Жанр: Драма
Триптих
...л ее в
корзину-то. А внизу крендели еще лежат. А я как заглянула в корзину, так и
обомлела - я ведь
ее никогда и не видела. "Ой, - говорю, - пыга-носопыга, деревенская мотыга, что
наделал-то...
чего-то мертвенное от лошади принес". Это я на соседа, на Иванку подумала. "Ой,
- думаю, -
Тятя придет, заругается, скажет, прозевала". Я скорее палочкой ее подцепила и -
шарах в
крапиву. "Не скажу, - думаю, - ничего. И крендели есть не буду - опоганены".
Тятя
приходит, все уложил: "Ну, поедемте". Поехали. Езды от Вологды до нас сорок пять
километров,
верст. Ездили в один день - лошади хорошие были. Обратно на порожне.
Приехали, стали
все в дом носить. Тятя говорит: "Мать, я купил черкасской колбасы". - "Да где?"
- "Да в
корзине". - "Да нету, батька". - "Да куды же девалась?" А я молчу, я ведь и не
знаю, что за
колбаса. Искали - нету. Сели за стол чай пить. Галинка кричит "Разделить
крендели, а то все
расхватают". - "Больше твоего никто не схватит, сиди!" - "А мне, - говорю, - так
и не надо
крендели". - "А почему не надо?" - "Не надо, да и все. Не буду я есть крендели".
Тятя
говорит: "Что это с тобой?" Я и заревела: "Пыга-носопыга, деревенская мотыга
крендели
опоганил". - "Как же он опоганил? Чем?" - "Да он чего-то мертвенное от лошади
положил.
На крендели. Я не буду есть". - "Какое мертвенное? Да где это?" - "Да я в
крапиву там, в
Вологде, бросила". Тятя говорит: "Так вот где наша-то колбаса". И жалко-то, и
смеются-то. Вот
тебе и колбаса-то... Отпахали, посеялись, и начинается у нас сенокос. Тут утром
рано будили, в
два часа. Тятя встает, косы бьет: "Вставайте косить!" Встанем, неохота... Я к
лавке встану на
коленках, пока косы бьет, я еще дремлю маленько. Идем косить. Мама дома остается
одна,
обряжается, стряпает. Обрядится, и она идет, а я уже домой к ребятишкам пойду...
В восемь
часов идут завтракать. Поехали опять косить, сено сушить. У нас хорошо сено
сушили -
разобьют, повернут раз. Потом в копны, с обеда возить в овин. В овине на другой
день
растрясают. Опять ворочают. Овин у нас большой был. А тут уж и ягоды пойдут -
земляника,
голубица Ягоды у нас рядом - километр. Тятя скажет: "Голован, бегите-ка наберите
голубицы". Нас вдвоем и отпустят с Галиной на болото. Наберем больше ведра -
пироги печь с
голубицей. Петров пост. У нас ягод-то много было. Черника, малина, морошка,
брусника.
Малину-то у нас сушили, а бруснику парили. Наложат целый ушат и запарят его,
крышкой
накроют. А самую последнюю бруснику - мы уже перед Покровом ходили - Мама
горячим
суслом заливала. Эту бруснику с мучниками есть, а ту - с блинами. Я по эти ягоды
не больно
ходила. Я ходила по полянику. Я поляники немного наберу - фунта четыре. И иду к
отцу
протоиерею. Несу. Матушка скажет: "Санюшка пришла. Батюшка, отец протоиерей,
погляди-ка,
чего она принесла!" И он безо всяких подает мне полтинник. Вот я больше всех
сестер и
заработала. Поляника коричневая, вот такая крупная. А запах! От одной ягоды по
всему дому. И
никто не знал места, где она растет. Это Тятя меня свел, показал место. Я все
одна ходила,
никому не показывала. А сестры все узнать хотели. Скажут: "Санька, утром пойдешь
по ягоды?"
А я: "Да не знаю, у меня что-то голова болит". А утром они еще спят, еще темно,
а я убегу в
лес... Кончится сенокос, уже и рожь поспевает. Надо жать. Жали серпами. Свяжем,
поставим
суслонами. В суслоне - двадцать два снопа. Ой, жать я любила. В десять лет
начала. "Много
ли, Николай Ипполитыч, нажали?" - спрашивает бабушка Синклития. "Много, слава
Тебе
Господи, - Тятя скажет, - пятнадцать суслонов. Да Санька суслон". А мой суслон
особенный.
У меня снопы-то вон какие длинные... Да руку обрезала. Десять-то лет... Пойду по
деревне жатьто,
чтобы все видели, что я жать пошла. В одной рубашке, жали ведь без
сарафанов. Воротушка
ситцевая, розовая, вот по это место серпинка пришита. Серп в руке - чтобы все
видели. Бабыто:
"Бог помощь! Ой, ты жать пошла?" - "Да, жать". - "Ой, жать пошла Санька". А
потом-то
я по десять суслонов жала. А на Ильин день в нашей деревне праздник. Называется
богомолье. У
нас в деревне накануне Ильина дня мужики на сход приходят, собирают денежки.
Соберут,
пойдут за вечерню. Заказывают-то все, чтобы завтра крестный ход, молебен. И вот
утром, после
обедни, - крестный ход по всем нашим полям. Потом водосвятный молебен. Вот где
нынче
будет озимое поле, на этом поле водосвятие приготовят. А потом, было, по очереди
угощали
священство. А после Ильина дня пора озимое пахать да сеять. Это - на паренине.
Тут третий
раз ее и пашут и сеют. Между первым Спасом и Преображением. Тут самое время.
Горсть
возьмут, три шага шагают, потом опять горсть. А после Преображенья - горсть
возьмут и
только два шага шагают. А уж после Успенья кто сеет, то, говорят, нарастут
только Флоры да
Лавры... Тут уж как шаг, так горсть, как шаг, так горсть. Не каждое зерно
всходит. Как озимое
посеем, а я бороню, я девяти лет боронить поехала на молодой лошади. Тятя
скажет: "Голован у
нас косить не будет больше. Она будет в лес ходить". Я уж в лес хожу. Утром они
еще не
завтракали, уж я принесу грибов на жаренину. Маслянок. У нас маслянок много
было. Я знала
места. Еще мне девять годов, уж я все места знала. Грибовые и ягодные. Меня Тятя
везде
выводил. Я уж ношу грибы. Рыжики. На Успенье уж у нас насолено два ведра одних
рыжиков. А
осенью у нас по грибы на лошади ездили. Километров пять едем на лошади. Поставят
на телегу
два плетня, кадку. Там наберем все целое. Это солить, много солили. А сушить -
за этим не
ездили, эти дома наносим. У нас недалеко грибы, не ленись только... Много и
сушили. Грибы все
едим, ведь вон сколько постных дней в году. В Иванов день - на Рождество
Предтечи - еще у
нас грибы соленые старые. Раньше ведь не воровали, картошка-то у всей деревни
хранилась в
поле. У кого там яма, у кого - две. Песчаная горушка называлась, песок один. Яма
досками
обставлена, чтобы не осыпалась. А другая у нас яма чистая - хорошо обделанная.
Как
последнюю картошку оттуда выгребут, туда кадку и свезут соленых грибов. В эту
яму. Вот и
ходим. Как суббота, так и пойдем с ведром туда. Это весной и летом. А зимой дома
стоят
грибы... По грибы идем, Тятя скажет. "Старайтесь, ведь это даровое мясо -
лесное. И век с ним
будете жить. Может ведь, мяса-то не будет". А Галина: "Вон все мясо едят, а у
нас не будет..." А
дожились, так не только что мяса, а ничего не стало. Голодовка какая была
сколько раз... И вот
пойдем по первые-то грибы. Тятя скажет: "Не жалейте! Как кто придет, давайте
первых-то
грибов, потчуйте. Будете больше брать, так жалеть не будете". И еще. Тятя
скажет: "Запасайте.
Чтобы зимой не бегать по деревне с чашками - положи грибков", - терпеть он не
мог этих
чашечников. Озимое посеем, а в овин все возят яровое - овес, ячмень, да и рожь
еще - у нас
по триста суслонов. Ночью сушат, а днем молотят. Выстелим снопы во все гумно,
так и
проходим все в четыре молотила. Потом перевернем снопы, опять молотим. Надо
чтобы ударять
врозь - такая гармония получалась... Послушаешь по деревне - там молотят, здесь
- очень
красиво, прямо как музыка. Я с тринадцати годов молотила. А вечером-то
поглядишь, все овины
топятся. У кого печка там, у кого яма. А к Тяте под овин вечером сидеть мужиков
пять
подойдут. Ближние соседи. Сидят, разговаривают. Тут картошку свежую варят - нет
вкусней
картошки, как из-под овина. А свежие грибы мало еще у кого есть... Подойдет,
бывало, тетка
Аполлинария: "Николай Ипполитыч, у вас поди грибы есть?" - "Да вон Санька чегото
таскает.
Не знаю, спроси там у матери. Я ведь в чашках не распоряжаюсь". Я бегу к Маме:
"Тетка
Аполлинария спрашивает у Тяти, нет ли грибков?" - "Ладно, - Мама скажет, - сами
наносят..." А уж чашку ей накладывает. Всем хватало. И сами ели. Ведь трапеза
была
ангельская, истинно ангельская. Бывало, несем на стол скатерку, ложки все в ней.
Помолились.
Тятя скажет "Ну, садитесь". И локтя на стол никто не поставит. Тятя не даст -
столкнет: "Ты
что? Где сидишь? Стол - что Престол!" Утром встаем: "А ну-ка, вымой харю-то!
Перекрестись! Богу помолись, а уж потом есть проси". Он еще пешком под стол
ходит, а уж
Богу молится. И все благословенное, все с молитвой. Ели ведь все свое. Постный
день. Мама
сварит глей с грибами. Чугун изрядный, больше полведра. Картошки нажарит на
льняном масле
- свое было. Блинов напекет. Утром к завтраку. Пекет в две сковороды. Сделает
икру грибовую
из сухих, а то и из соленых грибов. На обед капусты с квасом накрошит, картошки.
Там репы
пареной покрошат. Это холодное. Потом щи с грибами. А еще - горох, то какойнибудь
суп.
Гороховый кисель. Подадут на тарелках. А в скоромный день так мясо. Тоже
холодное с квасом.
Мяса накрошат, картошки, все с квасом. Квас у нас все время хороший был.
Дробины-то много
было. Это что остается из-под сусла, когда пиво варят. Мама соберет ее, испечет
караваем. А
потом из нее квас делают, каждую неделю. Квасник у нас больше двух ведер был.
Хлебы Мама
пекла через день. День пироги, день хлебы. Семья большая была. Печет три-четыре
каравая. На
поду. У нас вся семья любили подовый хлеб, в плошках не любили. А пироги - как
молочный
день, так молочные. С картошкой, нажмут сметаной сверху. А в постный день печет
с грибами
солеными - губники зовут. А то мучники. Это ячменную муку обдирают на мельнице.
Она
белая, как пшеничная. Творят их на дрожжах. Постом, так на воде, а то и на
молоке пекут. Печка
топится, я тут ржаные сочни сучат. Тонкие пресные лепешки из ржаной муки. С
тарелку.
Разложат их по противням. Эти сочни... И вот это ячневое тесто сверху
раскладывают. Крайчики
загибают. Вот и пекут. Молочный день, так сметаной намажут люто, чтоб уж они
зажарились,
были румяные. Вот и едим... Были торканцы. Это как снегу свежего, чистого
навалит. Так бегут,
накладут целую крынку, насеют муки гороховой, насыпят и торкают - воду тут не
льют, только
снег да мука. Посолят и опять торкают. И до того доторкают, что уж уходить будет
оно, как с
дрожжами. Вот тогда и пекут их во всю сковороду. На масле. Хорошие, мягкие,
вкусные... А
блины Мама пекла каждый день. Надоедят. Мы с Галиной на полатях лежим: "Санька,
погляди,
там чего у печи чудится?" - "Да блины опять пекут". - "Тише! А то сейчас позовут
блины-то
есть. Молчи!" - "Эй, - Мама кричит, - марш блины есть, пока теплые. Слезайте!" -
"Я
говорила, что молчи!" Слезем. Возьму я блин, подсолю. Да маслом льняным помажу.
У нас ленто
сеяли только что на масло. На все посты. У нас лен снопами считали, не
грудами. Мама
скажет: "Пятьсот снопов нынче льну". - "Ой, как и много, Пелягея Автономовна". -
"Да вот
надо столешников выткать. (У нас ведь не обедают без скатерки, за грех
считалось.) Да надо и
ручников выткать". Лен у нас вытеребят, на гумне постилают его, как он высох,
идут двое и
кичигами - это как валек, только долгий - колотят его. Повернут, опять колотят,
вытрясают.
Потом провеют семя. И перед постом на маслобойню надо ехать. Повезут с полмешка,
да и
будет масла с полведра, да и более. Масло такое, что и сливочного не надо. И это
перед каждым
постом. Постом-то молочное не ели. Грибы, огурцы, капуста, квас, брусника... А
то Тятя скажет
"Надоело это все. Голован, бегите-ка в лавку к Мише Антонову, возьмите гольца
соленого. Да
не резал бы, целого бы вам вешал". (У нас в деревне двое торговали - Михаиле
Антонов и
Димитрий Гребнев.) Принесем гольца. Вымоют его теплой водой. Сейчас самовар.
Нарежут его
кусками, а он толстущий. Ошпарят. Закроют. Вот садимся. Тятя скажет: "Вот вроде
бы маленько
и отошло". Бывало говорил: "Это разве у нас пост? Только так - перемена пищи".
Мясо у нас
свое круглый год. Еще и не приедали. На Ильин день уже колют свежего. У нас все
по четыре да
по три коровы Тятя держал. Если три коровы, то подтелок пущен. Телушка. Одна
корова для
себя, Тятя скажет: "От пестрой коровы молоко не носите"... А так молоко носили
на сыроварню,
45 копеек пуд. Сыроварня была тут же в деревне. Куры свои были, яйца. Свиней
Тятя не держал.
У нас вся семья свинину не ели. А овец держал. Три матки всякий год были. И два
раза в год они
ягнились. Баран свой. А лошадь у нас была первая из прихода. Ваганко звали. Как
у нас его
отобрали, я думала, я по нему с ума сойду. Двор у нас был большой - два хлева на
этой
стороне, а по эту сторону подвал, подполье. А на середке ясли стояли. У нас
навоз увозить, так
не надо телегу закидывать, кругом яслей можно объехать. Двор большой, новый. А к
зиме
скотину надо прибирать. Ведь не будешь ее кормить столько. Трех теленков да
ягнят заколют.
Семья большая. А то, бывает, и такое дело. Тятя скажет: "Надо корову эту сменить
нынче". А
уж есть телушка полуторница. Вот и корову заколют. Мясо солят. Вот какую кадку
насолят.
Холодильников раньше не было. Берется кусок мяса, солью обшаркивается. Я видела,
как Мама
солит мясо. Солью каждый кусок обшаркивает и кладет в кадку. А постом великим
его вялили,
что осталось. Положат на противни и в печку. Соленое-то. А летом варят его,
вяленое. Мясо ели,
как репу пареную. А с Рождества Богородицы ребятишки в школу шли. Я семи годов
пошла...
Тогда с девяти годов ходили, а тут отец протоиерей пришел ко мне: идти и все!
Мама говорит:
"Да семь годов ей". А он: "И хорошо, что семь годов. Пускай идет учиться". Школа
у нас была
приходская, при церкви. Сначала буквы нам показывали, потом учили читать да
считать. Потом
закон Божий стали учить, два урока были в неделю закон Божий. Славянский язык,
русский
язык. Я закон Божий хорошо отвечала, я и читать, и считать... Вот только
писать... Учительница
Зинаида Владимировна все говорила, у меня не чистописание, а грязномарание. А
псаломщик
Димитрий Васильевич учил нас петь. Ходила я в школу только полторы зимы. До
Рождества
вторая зима у меня была. Больше меня Мама не отпустила. Отец протоиерей больно
жалел меня:
"С таким понятием будем на учительницу Саньку учить". А Мама: "Не в солдаты
идти! Нечего
тут. Садись кружева плести". И с маленькими водиться надо было. У Мамы как два
года, так и
ребенок. Тогда ведь не канителились, декретов никаких не было. Помню, возили
навоз. Мама
приехала с поля на пустой телеге, да и говорит: "Батька, я уж больше сейчас не
поеду. Мне, -
говорит, - и некогда". - "Ладно, - говорит, - я и сам свезу". А она: "Девчонки,
пейте чай-то
в коридоре.Там, - говорит, - пейте. Нежарко и мух нет". Ладно. Мы собираем там
стол. А она
взяла чашку чайную, да и побежала. "Мама, ты куда?" - "К бабушке Олимпиаде. Надо
мне
дрожжей". - "Так вот у нас-то..." - "Так у нас худые". Сбегала туда, идет опять,
чашку под
полой несет. Смотрим, и бабушка Олимпиада бежит. Идут в избу. А мы в коридоре уж
чай пьем.
Знаем, сейчас Тятя приедет - последнюю телегу навоза повез. А Мама с бабушкой
Олимпиадой уж залезли в печку. Нагрела ее в печи, вылезают оттуда. Вдруг слышим,
в избе
ребенок заревел. Все... Вот как раньше рожали, а не эдак. До конца работали. А
то, помню, сено
косили. Мама говорит мне и Галине: "Девчонки, я завтрак понесла" Туда носили -
на покос.
"Я, - говорит, - скоро вернусь. Я сегодня не буду косить. А вы тут растрясите
сено. Которое
уж привезли". - "Ладно, - говорим, - растрясем". Растрясли мы с Галиной. А Мама
все не
идет еще. Потом и катят оба с Тятей. И ребенка тащат. "Вот, нашли паренька". -
"Оттого и
проканителились". - "Под сосной лежал". - "Взяли, нам понравился". А мы и верим.
Иванушко... Так уж мы его и звали - "Иванушко подсосновый". Осенью у нас хлеб
сбирает
староста магазейный. Был выбран он. "Давайте, собирайте хлеб на магазею". Там
сколько кого
обложат. Вот и везут в магазею хлеб. В поле стоит большой амбар. Большой,
большой амбар. В
эту магазею и свозят хлеб. Весной там не хватает у многих хлеба. Вот и будут
делить из магазеи,
у кого не хватает. Им и делят. И на семена, да и есть нечего. У нас в деревне,
так у многих не
хватало. Она в поле, магазея, там место высокое, вокруг нее лавки сделаны. Вот
летом тут
гуляния. Тут повадно, тут все и играли. Место высокое, хорошее. Из Корытова
придут, и из
Алексеева явятся. "К магазее пойдемте гулять". А по ночам не гуляли, нет. Как
коровы домой,
все по домам - марш. К Покрову у нас все сделают, все обмолотят, все уберут.
Бабы тут
кружева плести начинают, а мужики в лес дрова заготовлять. Тут и праздник наш
престольный
- Параскавея, двадцать восьмого октября... Мама скажет: "Надо постели вымыть".
Вытрясем
постели, старую солому. Вымоем. Они тканые были... Опять набиваем свежей овсяной
соломой,
она помягче. И спим Говорили: перина с первого овина, каждая путина не меньше
аршина.
Спали-то все на полу, ну, а кто на полатях, я все на печке. Утром встали, Тятя
скажет: "Убирайте
постели". Несем их на волю. А вечером обратно несем, да такие-то холодные... И
ничего, не
простужались. А на Параскеву, на праздник, у нас человек сорок гостей. У нас
родни-то много.
Из Дубников приедут, из Коренева. Гостят до четвертого дня. Мама спросит
"Батька, много ли
ныне будем ставить пива?" - "Пять горшков", - скажет. А горшки - по два ведра
горшок. У
горшка у этого повыше дна дырка провернута, ее тут затыкают деревянным
гвоздиком...
Заваривают вот так - шесть фунтов муки ржаной, шесть фунтов солода на один
горшок. И чашу
полотицы - шелуха с овса - на каждый горшок. И заваривают кипятком в кадке, в
горшок
льют ковшиком, а в горшок кладут крестовины деревянные, а на нее камешок... и
жгут соломы,
туда, к гвоздику, чтобы не забило течь... Потом печку топят жарко и ставят туда
горшки. Часика
через два поглядят - кипят ли они? Если повыкипело, доливают кипятком... Вот и
стоят в печи
до вечера А вечером стол большой, на стол тащат желоб - широкая доска и желобок.
И эти
горшки ставят на доску - горшок за горшком. А под один конец подкладывают и
начинают
вынимать гвоздики - горшок за горшком, и течет оно в кадку, сладкое, хорошее...
Стынет это
на воле, чтобы хорошо выстудить. И еще нацедят маленький ушат сусла - это нам,
детям. Нам
пива-то не давали... И разводят приголовок - кладут сусла теплого, хмель,
дрожжей, муки -
начинает этот приголовок ходить... Хорошо ходит. А утром приносят это остывшее
пиво, кладут
туда хмель и приголовок пускают. Так оно у дверей и ходит, чтобы не очень тепло
было.
Выходит, начинают хмель отжимать и цедят в бочку. Нальют в бочку-то, а она стоит
и все
шевелится, пиво-то ее шевелит... И уже готово. Гости приезжают первый день к
обеду. Сначала
чай. Закуски подают. Первую очередь подают кулебяки. Это с рыбой называется
кулебяка. Тятя
поднесет им по рюмке. Рюмками пили-то, не стаканами. Пива ендова. Попьют чай,
потом обед.
Студень с квасом - первое блюдо. Второе блюдо - щи мясные с мясом. Третье блюдо
-
лапша с мясом. Четвертое блюдо - сальник. Это из овсяной крупы каша крутая, и
она когда с
маслом со сливочным, когда с салом. Тут пива ендову на стол - были такие
большие, медные
- и вина. Тятя несет бутылку. Наливает пива по стакану, по рюмке вина. Садятся,
пьютвыпивают,
сначала не больно отважно... А мы с сестрой на полати забираемся и
лежим
поглядываем. Они уж начинают тароваться, отважнее уж гости... Тятина рюмка
коричневая, он
нальет ее, она у него и стоит: "Ну, давайте выпивайте, ребята, выпивайте!" - "А
ты?" А он: "Я
на чужом месте не выпиваю". А сам пойдет на свое, да и поставит ее. Он с этой
рюмкой всех
гостей угостит. Бутылки три выпьют в первый вечер. "Вы пиво-то, пиво-то
выпивайте". Пиво он
хорошее варил - настоящий был пивовар... И так сидят часов до девяти. У нас
праздник -
пироги со стола не убираются, чтобы все на столе тарелка была с пирогами. До
этих гостей еще
нищие придут - человек семь-восемь, их накормят обедом. А потом песни запевают -
"Зачем
ты, безумная, губишь", "Уродилась я, как в поле былинка", "Сама я розоньку
садила", "Вьется
сокол над осокой" - много они пели песен. А вот песню "Пускай могила меня
накажет" - эту
мы с Галиной подпевали... Вот еще помню: "Скажи, краса моя, Анюта, скажи, в кого
ты
рождена? Вся краса моя, мамаша, двенадцать лет, как померла". "Ланцова" пели.
Вот я любила,
как "Ланцова" пели. Потом эту песню воспретили петь. Как он из тюрьмы убежал,
как в тюрьме
сидел. Потом еще такую пели: "Держу саблю на весу, царю голову снесу". Как брат
спас брата
своего... Еще была песня - "Сидели две голубки, одна против другой...". Эту Mамa
у нас
любила. Она у нас песельница. Голосу - с воз. Она еще когда в девках была, у
барина жила,
петь больно любила. Их там, молодых-то, четыре было. Бывало, обрядятся, выйдут в
сад, на
скамеечке сядут. Сам барин подойдет: "Ну, запевайте". Они и поют. Тут и сама
барыня выйдет...
Тогда ведь жизнь мирная была. Я ведь все помню. Я и хорошую жизнь помню, как при
царе
жили. Как сахар был восемь копеек фунт, как хлеб был сорок копеек пуд... Да... А
гости у нас
ночевали - все ночуют. Тяти двоюродные братовья, шесть человек, все родня. На
полу им
постелют, на полатях - у нас печь большая, еще и нищих пустят. Изба у нас
большая была. На
второй день, они еще спят, Мама обрядится, из печки пироги достает горячие,
самовар... Садятся
завтракать, опохмеляться. Но таких пьяных, чтоб валялись, таких у нас не было.
Тятя купит
полтора ведра вина, оно с пивом и хватит на весь праздник. До упаду-то не пьют.
На второй день
сходят, пройдут вдоль деревни - что там делается - деревня у нас большая, сто
домов. Потом
вернутся, опять за стол. А на четвертый день домой отправляются. Чай попьют,
Мама даст по
пирогу всем - гостинцы... и отправляются. А ведь у нас в деревне поначалу-то и
самоваров не
было. Чаю не пили. Я еще помню, пили осолодку. Сладкие такие коренья. Накладут
целый чугун
и ставят в печку. Оно накипится, потом так на шестке и стоит. Пили осолодку и
горячую, и
холодную. А потом уже самовары пошли, чай. Сначала всего четыре самовара в
деревне было -
только у богатых. Тогда и часов не было. Помню, девке одной, богачи были
страшные, часы
купили. Часы-то она носит, а как смотреть, не понимает. А к ней парни подходят
нарочно:
"Барышня, который час?" А она поглядит на часы: "Скоро коровы придут". А зимой у
нас
кружева все плели - и парни до пятнадцати лет, и бабы, и ребятишки. У нас дома и
игрушек
никаких не было. Была только одна кукла - Агаша Ломоносая. Мне было года четыре,
пришел
к нам дядя Алексей, Тятиной сестры муж. Он плотник был хороший. Взял полено: "Я
вам, -
говорит, - сейчас сделаю куклу". И вырезал просто хорошо. Так - наперехват - как
платье на
ней вырезал. Голова... А нос-то деревянный у нее быстро отломился. Вот мы ее и
назвали -
Агаша Ломоносая. У нас в деревне портниха такая была - Агаша с проваленным
носом... В
семь лет меня уже кружева плести учили. а ведь лень, неохота. Тятя говорит:
"Пять мысков -
вот столько - выплетешь, так копейка тебе на семянки". Вот и стараешься. Сначала
тихо
плетешь-то. Выплетешь десяток, это десяток аршин, да никуда он негодный. Только
люльку
привязывать, чтобы качать... А потом уж плетешь хорошо. Нитки готовые, не
покупаем ведь.
Мама ездит к Бахвалову, привезет две пачки ниток. А платит он только за работу.
Сорок копеек
за десяток. Это за узкие, а пошире - эти дороже - рубль десяток. Рубль двадцать
- первый
сорт. А эти сорок копеек. А узоры разные - "колодчик", "речка"... Бахвалов с
нитками и
бумажки выдает, таких вот больше плетите. Там нарисовано... Он в Филине жил, в
деревне, три
версты от нас. Мы на него десять годов плели. Мама поедет через две недели -
короб кружев
повезет. Восемь десятков. А оттуда везет короб ситцу. А булавки в кружевах, как
иголки такие.
А головочки на них красивые - янтарные, голубые там - всякие. А то еще уточки.
Булавка
побольше, а на ней аккурат утка сделана - белая, крылышки зеленые или голубые...
Эта
булавка больше этих. А у меня не было такой уточки-то. А было мне годов уж
десять... А через
дом у меня товарка жила. А у нее не одна утка в кружевах-то. Я и взяла
потихоньку ее, да и
домой. Мне уж не забыть. Мне уж восемьдесят четвертый год - не забыть мне эту
утку. Домой
пришла, так мне не терпится. Беру кружева, сажусь плести. А было воскресенье. А
у нас в
воскресенье кружева не плели. Мама: "Ты что это вздумала кружева плести?" - "Да
мне
захотелось". Она подошла, а у меня - утка. "Это где же ты взяла?" - "Да вот шла
от Пановыхто,
на дороге нашла". Это в снегу-то... Она, ничего не говоря, пошла, взяла
ветвину березовую,
кружева оставляет, загибает мне... И давай лупить. "Иди, где взяла утку". Да
это-то ладно, что
иди. "Пойди да скажи: "Я у вас утку украла". Вот это-то хуже битья. И так пока я
шла к
Панковым, все сзади шла да меня хлестала. Тетка Анна говорит: "Ты что же это,
кума, эдак?" -
"А вот больше не возьмет. Узнает, как воровать"... У Тяти много книг было -
божественные,
"Земная путь Спасителя", "Потерянный и возвращенный рай". Вот такой короб - все
книги.
Зимой мужики чуть не каждый день идут: "Дяденька Николай, почитаешь?" - "Да
почитаю,
приходите". А у нас изба-то большая была, не стулья тогда - лавки. На пол все
сядут, ноги
протянут кругом. Целая изба. Тятя читает... Его у нас все любили. И старше-то
его которые, все
зовут "дяденька Николай". Вот пойдет он зимой по воду. У нас для скотины колодец
под
окошком, а на чай да на похлебку брали через дорогу. А девки большие у нас под
окошком, всё
под окошком у нас притон. Вот Тятя пойдет по воду, а они его и схватят - валить.
"Давайте его
в снегу накатаем!" А он - вон какой дядя был - свалишь его. Он как начнет их
откидывать,
так я те дам, - всех переваляет. А Мама у нас никогда и не ревновала. А с
Покрова у нас уж
беседы, посидинки идут. Ходят поочередно в те дома, где девки есть. Где прошлый
год кончили,
теперь с тебя начнут, со следующего дома. Каждый вечер беседа. Девки кружева
плетут, а парни
на беседе кружева не плетут. Если только стельки стегают для валенок. На полу
лежат и стельку
стегают. А девки на лавках сидят и кружева плетут. Ой, что ты, у нас люто плели
кружева.
Девки тут свои, а парни приходят и из чужих деревень. Приходят: "Девки,
закрывайте кружева!
А то обрежем коклюшки!" Ну, разве дадим обрезать коклюшки. Одну "
...Закладка в соц.сетях
