Жанр: Драма
Кентавр
...оняла
на них голову; я пугался - уж лучше бы она сердилась, потому что тогда
было видно ее лицо.
- Папа?
Он не ответил. Фонарь облепил неподвижными блестками его вязаную
шапочку; так был выписан хлеб на картине Вермеера.
- Как ты думаешь, в чем дело?
И тут мне пришло в голову, что с ним один из его "приступов" и
необъяснимое поведение машины на деле было лишь отражением какой-то
поломки в нем самом. Я уже хотел коснуться его - хотя вообще-то никогда к
нему не прикасался, - но тут он поднял голову, и на его бугристом,
морщинистом и все же мальчишеском лице появилось подобие улыбки.
- Вот так всю жизнь мне достается, - сказал он. - Жаль, что я и тебя
впутал. Ума не приложу, почему эта проклятая машина ни с места. Наверное,
по той же причине, отчего наша команда пловцов не может выиграть.
Он опять прибавил обороты и, глядя вниз, между коленями, на педаль
сцепления, стал нажимать и отпускать ее.
- Слышишь, как там сзади скрежещет? - спросил я.
Отец поднял голову и засмеялся.
- Бедняга, - сказал он. - Тебе бы в отцы победителя, а достался
неудачник. Идем. И если я никогда больше не увижу эту кучу хлама, тем
лучше.
Он вылез и с такой силой захлопнул дверцу, что чуть стекло не высадил.
Черный кузов покачался на неподвижных колесах, а потом, отбрасывая тонкую,
как бумага, тень, самодовольно замер, словно одержал победу. Мы пошли
прочь.
- Потому-то я и не хотел переезжать на эту ферму, - сказал отец. -
Сразу становишься рабом автомобиля. Единственное, чего мне хотелось, - это
иметь возможность всюду добраться на своих двоих, мой идеал - прийти
пешком на собственные похороны. Продать ноги - значит продать жизнь.
Мы прошли через привокзальную стоянку и повернули налево к бензоколонке
"Эссо" на Бун-стрит. У насосов было темно, но в тесной будке мерцал
тусклый золотистый спет; отец заглянул в окно и постучал. Внутри все было
загромождено покрышками и занумерованными ящиками с запасными частями, в
беспорядке взваленными на зеленую металлическую подставку. Большой высокий
автомат для продажи кока-колы громко застучал, затрясся и снова притих,
как будто кто-то внутри него сделал последнее отчаянное усилие вырваться
на волю. Фирменные электрические часы на стене показывали 9:06; секундная
стрелка прошла полный круг, а мы все ждали. Отец снова постучал, и опять
ответа но было. Одна только секундная стрелка двигалась там, внутри.
Я сказал:
- Кажется, на Седьмой улице всю ночь открыто.
Отец спросил:
- Ты как, мальчик? Вот адское положение. Надо позвонить маме.
И мы пошли дальше по Бун-стрит, через железнодорожные пути, вдоль ряда
кирпичных домов, а потом по Седьмой улице, через Уайзер-стрит, уже не
такую оживленную в этот поздний час, к большому гаражу, который
действительно был открыт. Его разверстая белая пасть, казалось, пила
ночную темноту. Внутри двое в серых комбинезонах и в перчатках с
Обрезанными пальцами мыли автомобиль, поливая его из ведер мыльной горячей
водой. Они работали быстро, потому что вода грозила заледенеть на металле.
Одним концом гараж выходил на улицу, а другой, словно в пещерах, терялся
среди стоящих машин. Будка вроде телефонной, только побольше, или вроде
павильончика для пассажиров на трамвайной остановке - один такой еще
остался в Эли - была как бы сердцем гаража. У ее двери, на бетонной
площадке с трафаретной надписью: "Осторожно, ступенька", стоял человек в
смокинге и белом шарфе, ежесекундно поглядывая на платиновые часы, надетые
на руку черным циферблатом внутрь. Его движения были так прерывисты и
однообразны, что когда я в первый раз случайно посмотрел на него, то
принял его за механическую рекламу в человеческий рост. Машина, которую
мыли, жемчужно-серый "линкольн", была, наверное, его. Отец приостановился
перед ним, и я заметил, что жемчужно-серые глаза этого человека смотрят
куда-то сквозь него.
Отец подошел к будке и открыл дверь. Я поневоле должен был войти
следом. Там коренастый человек деловито рылся в бумагах. Делал он это
стоя; кресло рядом с ним было по самые подлокотники завалено бумагами,
брошюрами и каталогами. Одной рукой он держал разом сигарету и сшиватель,
а другой, причмокивая губами, перебирал бумаги.
Отец сказал:
- Прошу прощения, друг мой.
Управляющий ответил:
- Одну минутку, дайте мне кончить, ладно?
И, сердито сжав в руке какую-то синюю бумажку, проскользнул мимо нас в
дверь. Прошло гораздо больше минуты, прежде чем он вернулся.
Чтобы скоротать время и скрыть смущение, я бросил монетку в автомат с
жевательной резинкой, установленный олтонским отделением клуба "Кивани". Я
получил редчайший приз - черный шарик. Я любил лакрицу. Отец тоже. Когда
мы были в Нью-Йорке, тетка Альма сказала мне, что соседские ребята в
Пассейике дразнили отца Палочкой, потому что он вечно сосал лакричную
палочку.
- Хочешь? - предложил я ему.
- Боже упаси, - сказал он, как будто я предлагал ему яд. - Спасибо.
Питер, не надо. Этак я совсем без зубов останусь.
И он начал метаться по тесной будке так, что я в рассказать не могу, -
то поворачивался к пачке дорожных карт, то к таблице номеров запчастей, то
к календарю с девицей, на которой были только лыжная шапочка с острыми
розовыми ушами, варежки, ботинки из белого меха да пушистый хвостик на
заду. Зад ее был кокетливо повернут к нам. Отец застонал и прижался к
стеклу; человек в смокинге вздрогнул и обернулся. Двое в комбинезонах
залезли в "линкольн" и деловито протирали окна кругами, как роятся пчелы.
Бородавчатые руки отца бесцельно шарили по заваленному газетами столу, а
глаза искали управляющего. Боясь, что он нарушит на столе какой-то
неведомый порядок, я сказал резко:
- Папа. Держи себя в руках.
- Нервы пошаливают, сынок, - сказал он громко. - Хочется что-нибудь
разнести. Р-раз - и готово. Время-то не ждет. Поневоле вспомнишь о смерти.
- Успокойся, - сказал я. - И сними эту шапчонку. Он, наверно, тебя за
нищего принял.
Отец словно меня не слышал; он весь ушел в себя. Глаза у него стали
желтые, мама, бывало, вскрикивала, когда в них появлялся этот янтарный
блеск. Он смотрел на меня как на утопающего, и глаза его призрачно сияли.
Запекшиеся губы шевельнулись.
- Мне-то все нипочем, - сказал он. - Но ведь у меня ты на руках.
- За меня не волнуйся, - резко отозвался я, хотя, по правде сказать,
цементный пол был ужасно холодный, и я это чувствовал сквозь подметки
тесных ботинок.
Я глазам своим не поверил, но управляющий в конце концов вернулся и
вежливо выслушал отца. Он был низкий, коренастый, с тремя не то четырьмя
параллельными морщинами на каждой щеке - чувствовалось, по тому как он
держал голову и плечи, что этот человек когда-то был неплохим спортсменом.
Теперь он ослабел, работа его извела. На лысеющей голове был седоватый
хохол, который он немилосердно приглаживал, как будто хотел таким образом
заставить себя сосредоточиться. Его фамилия - Роудс - была вышита крупными
оранжевыми буквами на кармане коричневого комбинезона. Он сказал
отрывисто, отдуваясь:
- Не нравится мне это. Если мотор работает, а машина не идет, значит,
что-то с трансмиссией или с карданным валом. Будь это только движок, - он
произнес "твишок", и мне показалось, будто это слово означает что-то
совсем другое, трепетное, живое и милое, - я послал бы туда "джип", а так
не знаю, что и делать. Буксирный грузовик ушел по вызову - авария на
девятом шоссе. Есть у вас постоянный гараж? - Он произнес "караш", с
ударением на первом слоге.
- Нас обслуживают у Эла Гаммела в Олинджере, - сказал отец.
- Если хотите, с утра я займусь вашей машиной, - сказал мистер Роудс. -
Но до тех пор ничего не могу сделать; эти двое, - он указал на людей,
которые теперь протирали замшевыми подушечками блестящую серую шкуру
"линкольна", в то время как человек в смокинге ритмически похлопывал по
ладони бумажником из крокодиловой кожи, - в десять кончают работу,
остаемся только я и те двое, что уехали по вызову на девятое шоссе. Так
что вы, пожалуй, успеете позвонить в свой олинджерский гараж, и они с
самого утра ею займутся.
Отец сказал:
- Значит, ваше авторитетное мнение, что сегодня ничего поделать нельзя?
- Да, если все, как вы говорите, хорошего мало, - подтвердил мистер
Роудс.
- Там сзади что-то скрежещет, - сказал я, - будто два зубчатых колеса
друг за друга цепляются.
Мистер Роудс, моргая, поглядел на меня и пригладил свой хохол.
- Вероятно, что-нибудь с карданным валом. Тогда придется ставить машину
на яму и разбирать весь задний мост. Вы далеко живете?
- У черта на куличках, за Файртауном, - ответил отец.
Мистер Роудс вздохнул:
- Что ж. Очень жаль, но ничем не могу помочь.
Длинный ярко-красный "бьюик", в сверкающей поверхности которого
вихрился целый космос отражений, всунулся в гараж с улицы и загудел, звук
заполнил всю низкую бетонную пещеру, и мистер Роудс уже больше нас не
слушал.
Отец сказал торопливо:
- Не извиняйтесь, мистер. Вы высказались откровенно, а это самое
большое одолжение, какое человек может сделать человеку.
Но когда мы снова вышли на темную улицу, он сказал мне:
- Этот бедняга болтал бог весть что, Питер. Я сам всю жизнь блефовал,
меня не проведешь. Он, что называется, нес околесицу. Удивляюсь, как это
он дослужился до управляющего таким большим гаражом, ему и с самим собой
не управиться. Поступил так, как и я бы часто поступал, дай мне волю.
- Куда же мы теперь?
- Назад, к машине.
- Да ведь она сломана! Ты же знаешь.
- Знаю, но как-то не верится. У меня такое чувство, что теперь она
пойдет. Ей надо было только дать отдохнуть.
- Но у нее же не просто мотор застыл, испортилось что-то в ходовой
части.
- Это он мне и втолковывал, да только я, по тупости, никак понять не
могу.
- Но уже скоро десять. Может, позвоним маме?
- А чем она нам поможет? Самим надо выкручиваться, сынок. Горе
неудачнику.
- Ну, я одно знаю - раз машина час назад не шла, она и теперь не
пойдет. И к тому же мне холодно.
Как я ни старался, но не мог нагнать отца - он все время шел на шаг
впереди. На Седьмой улице из темного подъезда, шатаясь, вышел пьяный и
увязался за нами. Я подумал было, что это наш утренний пассажир, но пьяный
был пониже ростом и еще более опустившийся. Волосы у него, взъерошенные,
как грива у грязного льва, стояли торчком, окружая голову подобием нимба.
Весь он был в каких-то лохмотьях, а поверх накинул видавшее виды пальто, и
пустые рукава болтались и трепыхались вокруг него, когда он выписывал
вензеля. Он спросил отца:
- Куда мальчишку ведете?
Отец предупредительно замедлил шаг, чтобы пьяный, который споткнулся и
чуть не упал, мог нас нагнать.
- Простите, мистер. Что вы сказали? - спросил он.
Пьяный четко и не без удовольствия выговаривал слова, как актер,
который сам любуется собой на сцене.
- Ха-ха-ха, - засмеялся он тихо, по раскатисто. - Грязный вы человек,
вот что.
Он погрозил пальцем перед самым носом отца, и его палец качался, как
автомобильный стеклоочиститель, а сам он плутовато поглядывал на нас. Весь
оборванным, он, несмотря на мороз, был веселехонек; лицо у него было
плоское, твердое и блестящее, мелкие зубы засевали усмешку, как зернышки.
Он обратился ко мне:
- А ты, мальчуган, беги домой, к маме.
Пришлось остановиться, потому что он преградил нам путь.
- Это мой сын, - сказал отец.
Пьяный повернулся к нему так резко, что вся его одежда встопорщилась,
будто птичьи перья. Казалось, он и одет-то не был, а просто крыт тряпками
- слой на слой ветхих разношерстных лохмотьев; и голос у него был тоже
чудной - хриплый, надтреснутый, едва слышный.
- Как вам не стыдно врать? - сказал он печально отцу. - Как не стыдно
врать в таком серьезном деле? Отпустите мальчика домой, к маме.
- Именно туда я и стараюсь его отвезти, - сказал отец. - Да вот
проклятая машина ни с места.
- Это мой отец, - сказал я, надеясь, что пьяный отвяжется.
Но он подошел совсем вплотную. Его лицо в голубоватом свете уличного
фонаря, казалось, все было в алых брызгах.
- Ты его не выгораживай, - сказал он с наигранной ласковостью. - Он
этого не стоит. Сколько он тебе платит? Но все равно, сколько бы ни
платил, этого мало. Вот он найдет себе нового мальчика, а тебя вышвырнет
на улицу, как старый троянец.
- Папа, пойдем, - сказал я, мне стало страшно, да и промерз я до
костей. Ночной ветер свободно пронизывал меня насквозь.
Отец хотел обойти пьяного, но тот замахнулся, и тогда отец замахнулся
тоже. Пьяный попятился и чуть не упал.
- Бей, - сказал он, улыбаясь до ушей, так что щеки сверкнули. - Бей
человека, который хочет спасти твою душу. А готов ли ты к смерти?
Отец замер, и это было похоже на неподвижный кинокадр. Пьяный,
торжествуя, повторил:
- _Готов ли ты к смерти_?
Тут он бочком подобрался ко мне, обхватил меня вокруг пояса и крепко
сжал. Изо рта у него пахло, как из сто седьмого класса после урока химии у
старшеклассников, когда мы приходили туда для самостоятельных занятий, -
смешанное сернисто-сладкое зловоние.
- Ах, - сказал он мне, - какой ты хорошенький, тепленький. Вот только
тощий - кожа до кости. Неужто этот ублюдок тебя не кормит? Эй, - обратился
он к отцу, - что ж ты, старый развратник, берешь мальчишку с улицы
голодного и даже не накормишь?
- Я думал, что готов к смерти, - сказал отец. - Но теперь я не уверен,
есть ли такой человек на свете, который к этому готов. Не уверен, что даже
девяностодевятилетний китаец с туберкулезом, триппером, сифилисом и зубной
болью готов к смерти.
Пальцы пьяного давили мне под ребра, и я вырвался.
- Папа, _пойдем_!
- Нет, Питер, - сказал отец. - Этот джентльмен дело говорит. А _вы_
сами готовы к смерти? - спросил он пьяного. - Вы-то как думаете?..
Прищурившись, выпятив грудь, надувшись, как голубь, пьяный наступил на
длинную тень отца и, подняв голову, сказал отчетливо:
- Я буду готов к смерти, когда тебя и всех тебе подобных посадят за
решетку, а ключ от камеры забросят подальше. Бедным мальчуганам нет от вас
покоя даже в такую ночь. - Он посмотрел на меня из-под нахмуренных бровей
и сказал: - Позвать полицию, мальчик? Или, может, просто прихлопнем эту
старую бабу, а? - И спросил у отца: - Ну, что скажете, шеф? Сколько
дадите, чтобы полиция не накрыла вас с этим цветочком?
Он набрал воздуха, как будто хотел закричать, но на улице, уходившей к
северу, в бесконечность, не было ни души - только оштукатуренные фасады
кирпичных домов, крылечки с перилами, обычные для Олтона, каменные
ступеньки, кое-где с цементными вазами для цветов, да деревья на
тротуарах, которые чередовались, а вдали и вовсе сливались с телефонными
столбами. У тротуаров стояли машины, но ездили здесь редко, потому что в
двух кварталах отсюда улицу перегораживала стена фабрики Эссика. Мы стояли
возле длинного блочного склада пивоваренного завода; его рифленые зеленые
двери были закрыты наглухо, захлопнуты со стуком, и отголосок этого стука,
казалось, еще сковывал воздух. Пьяный стал дергать отца за отвороты
пальто, всякий раз шевеля пальцами так, словно стряхивал вошь или
приставшую нитку.
- Десять долларов, - сказал он. - Десять долларов, и я - молчок! - Он
прижал три посинелых пальца к распухшим фиолетовым губам и не отнимал,
словно пробовал, долго ли он сумеет удерживать дыхание. Наконец он убрал
пальцы, выдохнул пушистый клуб морозного пара, улыбнулся и сказал: - Так
вот, значит. За десять долларов я ваш со всеми потрохами. - Он подмигнул
мне: - Ну как, мальчуган, договорились? Сколько он тебе платит?
- Он мой _оте-ец_, - с возмущением настаивал я. Отец растирал свои
бородавчатые руки под фонарем, он был такой прямой, что казался неживым,
как будто его мгновение назад зарубили насмерть и сейчас он рухнет на
землю.
- Пять долларов, - сразу спустил цену пьянчуга. - Паршивую пятерку. -
И, не дожидаясь ответа, сбавил еще: - Ну ладно, один. Разнесчастную
долларовую бумажку мне на выпивку, чтоб я не замерз как собака. Давай,
шеф, раскошеливайся. А я укажу вам гостиницу, где не задают никаких
вопросов.
- Гостиницы для меня дело знакомое, - сказал отец. - Во время кризиса я
работал ночным портье в этой старой развалине "Осирисе", покуда она не
закрылась. Клопы там стали такие же толстые, как проститутки, клиенту и не
разобрать было. Вы, наверное, "Осирис" не помните?
Пьянчуга перестал усмехаться.
- Сам-то я из Истона, - сказал он.
И я с удивлением заметил, что он гораздо моложе отца; по сути дела, он
был просто мальчишка, как я.
Отец порылся в кармане, наскреб мелочи и отдал ее молодому человеку.
- Я дал бы вам больше, друг мой, но у меня, право, нет. Это последние
мои тридцать пять центов. Я школьный учитель, а нам платят поменьше, чем
на фабриках. Но мне было очень приятно с вами побеседовать. Позвольте
пожать вашу руку. - И пожал. - Вы прояснили мои мысли, - сказал он
пьянчуге.
Потом он повернулся и пошел назад, туда, откуда мы пришли, и я поспешил
за ним следом. От света звезд и всего этого сумасшествия мне показалось,
что кожа у меня стала прозрачной и ее распирает все то, чего мы хотели и
не смогли достичь: черная машина; наш дом, моя мама, которая там, далеко
от нас, наверное, уже места себе не находит. Мы шли теперь против ветра, и
прозрачная маска холода сковывала мое лицо. Сзади без умолку, как орел в
бурю, кричал пьянчуга:
- Ну молодец! Ну молодец!
- Куда мы? - спросил я.
- В гостиницу, - ответил отец. - Этот человек меня образумил. Тебе надо
согреться. Ты моя гордость и радость, сынок. Надо беречь сокровища. Тебе
необходимо выспаться.
- Нужно позвонить маме, - сказал я.
- Ты прав, - согласился он. - Ты прав.
И когда он повторил это дважды, я почему-то подумал, что он этого не
сделает.
Мы свернули налево, на Уайзер-стрит. Здесь море неонового свети,
казалось, согревало воздух. В одном окне видно было, как жарят сосиски.
Свет расплавлял фигуры прохожих, они текли, сгорбив плечи, спрятав лица.
Но все же это были люди, и уже одно то, что они существуют, ободряло меня,
казалось благом, сулило жизнь и мне. Отец свернул в узкий подъезд,
которого я никогда раньше не замечал. Шесть ступеней наверх, глухая
двойная дверь, а за ней, на неожиданно высокой площадке, стол, клетка
лифта, массивная лестница, несколько потертых стульев со смятыми и
продавленными сиденьями. Слева было что-то вроде перегородки из горшков с
цветами, за которой слышались голоса и мерное звяканье стекла о стекло,
как будто звенел колокольчик на входной двери. И запах там стоял такой,
какой я нюхал только в детстве, когда меня по воскресеньям посылали купить
бумажное ведерко устриц в полуресторане-полуунивермаге у Монни. Монни был
рослый флегматичный немец в глухом черном свитере, заведение его
помещалось в оштукатуренном каменном доме, неподалеку от трамвайных путей,
а город в то время назывался Тилден. Когда открывали дверь, звякал
колокольчик, и когда закрывали - тоже. Темные прилавки с диковинными
сластями и табаком тянулись вдоль одной стены, и тут же квадратные столы,
накрытые прозрачными скатертями, ждали посетителей к ужину. На стульях
сидели старики, и я воображал, что это они приносили с собой запах. Там
пахло жевательным табаком, лежалой ботиночной кожей, пропыленным деревом и
главное - устрицами; неся домой скользкое бумажное ведерко, верхние края
которого были искусно сложены, как салфетка на воскресном обеде, я словно
прихватывал частицу воздуха от Монни; мне казалось, что за мной в голубых
вечерних сумерках легким темным шлейфом стелется запах устриц и в нем за
поворотом тонут деревья и дома. И вот теперь этот запах воскрес.
Горбун портье, с тонкой, как папиросная бумага, кожей и распухшими,
искривленными артритом суставами пальцев, положил "Кольерс", который он
читал, и, подняв сморщенное лицо, выслушал объяснения отца, который вынул
бумажник, показал свое удостоверение и объяснил, что он Джордж У.Колдуэлл,
учитель олинджерской школы, а я его сын Питер, что наша машина сломалась
возле фабрики Эссика, а живем мы далеко, за Файртауном, и нам нужна
комната, но денег у нас нет. Высокая красная стена выросла у меня в
голове, я готов был лечь около нее и заплакать.
Горбун отмахнулся от удостоверения и сказал:
- Да я вас знаю. У вас моя племянница учится, Глория Дэвис. Она всегда
о уважением говорит о мистере Колдуэлле.
- Глория хорошая девочка, - сказал отец неловко.
- А мать говорит - шалунья.
- Я этого не замечал.
- И мальчишек слишком любил.
- При мне она всегда держалась как настоящая леди.
Горбун повернулся и взял ключ о деревянным номерком.
- Я отведу вам комнату на третьем этаже, чтоб не мешал шум из бара.
- Большое спасибо, - сказал отец. - Написать чек?
- Успеете и утром, - сказал горбун с улыбкой, и сухая кожа на его лице
заблестела. - Надеюсь, мы не последний день живем.
Он повел нас по узкой лестнице, и блестящие перила плавно круглились
под моей рукой, как спина исступленной кошки, когда ее гладишь. Лестница
огибала зарешеченную шахту лифта, и с каждой площадки перед нами
открывались коридоры, кое-где устланные коврами. Потом мы пошли по одному
из коридоров, и наши шаги громко раздавались на дощатом полу там, где
ковров не было. В конце коридора, за батареей отопления, у окна,
выходившего на Уайзер-сквер, горбун сунул ключ в замочную скважину и
открыл дверь. Вот она, наша цель: весь вечер мы в неведении приближались к
этой комнате с двумя кроватями, окном, двумя тумбочками и висячей лампой
без абажура. Горбун зажег свет. Отец пожал ему руку и сказал:
- Вы джентльмен и мудрец. Мы жаждали, и вы утолили нашу жажду.
Горбун махнул искривленной рукой.
- Ванная вон за той дверью, - сказал он. - Там должен быть чистый
стакан.
- Я хотел сказать, что вы добрый самаритянин, - продолжал отец. -
Бедный мальчик совсем с ног падает.
- Ничего я не падаю, - возразил я.
И когда портье вышел, я, все еще раздраженный, спросил отца:
- Как называется эта дыра?
- "Нью-йоркец", - ответил он. - Настоящий старый клоповник, правда?
Это показалось мне черной неблагодарностью, и я сразу переметнулся на
другую сторону.
- Скажи спасибо, что добрый старик пустил нас, ведь у нас нет за душой
ни цента.
- Никогда не знаешь, кто тебе настоящий друг, - сказал отец. - Голову
даю на отсечение, знай эта дрянь Дэвис, что сослужила мне службу, ее всю
ночь душили бы кошмары.
- А _почему_ у нас нет денег? - спросил я.
- Этот вопрос я задаю себе вот уже пятьдесят лет. Хуже всего то, что
завтра придется подписать чек, а это будет обманом, потому что в банке на
счете у меня двадцать два цента.
- А получка? Ведь уже середина месяца!
- Дело к тому идет, что мне вообще ее не видать, - сказал отец. - Когда
в школьном совете прочтут отзыв Зиммермана, они еще с меня деньги взыщут.
- Да кто эти отзывы читает? - буркнул я, злясь, потому что не знал,
раздеваться мне или нет. Я не хотел показывать ему свои пятна, так как это
всегда его огорчало. Но ведь он все-таки был моим отцом, и я, повесив
куртку на шаткий, скрепленный проволокой стул, начал расстегивать красную
рубашку. Он повернулся и взялся за ручку двери.
- Ну, надо двигать, - сказал он.
- Куда еще? Передохнул бы наконец.
- Нужно позвонить маме и машину запереть. А ты ложись, Питер. Тебя
сегодня чуть свет подняли. Мне всегда тяжело тебя будить, сам с четырех
лет недосыпаю. Ты заснешь? Или принести тебе из машины учебники, будешь
учить уроки?
- Не надо.
Он посмотрел на меня так, словно хотел попросить прощения, покаяться
или что-то предложить. Были такие слова - я их не знал, но верил, что отец
знает, - которые нам давно надо было сказать друг другу... Но он сказал
только:
- Надеюсь, ты уснешь. У тебя ведь нервы в порядке, не то что у меня в
твоем возрасте.
Нетерпеливо дернув дверь, так что защелка царапнула дерево, он вышел.
Стены пустой комнаты - это зеркала, которые бесконечное число раз
отражают человека таким, каким он сам себя представляет. И когда я остался
один, меня вдруг охватило волнение, как будто я попал в общество
блестящих, знаменитых и красивых людей. Я подошел к единственному окну и
посмотрел на сверкающий хаос Уайзер-сквер. Это был лабиринт, шлюз, озеро,
куда со всего города стекался свет автомобильных фар. На протяжении двух
кварталов Уайзер-стрит была самой широкой улицей в восточных штатах; сам
Конрад Уайзер ставил здесь столбы, планируя в восемнадцатом веке город,
просторный, светлый и свободный. Теперь здесь струились огни фар, словно
воды пурпурного озера, поднимавшиеся до самого моего подоконника. Вывески
магазинов и баров зеленой и красной травой стлались по его берегам. У Фоя,
в олтонском универмаге, витрины сверкали, как квадратные звезды, в шесть
рядов, а еще они были похожи на печенье из двух сортов муки: снизу, где
ярко горели лампочки, - из пшеничной, а сверху, где тон становился темнее,
- из ячменной или ржаной. Напротив, высоко над крышами домов, сверкала
большая неоновая сова с электрическим приспособлением, которая подмигивала
и равномерно, в три последовательные вспышки, подносила Крылом к клюву
светящийся бисквит. Разноцветные буквы у нее под лапами возвещали
попеременно:
БИСКВИТЫ "СОВА"
лучшие в мире
БИСКВИТЫ "СОВА"
лучшие в мире
Эта реклама
...Закладка в соц.сетях
