Жанр: Драма
Кентавр
... и другие, поменьше - стрела, труба, земляной орех, тюльпан,
- казалось, отражались в самом воздухе, мерцали на прозрачной плоскости,
простиравшейся над площадью на уровне моего окна. Автомобили, светофоры,
дрожащие силуэты людей сливались для меня в чудесный напиток, который я
поглощал глазами, и в его парах мне виделось будущее. Город. Вот он,
город: на стенах комнаты, где я стоял в одиночестве, дрожали отсветы
реклам. Отойдя от окна, зрячий, но незримый, я продолжал раздеваться, и
струпья, которых я касался, были как грубые, крапчатые листья, под
которыми прячется нежный, тонкий, серебристый плод. Я стоял в одних трусах
на краю омута; следы моих босых ног отпечатались в иле, меж тростников;
сам Олтон уже купался в озере ночи. Влажные огни преломлялись в неровном
оконном стекле. Чувство неизведанного и запретного захлестнуло меня, как
ветер, и я вдруг почувствовал себя единорогом.
Олтон ширился. Его руки - белые уличные огни - тянулись к реке. Сияющие
волосы раскинулись по поверхности озера. Я чувствовал, что мое существо
разрастается, пока, любящий и любимый, видящий и видимый, я не вобрал в
себя несколькими могучими охватами самого себя, город и будущее, и в эти
мгновения действительно оказался в центре всего, победил время. Я
торжествовал. Но город жил и мерцал за окном, непоколебимый, свободно
пройдя сквозь меня, и я, опустошенный, стал ничтожно маленьким. Торопливо,
словно мое крошечное тело было горсткой тающих кристаллов, которые, если
их не подобрать, исчезнут совсем, я снова натянул на себя белье и лег в
постель, к самой стенке; холодные простыни раздвинулись, как мраморные
листья, и я ощутил себя сухим семенем, затерянным в складках земли.
_Господи, помилуй, помилуй меня, храни отца, маму, дедушку и ниспошли мне
сон_.
Когда простыни согрелись, я вырос до человеческого роста и, постепенно
погружаясь в дрему, снова ощутил, как чувство огромности разом, и живое и
бездыханное, пронизало все мои клетки, и теперь я казался себе гигантом, у
которого в мизинце заключены все галактики, какие есть во Вселенной. Это
чувство подчинило себе не только пространство, но и время; так же просто,
как говорят: "Прошла минута", для меня прошла вечность с тех пор, как я
встал с постели, надел ярко-красную рубашку, топнул ногой на мать,
погладил собаку через мерзлую металлическую сетку и выпил стакан
апельсинового сока. Эти картины проходили передо мной как фотографии,
отпечатанные на тумане в звездной дали; а потом среди них всплыли Лорен
Бэкелл и Дорис Дэй, и их лица помогли мне вернуться на твердую почву
повседневности. Я стал воспринимать детали: далекий гул голосов, спираль
проволоки, которой была обмотана ножка стула, в нескольких футах от моего
лица, раздражающие блики света на стенах. Я встал с постели, опустил штору
и снова лег. Как тепло было здесь по сравнению с моей комнатой в
Файртауне! Я вспомнил маму и в первый раз почувствовал, что скучаю по ней;
мне хотелось вдохнуть знакомый запах каши и забыться, глядя, как она
хлопочет на кухне. Когда увижу ее, непременно скажу ей, что теперь я
понял, почему она так рвалась на ферму, и не виню ее. И дедушку надо
больше уважать, выслушивать его, потому что... потому что... ведь дни его
сочтены.
Мне показалось, что именно в этот миг отец вошел в комнату - должно
быть, я заснул. Я чувствовал, что губы у меня распухли, босые ноги стали
длинными и мягкими, будто без костей. Его большой темный силуэт пересек
розовую полосу, которая сквозь опущенную штору ложилась на стену в углу. Я
слышал, как он положил на стол мои учебники.
- Ты спишь, Питер?
- Нет. Где ты был?
- Звонил маме и Элу Гаммелу. Мама велела сказать тебе, чтобы ты ни о
чем не беспокоился, а Эл с утра пришлет грузовик за нашей машиной. Он
полагает, что карданный вал сломался, обещал достать подержанный для
замены.
- Как ты себя чувствуешь?
- Прекрасно. Я тут разговорился в вестибюле с милейшим человеком: он
разъезжает по всем восточным штатам, консультирует крупные магазины и
компании, как наладить рекламные радиопередачи, зарабатывает чистыми
двадцать тысяч в год и при этом два месяца отдыхает. Я объяснил ему, что
как раз такая творческая работа тебя интересует, и он сказал, что охотно с
тобой познакомится. Я хотел подняться позвать тебя, да побоялся, думал, ты
сладко спишь.
- Нет, спасибо, - сказал я.
Его силуэт двигался взад-вперед, застилая полосу света, пока он снимал
пиджак, галстук, рубашку.
Он засмеялся.
- Значит, послать его подальше, а? Пожалуй, это будет самое правильное.
Такой человек за цент горло готов перегрызть. Мне всю жизнь с этими людьми
приходилось дело иметь. Очень уж они умничают.
Наконец он улегся, перестал шелестеть простынями, и стало тихо, а потом
он сказал:
- Ты, Питер, о своем старике не беспокойся. Будем уповать на бога.
- Я и не беспокоюсь, - отозвался я. - Спокойной ночи.
Снова тишина, а потом темнота сказала:
- Приятного сна, как говорит наш дед.
И от этого упоминания о дедушке я вдруг почувствовал себя в чужой
комнате как дома и заснул, хотя в коридоре хохотала какая-то женщина и на
всех этажах хлопали двери.
Спал я спокойно, крепко, сны шли урывками. Проснувшись, я вспомнил
только бесконечную химическую лабораторию, где, словно отраженные в
зеркалах, множились колбы, пробирки и бунзеновские горелки из сто седьмого
класса нашей школы. На столе стоял маленький стеклянный кувшин, в каких
моя бабушка хранила яблочное повидло. Стекло было мутное. Я взял кувшин,
приложил к нему ухо и услышал тихий голос, отчетливый, как у врача,
который, проверяя слух, называет цифры, и этот голос повторял едва слышно,
но явственно: "Я хочу умереть. Я хочу умереть".
Отец уже встал и оделся. Он поднял штору и стоял у окна, глядя на
город, вползавший в серое утро. Небо было пасмурное, облака, как огромные
булки, повисли над кирпичным городским горизонтом. Отец открыл окно, чтобы
ощутить дух Олтона, и воздух был уже не такой, как вчера: он стал мягче,
тревожней, настороженней. Что-то надвигалось на нас.
Внизу на месте вчерашнего портье был другой, помоложе, этот уже не
улыбался и, выпрямившись, стоял у своего стола.
- А что, пожилой джентльмен уже сменился? - спросил отец.
- Смешная вышла история, - сказал новый портье без тени улыбки. - Чарли
ночью приказал долго жить.
- Как? Что с ним случилось?
- Не знаю. Говорят, дело было около двух часов. А мне заступать только
с восьми. Он встал, пошел в уборную, упал и умер. Наверное, что-нибудь с
сердцем. Скорая помощь приезжала, вы не слышали?
- Значит, это по моему другу выла сирена? Просто не верится. Он
поступил с нами как истинный христианин.
- Я-то его мало знал.
Только после долгих объяснений портье с недоверчивой гримасой
согласился взять чек.
Мы с отцом вывернули карманы и наскребли мелочи, которой хватило на
завтрак в передвижном ресторанчике. У меня был еще доллар в бумажнике, но
я промолчал, решил приберечь его на крайний случай. В ресторанчике у
стойки толпились рабочие, хмурые, невыспавшиеся. Я с облегчением увидел,
что на кухне орудует не наш вчерашний пассажир. Я заказал оладьи с
ветчиной и впервые за много месяцев позавтракал в свое удовольствие. Отец
взял пшеничные хлопья с молоком, проглотил несколько ложек и отодвинул
тарелку. Он посмотрел на часы. Они показывали 7:25. Он подавил отрыжку;
его лицо побелело, глаза ввалились. Он заметил, что я с беспокойством
смотрю на него, и сказал:
- Сам знаю. Я на черта похож. Побреюсь в школе в кубовой. Геллер даст
мне бритву.
Щетина, отросшая за сутки, как утренняя изморозь, сероватым налетом
покрывала его щеки и подбородок.
Мы вышли из ресторанчика и пошли на юг, туда, где в вышине погасла и
замерла сова из неоновых трубок. Потеплело, прозрачный зимний туман лизал
сырой асфальт. Мы сели на трамвай на углу Пятой улицы и Уайзер-стрит. В
вагоне весело, блестели соломенные сиденья, было тепло и почти пусто. Мало
кто ехал в эту сторону - город всех притягивал к себе. Олтон поредел;
сплошные ряды домов взламывались, как река ао время ледохода; дальний холм
был сверху покрыт унылой зеленью, а внизу лепились новые, словно пастелью
нарисованные домики; мы проехали длинный спуск, мелькнул киоск
мороженщика, на котором красовался большой гипсовый стаканчик, а там пошли
уже олинджерские дома из цветного кирпича. Слева показалась территория
школы, а потом и само оранжево-красное здание; высокая труба котельной
пронзала небо, как шпиль. Мы вышли у гаража Гаммела. Нашего "бьюика" там
еще не было. Сегодня мы не опоздали; машины только вползали на стоянку.
Оранжевый автобус на всем ходу свернул к обочине и резко остановился;
ученики, издали казавшиеся не больше птичек, яркие, разноцветные,
выпархивали из его дверей парами.
Когда мы с отцом шли по улице, отделявшей пришкольную лужайку от гаража
Гаммела, на мостовой взметнулся маленький вихрь и понесся впереди нас.
Давно увядшие листья, ломкие, как крылья мертвой бабочки, голубые
конфетные обертки, мусор, пыль, травинки из канавы с шелестом завертелись
перед нашими глазами; и в этом кружении угадывались очертания какого-то
невидимого существа. Оно прыгало от обочины к обочине, и в его шелестящих
вздохах мне слышались бессмысленные слова; я почувствовал невольное
желание остановиться, но отец все шел. Брюки его трепал ветер, что-то
холодное лизало мои щиколотки, и я зажмурился. А когда я оглянулся, вихрь
уже исчез.
У школы мы расстались. Я вместе с другими учениками должен был по
правилам ждать у стеклянной двери. Отец вошел и зашагал по длинному
коридору, высоко неся голову с гривой волос, которые он растрепал, когда
сдернул синюю вязаную шапочку, и каблуки его громко стучали по блестящим
доскам. Он становился все меньше в их перспективе и у дальней двери стал
тенью, мотыльком, едва видимым на фоне света, в-который он погрузился.
Дверь отворилась; он исчез. Я весь покрылся испариной, и страх больно сжал
мне сердце.
5
Джордж У.Колдуэлл, учитель, пятьдесят лет.
Мистер Колдуэлл родился 21 декабря 1896 года на Острове Статен,
Нью-Йорк. Его отец, преподобный Джон Уэсли Колдуэлл, был питомцем
Принстонского университета и Нью-Йоркской богословской семинарии. Выйдя из
стен семинарии, он избрал стезю пресвитерианского священника и в пятом
поколении служил, как и его предки, тому же вероисповеданию. Его жена, в
девичестве Филлис Харторн, была родом с Юга, из окрестностей Нэшвилла,
штат Теннесси. Она подарила супругу не только свою красоту и обаяние, но и
пылкое благочестие, столь свойственное женщинам из лучших южных семей.
Бесчисленное множество прихожан обязано ей примером истинной веры и
христианской стойкости; когда ее муж, трагически рано, в возрасте сорока
девяти лет, был призван к высшему служению пред иным алтарем, она в тяжкий
год его продолжительной болезни заменяла его в церкви и по воскресеньям
сама всходила на кафедру.
Бог благословил супругов двумя детьми, из которых Джордж был младшим. В
марте 1900 года, когда Джорджу было три года, его отец оставил свой приход
на острове Статен, так как получил приглашение в Первую пресвитерианскую
церковь в Пассейике, штат Нью-Джерси, на углу Гроув-стрит и Пассейик-авеню
- это величественное здание из желтого мрамора стоит и поныне, в недавнем
прошлом перестроенное и расширенное. Здесь в течение двух десятилетий
Джону Колдуэллу было суждено проливать свет своих знаний, своего острого
ума и непоколебимой веры на обращенные к нему лица паствы. Здесь же, в
Пассейике, который некогда назывался Акваканонк, тихом городке на берегу
реки, чьи сельские красоты в те времена еще не затмила бурно развивающаяся
промышленность, и провел свое отрочество Джордж Колдуэлл.
Многие в этом городке и посейчас помнят веселого мальчика,
превосходного спортсмена, который умел не только приобретать друзей, но и
сохранять их. Его прозвали Палочкой, по всей вероятности, за необычайную
худобу. Идя по стопам отца, он рано проявил интерес к отвлеченным знаниям,
хотя впоследствии с шутливой скромностью, столь присущей этому человеку,
говорил, что пределом его мечтаний было стать аптекарем. К счастью для
целого поколения олинджерского юношества, судьба его сложилась иначе.
Юность мистера Колдуэлла была омрачена безвременной кончиной отца и
вступлением Америки в первую мировую войну. Врожденный и естественный
патриотизм побудил его в конце 1917 года поступить в штабной отряд
семьдесят восьмого дивизиона, и он едва не погиб в Форт-Диксе во время
эпидемии инфлюэнцы, свирепствовавшей в армейских лагерях. Под номером
2.414.792 он готовился отплыть для несения службы в Европу, но тем
временем было заключено перемирие; это был единственный случай, когда
Джордж Колдуэлл едва не покинул родную страну, которую ему предстояло
обогатить в качестве скромного труженика, учителя, примерного прихожанина,
передового гражданина, сына, мужа и отца.
После демобилизации Джордж Колдуэлл стал единственной опорой матери -
сестра его вышла замуж - и сменил много специальностей: торговал вразнос
энциклопедиями, был водителем экскурсионного автобуса в Атлантик-Сити,
тренером в Пэтерсонском спортклубе АМХ, кочегаром на линии Нью-Йорк -
Саскуиханна и на Западной линии, даже коридорным в гостинице и мойщиком
посуды в ресторане. В 1920 году он поступил в колледж в Лейке, близ
Филадельфии, и самостоятельно, без всякой материальной поддержки, окончил
его с отличием в 1924 году, специализируясь по химии. Превосходно успевая
по всем дисциплинам, он совмещал учебу с работой и, кроме того, удостоился
стипендии спортивного общества, которая наполовину покрывала плату за
обучение. Три года бессменно защищая ворота студенческой футбольной
команды, он в общей сложности семнадцать раз покидал поле со сломанным
носом, дважды с серьезным повреждением колена и по одному разу с трещинами
берцовой кости и ключицы. Там, в живописном студенческом городке, среди
дубовых рощ, на берегу сверкающего озера, которое лени-ленапе [местное
название индейского племени делаваров] ("первые люди", как они называли
себя) почитали некогда священным, он встретил и полюбил мисс Хэсси Крамер,
родом из Файртауна, Олтонский округ. В 1926 году они поженились в
Хейджерстауне, штат Мэриленд, и в последующие пять лет побывали во многих
восточных штатах, а также в Огайо и Западной Виргинии, так как Джордж
получил должность линейного монтера в телефонной и телеграфной компании
"Белл".
Как говорится, нет худа без добра. В 1931 году судьба родины снова
повлияла на личную судьбу Колдуэлла: вследствие экономических потрясений,
обрушившихся на Соединенные Штаты, Джордж Колдуэлл был исключен из
платежных ведомостей индустриального гиганта, каковому он служил не за
страх, а за совесть. Он с женой, которая готовилась вскоре увеличить бремя
его ответственности, дав жизнь новому человеческому существу, поселились у
ее родителей в Олинджере, где мистер Крамер за несколько лет перед тем
купил красивый белый домик на Бьюкенен-роуд, ныне принадлежащий доктору
Поттеру. Осенью 1933 года мистер Колдуэлл принял на себя обязанности
учителя в олинджерской средней школе, обязанности, которые ему предстояло
нести до конца своих дней.
Как обрисовать его профессиональный облик? Совершенное знание предмета,
неиссякаемая любовь к своим не столь одаренным коллегам, необыкновенная
способность находить яркие сравнения и преподносить учебный материал в
свежей, неожиданной форме, оживляя его жизненными примерами,
непринужденное остроумие, актерские способности, о которых нельзя не
упомянуть, беспокойный и пытливый характер, заставлявший его постоянно
совершенствовать свое педагогическое мастерство, - вот далеко не полный
перечень его достоинств. И, пожалуй, особенно живо запечатлелось в памяти
его бывших учеников (к числу которых принадлежит и автор этих строк) его
редкостное бескорыстие, непрестанная забота о человечестве, заставлявшая
его всю жизнь пренебрегать собственным благополучием и заслуженным
отдыхом. Учиться у мистера Колдуэлла - значило устремляться ввысь. И хотя
порой терялось ощущение дистанции между учителем и классом - столь полным
и безраздельным было их взаимное слияние, - никогда не терялось чувство,
что "он человек был в полном смысле слова" [слова Гамлета].
Наряду с серьезной нагрузкой сверх учебной программы - обязанностями
тренера нашей славной команды пловцов, распределением билетов на все
футбольные, баскетбольные, легкоатлетические и бейсбольные состязания, а
также руководством кружком связистов - мистер Колдуэлл нес на себе
гигантское бремя общественной деятельности. Он был секретарем
олинджерского клуба "Толкачей", консультантом двенадцатой группы
бойскаутов, членом комитета по реализации предложения о создании
городского парка, вице-президентом клуба "Львов" и председателем клубной
комиссии по ежегодной распродаже электрических лампочек в пользу слепых
детей. Во время последней войны он был начальником самообороны квартала и
внес немалый вклад в дело Победы. Республиканец и просвитерианин но
рождению, он стал демократом и лютеранином и многое сделал как для своей
партии, так и для лютеранской церкви. Он долгое время был старостой и
членом церковного совета лютеранского храма Спасителя в Олинджере, а
переехав в живописный сельский дом близ Файртауна, "родовое гнездо" жены,
вскоре стал старостой и членом церковного совета файртаунской
евангелическо-лютеранской церкви. Мы не можем здесь, в силу самого
характера данной статьи, упомянуть о бесчисленных и безвестных
благотворительных деяниях и проявлениях доброй воли, посредством которых
он, вначале чужой в Олинджере, прочно связал себя о городом узами
гражданства и братства.
Он оставил сестру Альму Террио, проживающую в городе Троя, штат
Нью-Йорк, а также тестя, жену и сына, проживающих в Файртауне.
Я лежал, прикованный к скале, и ко мне приходили многие. Первым пришел
мистер Филиппс, коллега и друг отца, тот самый, у которого на волосах
сохранился след от бейсбольного шлема. Он поднял руку, требуя внимания, и
заставил меня играть в игру, которая, по его мнению, развивает
сообразительность.
- К четырем прибавить два, - сказал он быстро, - помножить на три,
вычесть шесть, разделить на два, прибавить четыре, сколько получится?
- Пять? - ляпнул я, потому что сбился со счета, заглядевшись, как
проворно шевелятся его губы.
- Нет, десять, - сказал он, укоризненно качая гладко причесанной
головой. Он был необычайно аккуратен во всем и не терпел никакой
неточности.
- Шесть разделить на три, - сказал он, - прибавить десять, помножить на
три, прибавить четыре, разделить на четыре, сколько получится?
- Не знаю, - сказал я жалобно. Рубашка как огонь палила мне кожу.
- Десять, - сказал он, огорченно поджимая растягивающиеся, как резина,
губы. - Но к делу. - Он преподавал общественные науки. - Перечисли членов
кабинета Трумэна. Вспомни, как я учил вас запоминать по первым буквам.
- А - Дин Ачесон, государственный секретарь, - сказал я и больше никого
не мог вспомнить. - Но послушайте, мистер Филиппс, ведь вы его друг,
скажите мне, - взмолился я, - разве это может быть? Куда же деваются души?
- Т, - ответил он, - Танатос, демон смерти уносит мертвых. Ну-ка,
дружок, два плюс три, веселей, веселей!
Он ловко отпрыгнул в сторону, нагнулся и быстро подхватил что-то.
Прижал к себе, медленно повернулся и подбросил высоко в воздух. Это был
волейбольный мяч, и вершины гор у меня за спиной взвыли. Я рванулся, хотел
отбить мяч через сетку, но запястья мои были скованы льдом и медной цепью.
У мяча появились глаза и волосы, похожие на кукурузную метелку. Лицо
Дейфендорфа придвинулось вплотную, я чувствовал его смрадное дыхание. Он
сложил руки так, что между ладонями оставался маленький ромбовидный
просвет.
- Понимаешь, им нужно, чтобы ты был вот здесь, - сказал он. - Все они
такие, им только этого и надо, взад-вперед.
- Но ведь это скотство, - сказал я.
- Конечно, гадость, - согласился он. - Но ничего не поделаешь.
Взад-вперед, взад-вперед, и больше ничего. Питер, а целовать, обнимать их,
говорить всякие красивые слова - все без толку, с них это как с гуся вода.
Приходится делать так.
Он зажал во рту карандаш и показал, как это делается, опуская лицо к
ладоням, - карандаш торчал резинкой наружу из его дикарских зубов. И в
этот миг, когда я глядел на него во все глаза, для меня ничего в мире не
существовало, кроме этого лица. Он выпрямился, разнял руки и погладил две
пухлые подушечки на левой ладони.
- А если у нее ноги слишком толстые, - сказал он, - туда и не
прорвешься, понял?
- Кажется, да, - сказал я. Мне мучительно хотелось почесать руку там,
где расползлась красная рубашка.
- Так что не очень-то презирай тощих, - предостерег меня Дейфендорф, и
мне было противно видеть, как его лицо стало серьезным и сосредоточенным,
потому что я знал - это нравилось в нем отцу. - Взять, к примеру,
худенькую, вроде Глории Дэвис, или длинную, поджарую, вроде миссис Гаммел,
- понимаешь, с такой чувствуешь себя спокойней... Слышь, Питер?
- Ну чего? Чего тебе еще?
- Хочешь, научу, как узнать, страстные они или нет?
- Хочу. Конечно, хочу.
Он ласково погладил ладонь около большого пальца.
- Гляди сюда. Бугорок Венеры. Чем он больше, тем больше у них этого
самого.
- Тем больше чего?
- Не будь дураком. - Он так ткнул меня в бок, что я охнул. - И потом,
скажи-ка, почему у тебя на ширинке всегда желтое пятно?
Он захохотал, и я услышал, как у меня за спиной этот хохот подхватили
горы Кавказа, шлепая друг друга полотенцами и встряхивая своей серебряной
плотью.
А потом ко мне пришел наш город, весь раскрашенный, как индеец, с
лицом, помутневшим от напрасно пролитых слез.
- Ну, уж ты-то нас помнишь, - сказал я. - Мы ходили вдоль трамвайных
путей, и я всегда торопился, чтоб не отстать.
- Помню? - Он растерянно провел рукой по щеке и выпачкал пальцы сырой
глиной. - Столько людей...
- Колдуэллы, - сказал я. - Джордж и Питер. Он был учителем в школе, а
когда война кончилась, изображал дядю Сэма и шел впереди на параде мимо
пожарной каланчи, там, где раньше трамвай ходил.
- Был тут один, - сказал он, силясь вспомнить, и веки у него задрожали,
как у лунатика, - толстый такой...
- Да нет же, _худой_ и высокий.
- Все вы, - сказал он с неожиданной досадой, - воображаете, что, если
прожили здесь несколько лет, я должен... должен... Вас тысячи. Были и
будут тысячи... Сначала "первые люди". Потом валлийцы, квакеры, немцы из
Талпехокен Вэлли... И все хотят, чтоб я их помнил. А у меня слабая память.
- И после этого признания лицо его вдруг сморщилось в улыбке, которая так
просветлила землистые пятна на его щеках, что в этот миг я полюбил его
даже в его слабости. - И чем больше я старею, чем больше меня расширяют,
строят улицы на Шейл-хилл, новый квартал со стороны Олтона, тем меньше...
я помню. Многое становится безразличным.
- Он состоял в клубе "Львов", - напомнил я, - но президентом его так и
не выбрали. И еще - в комитете по устройству городского парка. Он всегда
делал добрые дела. Любил бродить по улицам и часто бывал в гараже Гаммела,
вон там на углу.
Он закрыл глаза, и лицо стало такое же, как веки, растянутое и словно
пленкой подернутое, все в прожилках, безучастное, как у покойника. Кое-где
поблескивали непросохшие мазки краски.
- Когда же это выпрямили переулок Гаммела? - пробормотал он про себя. -
Там была столярная мастерская и лачуга, где жил слепой, он ослеп на войне,
во время газовой атаки. Но вот я вижу, по улице идет человек. Из кармана у
него торчат испорченные ручки...
- Это мой отец! - воскликнул я.
Он сердито покачал головой и медленно поднял веки.
- Нет, - сказал он. - Никого там нет. Это просто тень дерева. - Он
усмехнулся, вынул из кармана крылатое кленовое семя, ловко расщепил его
ногтем большого пальца и налепил на нос, как делали мы в детстве, -
получился маленький зеленый рог. На лице, разрисованном желтой краской,
это выглядело зловеще, и он в первый раз посмотрел прямо на меня. Глаза у
него были черные, как нефть или перегной. - Понимаешь, - явственно
произнес он, - вы уехали. Не надо было уезжать.
- Я не виноват, это все мама...
Прозвенел звонок. Было время завтрака, но мне не принесли поесть. Я
сидел напротив Джонни Дедмена, и с нами были еще двое. Джонни раздал
карты. И так как я не мог их поднять, он быстро поднес каждую к моему
лицу, и я увидел, что это не простые карты. Вместо обычных картинок и
очков на них были тусклые фотографии.
Туз бубен: Белая женщина, уже немолодая, сидит на стуле голая и
улыбается.
Валет червей: Белая женщина и негр, совершающие акт взаимной любви.
Десятка треф: Четверо лежат квадратом, женщины попеременно с мужчинами
- один негр, остальные белые.
Карты были дешевые, плохо напечатанные, и поэтому некоторые
подробности, которые мне нестерпимо хотелось увидеть, были едва различимы.
Чтобы скрыть смущение, я равнодушно спросил:
- Где ты их достал?
- В Олто
...Закладка в соц.сетях
