А я тут своих вытащила - Харитину Ивановну на раздачу пищи,
Мария
Григорьевна - портниха. Да были у нас еще два старичка бухгалтера - Иван Михалыч
и
другой тоже Иван Михалыч. В моей комнате соберемся, всенощную поем. Иван Михалыч
деревянный крест нам сделал, шестопсалмие я наизусть читала, канон споем. Хорошо
я там
жила. Только все Господа молила, чтобы мне не научиться курить да ругаться. И -
слава Богу
- не научилась. Только трудно мне с учетом было, я каждые три дня сама себе
ревизию
устраивала. Грамота-то у меня какая - полторы зимы. Белья у меня триста пар в
ходу, да
четыре отделения одеты. А врачи там были все евреи, и до чего же люди хорошие,
просто
превосходные. Севрук - два Севрука, отец с сыном, Шик, Березовский... Они
заключенных
жалели. Александр Антонович Севрук - хирург был хороший, он себе в штат набрал
58-ю
статью. "Я, - говорит, - штат себе набрал - во! Ни одной урки! Все тихие, не
будет мату в
моем отделении". А доктор Шик говорит: "У меня пускай и мат, я отважу. У меня -
не будут!"
Ругачка он был, а уж какой хороший. Простой. Вот прибежит ко мне: "Дура ты!
Лагерный
придурок!" А я ему: "А почто мне ум-то? Таскать-то его? Тяжесть-то такую?" -
"Тьпфу!" -
только плюнет и убежит. Горячий. И вот Александр Антонович Севрук мне говорит:
"Чего ты не
напишешь жалобы и заявления об освобождении? Все пишут, одна ты не пишешь". - "А
я и не
знаю, чего и писать". - "А ты напиши, как есть. Чем проше - тем лучше. А я тебе
хорошую
характеристику дам". И адрес он указал мне в Москву. Я и написала, он мне
характеристику дал
и адрес сам подписал. У нас все один заключенный писал для всех, по сорок рублей
за бумагу
брал, чтобы написать. А я сама написала, уж как сумела. Ладно-хорошо... Три
месяца шла
разборка, ходило, видно, взад и вперед. И пришло мне оттуда - освободить меня.
Утром я
встала, вызывают меня в контору. Я так и обалдела Зачем требуют? По складу у
меня все
хорошо, и так все в порядке. Зачем требуют? Я прихожу в контору, сидит
Калашников -
начальник. "Ну, Саня, пляши!" - "Сказывайте, чего я требуюсь, скорее!" - "Помоему,
надо
плясать тебе". Не сказывает еще, морит меня. Потом говорит: "Ты освободилась". А
я как не
бывала на ногах, со мной обморок сделался. Ну, помогли мне тут. Говорят "Иди,
сдавай дела.
Как у тебя там?" А у меня все хорошо - ни прибытку, ни убытку. Пошла получать
продукты на
дорогу да деньги. Два кило селедки дали, хлеба полторы буханки, сахару двести
грамм - на
дорогу все дали. И в котором часу меня взяли, так в этом часу и освободили.
Минута в минуту
- три года. И отправилась я в Вологду, к родне своей, у которых тогда
скрывалась. У них три
ночи ночевала, а потом кое-как добралась до Водоги, это Пошехонский район, где
мой первый
приход был. Там на квартире поселилась да одну зиму жила - не служила. Варежки,
носки на
войну вязала - сорок первый был год. Одеяла стегала, шила - машина швейная моя
уцелела,
только поломали ее без меня. У меня и зимой хлеб рос. За пару носок - буханка
хлеба, за
одеяло - фунтов тридцать ржи. Пришла на Казанскую, в октябре, а к Пасхе уж у
меня три пуда
муки было. Потом служить стала у Спаса на Водоге. Там и сейчас служба - она не
нарушалась,
та церковь. У Спаса мало платили, совсем там доходу не было. Вот отпевание -
принесут с
покойником каравашек с килограмм, подаст его староста батюшке и мне... Или на
дом пойдем
отпевать. Там для нас с батюшкой чистый испекут каравашек, а тем, кто поминать
придет, - уж
с мякиной, льняной, да еще с чем, с клеверной мякиной. Ужасное время было, прямо
ужасное. А
служил у Спаса отец Георгий Рженицын - хороший батюшка, очень хороший. Года три
я с ним
сначала прослужила, только ходить было далеко - семь километров. Устроилась я в
школу
техничкой. И квартиру мне дали там, в школе. А потом я купила свой дом в деревне
Михееве.
Небольшой домик, крыша плохая была. Я его на швейную машину выменяла - так
восемь
годов я прожила в своем дому. И каждый год на меня три гектара накладывали
обрабатывать,
как на лишенку. Голоса я не имела. Или льну дергать, или жать... А отец Георгий
пошел в гости
в Дмитриевское, у кого-то там был праздник. Ну, поговорили они, а там был
шпион... Наутро
всех пять их забрали. Уж чего они там говорили - не знаю... И тут пришел к нам
отец Асинкрит
- отца Георгия отец. Он недалеко во Владычине служил, пока церковь там не
сгорела.
Загорелась она от молнии в Великий Четверг. Аккурат отец Асинкрит двенадцать
Евангелий
читал. И пока он службу не кончил, из церкви не вышел. Отца Георгия увезли, а
отец Асинкрит
пришел через неделю. Почти девяносто годов ему было, служил он до девяносто трех
- это
самостоятельно... Уж и отец Георгий вернулся к нам из заключения. Года только
три он сидел,
сактировали его по болезни. Так-то бы они его еще подержали. Пришел он - совсем
плохой.
Тут мы давай его лечить. Молоко ему бабы носят. А он в среду и в пятницу - не
пьет. Бабы
скандалят: "Вам врачи велели молоко пить!" А он: "Врачи-то мне велели, а вот Бог
мне не
являлся, не приказывал в постные дни молочное есть. Так что отстаньте от меня".
Он насчет
этого строгий был... И вот стали оба они служить - отец с сыном. Уж потом-то
отец Асинкрит
только ему помогал, служил, когда хотел приобщиться. Очень петь любил "О Тебе
радуется,
Благодатная, всякая тварь...". Голосок уж стал тоненький, я под руки его водила.
Видеть он -
хорошо видел, без очков, а ходил плохо. Вот поведу его к дому. "Ну, - говорю, -
скок через
порог!" - "Сейчас вскочу, сейчас вскочу". Придет, разденем его, и он сейчас на
печку полезет.
"Ты самовар заводи, а я пока тут на печке". А чай любил с молоком. И отец
Георгий тут же жил,
в том же доме. Овдовел он рано, лет тридцати, - и все жил один. Две дочки у него
были, обе
замужем. Аккуратный он был, очень аккуратный. Мне он был одногодок. Вот прихожу
к нему.
"Что долго не была?" - "Как долго не была?" Я только две ночи дома ночевала. "А
у меня
новоселье". - "Что за новоселье?" - "А вот на стену посмотри. (Это он перевесил
портрет
патриарха.) Надо новоселье справить, иди в магазин". - "Чего покупать?" - "Купи
пол-литра
да селедки купи". - "А сколько?" - "Сколько купишь, там сама гляди. Да и вякалам
(это
певчим-то) скажи: приходите, вечером у отца Георгия новоселье". Ну, все придут -
часов до
одиннадцати посидим, попоем. В одиннадцать часов: "Ну, хватит, пора спать.
Отправляйтесь".
Он петь любил, регент был хороший... Ладно-хорошо... А в пятьдесят втором году
пришел к нам
из заключения Александр Павлович. Был он раньше священник обновленец. Служил за
Пошехоньем, и там сгорел у них сельсовет, тут его обвинили, посадили. А жена у
него и дочка
Анюта пропали - так и не знает куда. А отец Асинкрит был у нас очень
жалостливый, принял
Александра Павловича, так он с ним и стал жить, хоть и тесновато было.
Священником он уж
больше не хотел быть. Ему предлагали покаяться из обновленцев, но он не стал. А
устав хорошо
знал, псаломщик был превосходный, И ко мне часто приходил, все об дочке грустил,
об Анюте.
Но он, конечное дело, тронутый был уже. Спал только на полу, на мешке с соломой.
Раз вхожу к
ним, гляжу, газетой накрылся, а сам святцы читает и плачет... Ладно-хорошо... А
тут телеграмма
мне и отцу Асинкриту, вызывают меня в епархию. Это, уж, наверное, год пятьдесят
шестой был.
А как ехать? Мимо нас тогда лен возили в Карамышево, там завод, принимали. С
ними я и
доехала. A там на Кукобой шла пешком, тут деревнями недалеко. А было это в
декабре - перед
Варварой и перед Николой. А от Кукобоя уже на поезде... Приезжаю в епархию, отец
Николай
Понтийский, секретарь архиерейский, хороший. И тут нас, псаломщиков, у него
шесть человек.
Феодора, Люба, Параскева какая-то была, не знаю, откуда она, два мужчины - у
одного рука
плохая, а другой из сторожей. "Я, - говорит, - уж шесть годов служу сторожем,
так уж
маленько маракую". А Феодора всех нас насмешила. "Я, - говорит, - старостой
работаю и
псаломщиком. Две должности несу, да и ответственные"... Выходит к нам сам
епископ Исайя,
всех благословил, все тут подошли под благословение. Усадили нас и стали
спрашивать, кто что
знает. Все молчат, как воды в рот набрали. Сначала Феодору спросили. "Я, -
говорит, - две
ответственные должности несу - старостой и псаломщиком". - "Ну так спой чегонибудь".
-
"Пою, пою..." - "Ну, спой". Спела она "Достойно"... Ладно-хорошо. Любу спросили
- она
наша монашина - она говорит "Устав я хорошо знаю, а петь я не пою. Хотя по
крайности все
спою". (Конечно, гласов она не знала.) - "А "Хвалите имя Господне" умеешь петь?"
Она как
захрипит: "Хва-а-ли-те и-им-я Го-от-по-дне..." - "Ну, ладно, - говорят, -
хватит, хватит.
Можешь, можешь", - оставили ее. А дядьки ни который ничего не спели. А Параскева
эта чегото
пела. А последнюю меня спрашивали: "Шестой глас умеешь петь?" Я запела. Потом
восьмой
спросили - "Господь воззвах..." - "Третий глас?" Я опять: "Господь воз-звах..."
И так все
вразбивку, не подряд спрашивали. Потом прокимны спросили. Первого и пятого
гласа, потом
четвертого, и я все спела. Понтийский сказал, отец Николай: "Эта вообще может
псаломщиком
работать". Владыка всех нас вместе благословил эдак и ушел. Потом выходит,
выносит шаль
шерстяную, тонкую, завернута в бумаге. И подает мне. До сих пор у меня цела. А
Любе
благодарность, что устав знает. Тогда ведь псаломщиков вообще не было. А у нас
на Водоге
целых два оказалось - Александр Павлович и я. А тут мы узнали, что еще есть
место в
Дмитриевском, за Пошехоньем. Александр Павлович туда идти боялся. "Опять, -
говорит, -
они меня заберут". А до войны он служил там, в тех местах. Думала, думала я и
решила ему
место уступить. А тут слег у нас отец Асинкрит. Еще за неделю до болезни
говорит: "Я хочу
приобщиться. Буду служить". И служил обедню. Причастился, выходит ко мне: "Я
хочу, чтобы
ты сейчас спела "О тебе радуется, Благодатная..." И я с вами буду петь". - "О
тебе радуется..."
- поет голосок тоненький, а слезы так и капают. А через неделю он слег. Три
месяца не вставал,
как щепочка исхудал. А тут прихожу, он лежит, словно поет что-то. Я подхожу:
"Батюшка, что
это вы будто кого отпеваете?" - "Это я себя отпеваю. Пора уж меня отпевать". -
"Да полно,
батюшка, вы еще поживете". - "Нет, нет, надо уже меня отпевать". После этого
соборовали
его. А за неделю до смерти он вдруг вина попросил. А так-то в рот не брал, не
пил. Принесли
ему кагору хорошего. "Ну, - говорит, - сейчас пьянствовать буду". Глотка два
сделал и
говорит: "Уберите. А то приучишься, так беда". А помирал тихо, спокойно. Будто
уснул. И умер
он у нас на четвертый день Крещения, в январе - девяноста шести годов. Отпевали
его два
Георгия - сын да из Дмитриевского пришел отец Георгий Киселев. А народу на
похоронах
было - в церковь войти не могли, а церковь там большая. И всех поили, кормили, в
трех домах
готовили. Два мешка только белой муки ушло. Это сам отец Асинкрит нам сказал,
кто будет на
похоронах - всех поить и кормить. Отпели мы его, похоронили и сели поминать в
церковном
доме. И тут отец Киселев стал меня в Дмитриевское звать. Я ему ничего не
обещала, сказала
только, что побываю. Он говорит: "Хорошо. Только не задаливай". И мне так
грустно етало, что
с Водоги уходить надо, что место я уступаю. "Теперь все, - говорю, - отпела". И
тут
приснился мне сон. Приходит моя тетка покойная. Тяти сестра и монастырская наша
монахиня
- матушка Анатолия, письмоводительница. "Что ты расстраиваешься? - говорят - Ты
не
отпела еще. Еще попоешь, да и как. Пойдем, мы тебя поведем". И вот повели.
Завели сначала в
Дмитриевское в церковь. "Тут, - говорят, - тебе еще не конец". Потом привели в
слизневскую
церковь. "И тут - не конец...." Опять дальше повели и привели меня сюда, в
летнюю церковь,
поставили на клирос. "Вот, - говорят, - здесь тебе конец" Я ведь и не видала
тогда этих
церквей, потом только, как приходила - узнавала... Ладно-хорошо... И вот Великим
Постом
пошла я в Дмитриевское. Пришла прямо к отцу Георгию, ночевала у них. Матушка у
него очень
хорошая, двое детей - Сережа и Леня. Они с матушкой еще молодые были - по
тридцать три
года им. Церковь там большая, каменная, очень хорошая церковь. Летний алтарь -
Святых Жен
Мироносиц, а в зимней два придела - Великомученика Димитрия и Параскевы
Пятницы...
Смотрю, узнаю - но еще не здесь мой конец. Мне там понравилось. Певчие там
хорошие - из
Пошехонья некоторые приходили, пели две учительницы старые. Вот я и согласилась
у них
служить. Проводил меня на лошади сам отец Георгий Рженицын. А дом-то в Михееве я
еще
раньше продала, больно плох стал - потолок совсем опустился. Продала я его в
школу за
двести пятьдесят рублей и жила опять на квартире. И вот перебралась я в
Дмитриев-скос.
Служил там отец Георгий Киселев хорошо, только на него иногда что-то находило,
он как сам не
свой делался. Вот на обедне поем ему "Достойно". Он вдруг из Алтаря говорит:
"Еще раз
спойте, мне не понравилось". Мы еще споем. "Еще! - опять не понравилось". Я ему
после
службы говорю: "Батюшка, ведь нехорошо, это - обедня..." - "Не учи меня, я -
поп!" Или
вдруг за обедней в облачении выбежит из Алтаря да кочергой в печке шурует. Но
меня не
обижал, грех жаловаться. И прослужила я с ним год восемь месяцев. И тут он у нас
уехал, и
стала наша церковь без службы. И вот нам говорят, за Белым Селом приехал к сыну
какой-то
священник без места. Мы за ним лошадь отправили, за десять километров, у Егория
Плохого,
сын у него там жил. И вот привозят батюшку - да огромный, да страшный, да
мордастый -
рождество-то шире масленицы да красное. Да пьянехонек весь... Зовут Евдоким. Да
и привезлито
не к старосте, а ко мне в сторожку. Входит. "Ой, я отсель никуда не пойду, я
замерз".
Посадили его, я дала ему шубу. "Это меня не греет" - "У нас больше никакого
тепла нет, кроме
этого". - "Нет, так найди. Магазин-то здесь есть?" Купили ему. Он тут - хоп-хопхоп
- всю
поллитровку выжрал, прости Господи. Улегся на моей кровати. Пошла я к старосте:
"Куда
хотите девайте". - "Погоди, Николаевна, он протрезвится". А дом-то священников
порожний
стоит, никто в нем не живет. Утром встал. Собрали собрание. А как подрясник у
него, не знаю,
на что и похож. А у меня в сторожке висела картина "Страшный суд" - мертвых
воскрешение,
муки грешников. Он глядит на картину. "Это, - говорит, - надо ликвидировать. Тут
все
наврано". А я и говорю: "Если наврано, так нам и вас не надо. Мы боимся и
трепещем этого". -
"А ты что больно дерзко?" - "Потому что вы дерзко. Мы трепещем страшного Дне
Суднаго".
- "Никакого, - говорит, - такого дня не будет". - "Раз не будет, - говорю, -
пошто нам и
тебя?" - "Я, - говорит, - думал, ты хорошая, а ты, оказывается, никудышняя". Ну,
выстирали
ему тут подрясник, да еще и выкрасили. В епархию к Владыке ехать. Денег ему
дали, отправили
его в епархию. Говорит: "На Ильин день приеду обязательно". Ильин день подошел -
нет.
Неделя прошла, другая - нет. Тут послали меня в епархию. "Ну, - Понтийский
говорит, -
зачем пришла, курносая?" - "Как, - говорю, - зачем? У нас батюшка пропал". -
"Как, -
говорит, - пропал?" - "Скоро месяц, все нет". - "Куда же он девался? - уж он все
знает. -
Эдакой большой не мог провалиться. Ну, рассказывай, чего там у вас было?"
Рассказала. Он
достает мне вот такую хартию, митрополит Питирим из Минска про него прислал.
Чего там
только не написано!.. "Так какой же, - говорю, - он батюшка?" А отец Николай
смеется: "Ну
и счастливая ты на батюшек. То Киселев, да теперь этот. Ничего, - говорит, - все
перемелется,
мука будет". А он, Евдоким, из шести церквей ушел, самовольно, ни одну не сдал.
И все вот такто
пил. Так и пропал он, ничего о нем больше не слыхать. Да... Церковь у нас в
Дмитриевском не
служит, и опять я без места А тут мне пришло письмо из Слизнева от отца Платона.
Одна наша
певчая, Александра Васильевна, она десять лет тоже в тюрьме сидела, священника
была жена, -
она и к нам, и к ним в Слизнево ходила молиться. Вот она отцу Платону и сказала,
что я без
места И пошли мы с ней в Слизнево на Преображенье. Там тоже церковь хорошая,
была я в ней,
гляжу, во сне-то. Но только это еще тоже - не мой конец. Поступила я к ним.
Квартиру мне в
сторожке дали. Отец Платон служил хорошо. Он раньше псаломщиком восемь годов
был, а
женился на протоиереевой дочке - отца Романа - Зинаиде Романовне. Они из Минска
приехали. Матушка у него была очень хорошая, а уж теща Софья Михайловна - просто
превосходный человек. Первое-то время мы с ним хорошо служили. По грибы да ягоды
ходили.
А там белые только в двух местах растут. И он эти места знал. И вот я утром
пораньше встану,
побегу, оберу их. И лесом иду домой, а он уж после меня туда же дорогой идет. Он
лесом не
знал. А я-то лесовая бабушка Приду домой, чищу их. Он прибежит: "Опять все
обрала?" Вот
соберемся вместе по ягоды. Он нарядится в голубую трикотажную рубашку под
поясок. А я уж
- как баба-яга... Поглядит на меня: "Не пойду с тобой!" А я: "Так и я с тобой не
пойду. Ты куда
это вырядился?" Слава Тебе Господи, иду одна. Нет, догоняет. "Я так без ягод
останусь!" А
потом мы стали с матушкой Зинаидой ходить. Так два года мы с ним хорошо жили. А
через два
года он стал почему-то плохо ко мне относиться. Как чего не сделаю, все -
неладно. Минею на
клиросе придет исчеркает. Нехорошо у нас стало. Тут он и народу объявил, что
псаломщик ему
не подчиняется. Хотел он тут в Шестихино переехать, да его там не приняли. Даже
квартиру не
отперли, не показали. И в церковь не пустили. Ну, как говорится, не наше дело
попов судить, на
то черти есть - они рассудят. А мне тогда и говорят, что тут место есть, батюшка
отец Иван
просит прийти... Ну, отправилась я пешком на второй день Благовещения. Зашла к
батюшке, он
самовар разогревал. Только и спросил: "Гласы знаешь?" - "Знаю". - "Ну, запой". -
"Который?" - "Да хоть какой-нибудь". Я ему запела. Вот и все. Повел меня на
квартиру к
Дуне, покойнице, сторожу церковному. Прихожу в церковь. Как глянула - потолок
голубой, в
окне поле видно - вот он, тут мой конец. Последнее мое место. Точно, как во
сне... Потом я у
старосты жила, у Александры Родионовны, тоже покойница И потрудилась я тут -
церковь
сторожила, печки топила, просфоры пекла, ремонты мы с Родионовной делали. Так у
храма все
и живу. Мне и в детстве все хотелось у церквы жить. Бывало, говорю: "Тятя, с
Николы в церкви
сторожа поряжать будут. Порядись. Вот Александр-то Широгоров там живет". -
"Дура, -
скажет, - у него одна корова, а у нас четыре коровы. Да куда мы с таким-то
хозяйством?" -
"Все, - говорю, - продадим. Больно мне у церквы жить хочется". А "Соломой" это
меня
ребятишки прозвали. Не могут сказать "псаломщица", не понимают, что такое. Вот и
вышло у
них - "баба-солома". А только подумать, сколько я мытарств прошла - и тюрьму, и
все, не
знаю, как и прошла. Помаленьку-то и прошла... Я ведь и в лагере на них не
обижалась, что вины
у меня нет. Вины нет, так грехи есть - за них страдаешь. А в тюрьме я все
придурком была, и
мной не распоряжались. Хотя работы у меня было много. А по мне хоть и сейчас
пусть опять
заберут, я не боюсь. Только вот жить-то мне осталось полтора понедельника. На
похороны у
меня есть деньги. В церковь на помин - сто шестьдесят рублей. Сто рублей -
батюшке, какой
меня отпевать будет. Гроб мне надо некрашеный. Музыки мне - упаси Бог! - ихней
не надо...
Пьяницы эти марш играют, а бесы пляшут, радуются. Тпфу! И ограды мне на могилу
не надо,
надо только крест деревянный. Лишь бы отпели, а там хоть в болото пусть
кладут... Я никому не
завидую. Мне еще отец Асинкрит, Царствие ему небесное, говорил: "Бог тебе
богатство дал.
Господь тебе знание дал, разумение и голос. И должна ты благодарить Господа". Я
и вправду
богаче всех. Кусок хлеба у меня до смерти, и одежды - не сносить. Еще после моей
смерти
жечь придется. А что старые платья, наплевать. Все проехало уж теперь. Не Абрам
и смотрит, не
Макар любуется, не Захар интересуется. Мне теперь какие женихи? Надо ждать
жениха
Лопатина, Могилевской губернии из села Гробовщиков. Этот - всех берет. Так что
богатства у
меня - через борта. Плохо только, покаяния настоящего нет. Как бы надо идти к
покаянию, не
так, как мы, грешные, каемся. Такого покаяния нет. А службу я без ума люблю.
Горинское,
октябрь - декабрь 1980 г.
НАША ШУРА
В сорок первом году, в октябре шла я из заключения на Вологду, в Пошехонский
район.
Женька у меня еще грудной был, а Колю своего я три года не видела - с самого
ареста.
Прихожу в Кузьминское, и вот идет мой Коля мне навстречу по деревне - шубейка
маленькая,
обтрепанная, идет и поет во всю головушку:
Милая моя, на кого похожа, - ух!
У тя куричьи глаза, петушечья рожа, - ух!
Хорошо тебе, товарищ, тебя матка родила, - ух!
А меня - чужая тетка, матка в лагере сгнила, - ух!
Ему кричат: "Коля! Мать идет!" А он: "Какая мать? Мама-то, я знаю, какая
была. Мама
была в белом платье и бегала люто. Как вон теленок. Никому ее было не догнать.
Как за хвост
теленка схватит, так он и падает". (Это еще до ареста было. Теленок у нас все
сосал корову. А я
его догнала, как за хвост дерну, он и повалится. Вот это ему и далось, это он и
запомнил. Все
говорил: "Мама бегала люто"). А как меня арестовали, он у меня посреди полу
остался.
Трехгодовалый. И целый год не знала, где он и есть. Я из заключения все писала,
да мне никто
не ответил. А мне тут посоветовали: "Напиши в районную милицию". Через две
недели мне и
пришло: его батька взял. Уж он вторично тогда женился, так и жил в Телепшине.. Я
ведь сама-то
как замуж вышла. Меня там все в сельсовет таскали и говорят "Выходи з
...Закладка в соц.сетях
