Жанр: Драма
Берегите солнце
...ый дух бойцов на высоте, шутят, смеются -
значит, отдохнули!
- "Встретим, спрашиваю, ребята?" "Встретим, товарищ комиссар!" -
отвечают. - Браслетов шумно похлопал меня по колену. - Так встретим, комбат,
а?
- Видно будет, - ответил я.
Ввалился старший лейтенант Скнига, оглушил весь дом грохотом каблуков,
громом своего голоса, взрывами хохота, втиснулся за перегородку ко мне.
- Вставай, комбат! - Он стащил с меня шинель, которой я укрывался. -
Боевой день на пороге!..
Я подмигнул ему и щелкнул пальцем по горлу.
- Где успел?
- Могу угостить. Для возвышения настроения! - Он заржал, обнажая оба
ряда белых и плотных зубов.
- Где ты пропадал? Где твои пушки?
- Пушки в надежном месте - смотрят в лицо врагу! Пойдем, удостоверься.
На улице молоденькие деревца с еще уцелевшими реденькими листиками
трепал ветер, сгибая их в дугу, и тоненькие веточки почти касались мокрой
земли. Небо не прояснялось ни ночью, ни днем, тучи, будто вспаханные ветром,
лежали глубокими бороздами, где чернее, где светлее. Под ногами стыла
студеная слякоть.
"В такую пору только и сидеть в окопах", - с усмешкой подумал я.
А окопы были вырыты наспех, с большими интервалами, стрелковые ячейки
неглубокие, пулеметные гнезда тесные...
Стало уже светло, насколько может быть светлым октябрьское утро с
низким водянистым небом. Глухая и гнетущая стояла вокруг тишина. И в этой
тишине крался, подступая все ближе и ближе, смутный шорох шагов большого
людского скопища. Шорох этот доплывал, не касаясь слуха, угадывался
чутьем... Вдали зябли, продуваемые серыми ветрами, черные перелески, таили в
себе опасность.
- Ты спрашивал, где мои пушки, - заговорил старший лейтенант Скнига.
Прижав локтем перчатки и повернувшись спиной к ветру, он пытался
прикурить. - С лупой в руках не отыщешь. Так мы прячемся. До момента... - И
зашагал от дороги вправо, прямиком туда, где были замаскированы его пушки.
Чертыханов, провожая его взглядом, отметил не без восхищения:
- Лихой командир... Интересно, каким окажется в деле. Ребята, те, что
необстрелянные, побаиваются немцев. Пока шли, веселые были, бодрые, шутили.
А пришло время врагу в глаза взглянуть вблизи, и все шуточки погасли...
- А ты не боишься, что ли? - спросил я.
Прокофий тонко и хитро улыбнулся.
- Я, товарищ капитан, когда остаюсь один, люблю размышлять. Мысли
просто не дают покою, особенно когда тихо или когда на небе луна блещет. И
когда я сыт...
- По-моему, ты никогда не бываешь голоден.
- У вас хороший глаз, товарищ капитан.
- О чем же ты размышляешь? - спросил я.
- Насчет страха вы спросили... Я, товарищ капитан, устал страшиться.
Надоело. Даю вам честное, благородное слово. Надоело! Я перестал уважать
себя... Теперь я решил окончательно и бесповоротно: пускай немцы меня
страшатся, как по нотам! От этого мне стало как-то легче жить. Спокойнее. И
потом... Я много думаю о Германии, о немцах... - Чертыханов не договорил
того, что он думал о немцах, изменился в лице и шагнул вперед. Он приложил к
глазам бинокль, который брал у меня и носил, перекинув ремень через шею, на
груди.
- Глядите, товарищ капитан, наши бегут. Вроде Петя Куделин... - Он
передал мне бинокль. - Разведчики наши.
От леса, слившегося в пасмурности дня в сплошную, низко висящую тучу,
отделилась реденькая цепочка красноармейцев. Очутившись на открытой
местности, пригибаясь, бочком, короткими перебежками они отходили в сторону
города. Правее этой цепочки показалась вторая, более многочисленная. Она
тоже отходила к городу. Задерживаясь, бойцы стреляли в сторону леса.
Когда красноармейцы достигли середины поля, на опушку выдвинулись
всадники. Они посылали длинные очереди из автоматов вслед уходящим. В
бинокль я различал рослых лошадей рыжей и гнедой масти: это была первая
весточка, извещавшая о приближении противника, - конный разъезд. Я заметил:
один из всадников держал в руках карту.
Я отправил связных сказать командирам рот, чтобы отступающие
красноармейцы, не задерживаясь, проходили через линию обороны. Немцы не
должны знать о нашем оборонительном рубеже.
Посовещавшись, верховые, должно быть, решили продолжить преследование и
первыми войти в город, неожиданно вставший на пути. Они оторвались от опушки
и шагом двинулись по раскисшему полю - всадников сорок. Копыта лошадей вязли
в рыхлых бороздах. Через некоторое время они нестройной вереницей выбрались
на дорогу и порысили, раскидывая копытами грязь. Конные немцы на скаку
изредка постреливали в сторону убегающих красноармейцев. Звуки выстрелов
глохли, словно бы вязли в сырости. Мы различали лишь трепет пламени и дымки
на концах автоматов.
Первая цепочка бойцов миновала наши окопчики и устремилась к окраинным
домикам.
Я находился в деревянном сарайчике выходящего в поле сада. Чертыханов
вырыл неглубокую траншею, отодрал тесину в стене и в образовавшуюся щель мне
видна была дорога, по которой неуверенно рысили всадники.
Мимо сарая, спотыкаясь, пробежал Петя Куделин. Отяжелевшие от влаги,
заляпанные грязью полы шинели захлестывали ему ноги, и он чуть не падал. В
одной руке держал автомат, в другой пилотку, на спине о его острые лопатки
бился заплечный мешок с запасными дисками и коробкой консервов. На миг я
увидел худенькое, залитое потом красное лицо, полуоткрытый рот, хватающий
жадными глотками воздух. Я кивнул Чертыханову. Он выбежал из сарая и
окликнул Куделина. Через минуту Петя, войдя в сарай, огляделся в сумраке,
увидел меня, прошептал медленно, с облегчением:
- Товарищ капитан!.. - Подкошенный усталостью, он сел на бревнышко и
трясущимися пальцами расстегнул ворот гимнастерки, выглянул в щель. - Вот
они... Гонялись за нами, как за зайцами.
Всадники, осадив лошадей, двигались шагом сдержанно и настороженно:
тишина таила опасность. Приблизившись к нам метров на пятьдесят,
остановились, сгруппировались, оглядывая примолкший город. Двое выстрелили
из автоматов. Несколько пуль пробило тесовую стенку нашего сарая. Им не
ответили.
- Ну, еще, еще поближе, - звал Чертыханов, гипнотизируя их веселым
взглядом.
Как бы повинуясь этому приказу, первые всадники тронули коней и
продвинулись еще метров на пять. Я давно уже не видел немцев вблизи, и
сейчас острое чувство волнения сдавило сердце: оно, как бы вырываясь из-под
гнета, застучало крупными и редкими рывками, болью отдаваясь в груди. Щеки
обожгла кровь, жар высушил рот... Я знал, что еще минута, и немцы увидят
нас, повернут обратно. Я перепрыгнул через изгородь и издали, еще не добежав
до пулеметного гнезда, закричал пулеметчику:
- Огонь!
Верховые заметили меня, и передний послал навстречу мне короткую
очередь. Как бы отвечая на нее, четко отсчитывал выстрелы станковый пулемет.
Вслед за ним, догоняя, опережая, застучали другие пулеметы, захлопали
отрывисто винтовочные выстрелы. Завизжали, улетая, мины.
Конная группа на какое-то мгновение застыла, и лошади, испуганно
приседая, сбились в кучу. Но, очнувшись от неожиданности и замешательства,
всадники рванули поводья и, заламывая шеи лошадям, поворачивали их в сторону
леса. Одна лошадь взвилась на дыбы, протяжно заржала и рухнула, заваливаясь
на бок и придавливая собой седока. У второй подкосились задние ноги, и она
неловко села на репицу, упираясь передними копытами в землю. Два всадника
при первых же выстрелах, взмахнув руками, сползли на дорогу. Опять прорезало
воздух дикое, хватающее за душу пронзительное конское ржание.
От близкого разрыва мины рыжий поджарый конь отпрянул в сторону и
наметом пошел по дороге к нашим окопам. Седок, медленно соскальзывая,
безжизненно повис, зацепившись ногой за стремя; он бился сбоку, касаясь
руками и головой залитой водой колеи. Конь, храпя, проскочил мимо нас в
город, звеня по булыжнику подковами...
Всадники, рассыпавшись по полю, поскакали к лесу. Лошади без седоков
бежали следом.
Стрельба утихла. Лишь один минометчик все посылал и посылал мины вслед
уже скрывшимся в лесу всадникам.
Над полем, над темными рощами, над городом, куда скрылся конный
разъезд, нависла настороженная тишина. Я вернулся в сарайчик. Петя Куделин
что-то наспех ел из котелка.
- Сиди, - сказал я, когда он при моем появлении попытался встать. - Где
сержант Мартынов?
Петя отставил котелок. Волнение его улеглось, жар, пунцовым пламенем
обжигавший щеки, померк и серым пеплом обсыпал лицо, нос заострился,
маленькая голова с хохолком на макушке поворачивалась на тонкой ребячьей шее
чутко, как у птицы.
- Нас разрубили надвое, товарищ капитан, - сказал Петя. - Мартынов с
группой отошел в лес по одну сторону дороги, я остался во второй.
Соединиться не смогли... Конники гнались за нами вот до сих пор...
- Убитые есть? - спросил я.
- Двое. И двое раненых. - Петя поспешно развязал мешок и вынул
документы. - Все тут. - Он опять взял у меня карту и показал, неуверенно
проводя пальцем с обгрызенным ногтем. - Вот по этой дороге идет колонна. Три
танка с ними, товарищ капитан. И артиллерия. Колонна километра два длиной.
- Когда она может быть здесь? - спросил я.
- Не могу сказать, товарищ капитан. - признался Петя. - Как будут идти.
В сарай вбежал комиссар.
- Гляди, комбат, узнаешь? - Он развернул газету, показал мне снимок,
отпечатанный плохо, расплывчато. - Лемехов Иван! Описано так, как было. В
точности!.. Надо показать ему. Подбодрить перед боем...
13
После полудня немного посветлело, и дальние перелески обозначились
резче, стали различимее - темная туча ветвей на белых подпорах стволов.
Из-за лесной кромки всплыли самолеты - три тройки, прошли над нашими
головами, и бойцы, сидя в окопчиках, молча следили за их беспрепятственным
полетом. Самолеты с тяжелым ревом спешили на поддержку своим войскам,
наступавшим на Серпухов. Через некоторое время, сбросив бомбы - звуки
разрывов очередью неслись по равнине, по крутизне взбегали к нам, вызывая
тоску и злобу, - самолеты возвращались назад, летели уже высоко и
облегченно. Они давно скрылись за горизонтом, а рев их еще вихрился над
полем вместе с ветром.
Мы стояли у "амбразуры", как окрестил Чертыханов дыру в стене, и
терпеливо смотрели на дорогу.
- По моим прогнозам, товарищ капитан, сейчас должны появиться немцы, -
проговорил Чертыханов, в бинокль наблюдая за лесом. - У меня на спине между
лопаток что-то заскребло. Это первый признак. Так и есть, - воскликнул
Чертыханов, передавая мне бинокль. - Глядите...
Как бы оправдывая прогнозы Чертыханова, из-за леса, с подирающим кожу
свистом, прилетели и плюхнулись в грязь небольшие мины - немцы словно
извещали о своем приближении. Затем показался первый танк. Выкатился из-под
темной лесной тучи, из белой чащи берез, одинокий и маленький, и как будто
растерялся, увидев открытое поле.
- Что я говорил! - крикнул Чертыханов излишне возбужденно, прикрывая
тревогу неуместной веселостью. - Как блин на сковородке - кушайте!.. - Он
побледнел так, что резко обозначились вокруг носа бурые крапины веснушек.
Проглотив подступившую слюну, он по привычке проверил автомат, сосчитал
гранаты, валявшиеся у ног. - Вам бы уйти отсюда, товарищ капитан. Сарайчик
этот от ветра может завалиться, не то что от снаряда. А пули прошьют его,
как швейная машина сатиновую рубаху. Я присмотрел вам местечко, никакая
бомба не возьмет...
- Отстань! - Я наблюдал в бинокль за дорогой. За танком нестройной
толпой шли солдаты в длинных шинелях. Вскоре показался и второй танк, затем
третий... Не торопясь, устало брели солдаты.
Телефонист вызывал командиров рот, передавал приказ: "Вез сигнала огня
не открывать..."
Танки осторожно приближались к городку. Поравнявшись с убитыми лошадьми
и всадниками, головной танк обошел это место стороной, а солдаты на
некоторое время склонились над убитыми, разглядывая их. Танк, выбравшись на
дорогу, выстрелил несколько раз наугад. Из ствола пушки выметывалось пламя,
отрывалось, летело немного вперед и падало на мокрую землю. Снаряды
врезались в деревянные домишки сзади нас, рушили их, разбивая в щепки. Один
дом загорелся, и дым понесло к нашим окопам.
Первыми откликнулись на выстрелы наши минометы. Откликнулись дружно.
Они густо устилали дорогу разрывами мин, земля на мгновение вздымалась и тут
же сырыми комьями шлепалась в грязь. Немцы, шедшие за танками, рассыпались
по полю, ныряя в борозды. Танк рванулся вперед, к тому месту, откуда
минометы вели огонь. Развернувшись, он подставил под удар свой бок, и тут же
артиллеристы старшего лейтенанта Скниги всадили в него несколько снарядов.
Танк загорелся. Заволакиваясь черным дымом, он еще прошел вперед несколько
метров, беспомощный и обреченный, затем стал. Танкисты вывалились через
нижний люк на землю и поползли от горящей машины. Выбиваясь из сил, истекая
кровью, они ползли обратно, откуда пришли, - на запад, на свою землю, хотя и
сознавали, может быть, что слишком далеко ушли от своей земли и возврата уже
нет: на пути разрывы мин, огонь...
Танк содрогался и подпрыгивал: в нем рвались снаряды.
Второй танк, а за ним и третий, зарываясь гусеницами в рыхлую пашню,
уползли к лесу. Немцев, рассыпавшихся по полю, накрывали минами, и солдаты,
паля из автоматов, короткими перебежками, то вскакивая, то снова падая в
грязь, отступали. Стрельба оборвалась. И на лес, на поле, на окопы легла
тяжелая тишина.
- Сейчас начнет кидать гостинцы, - сказал Чертыханов и, отойдя от
"амбразуры", сел на солому рядом со связными, сдержанно вздохнул. - Озверел
небось. Как это так - дали по зубам... Непорядок!
Связной третьей роты спросил со скрытым беспокойством:
- Артиллерийский налет будет?
- Минами засыплет, - объяснил Прокофий. - Немец мины обожает. Наверно,
мин у него больше, чем снарядов. - Чертыханов потянулся за котелком,
поставил его между ног рядом с гранатами. - Поесть надо немного, а то
прихлопнут, и поесть не успеешь...
Позвонил лейтенант Рогов и доложил, что минометчики истратили половину
боекомплекта. Я сказал, чтобы мины экономили, потому что настоящий бой еще
впереди. Приказал зарываться поглубже: скоро грянет огневой налет...
Налет начался часа через полтора.
Огонь опрокинулся внезапно, главным образом по обороне, примыкающей к
дороге. Неистовый треск заглушил все звуки, все голоса. Черные ветвистые
разрывы вскидывались то тут, то там, точно кто-то невидимый метался вдоль
окопов, хватал в пригоршни землю и, забавляясь, подкидывал ее. Сразу воздух
наполнился пронзительно кислым, вяжущим рот запахом сгоревшей взрывчатки,
прокаленных и пропитанных дымом комьев земли.
Одна мина угодила в наш сарай, сорвала с петель ворота, отхватила угол,
отчего сарайчик сразу скособочился. Чертыханов перевязывал телефонисту руку.
В здоровой руке тот по-прежнему держал трубку и повторял побледневшими
губами: "Я тюльпан, я тюльпан..." Телефон молчал.
- Разрыв где-нибудь рядом... - сказал телефонист. С трудом встал и
направился к пробоине.
Навстречу ему в пролом ступил боец, коренастый и неуклюжий, с хитрым
лицом. За ним - лейтенант Прозоровский, потерянный и жалкий, в шинели без
ремня.
- Разрешите, товарищ капитан? - обратился ко мне боец. - Велели довести
до вас. - Он кивнул на лейтенанта. - Для опознания.
- Кто велел?
- Капитан Стратонов. Веди, говорит, покажи, признают или нет.
- Где вы его нашли?
- Возле Серпухова где-то.
Мины еще рвались. Одна упала вблизи, и все находившиеся в сарае люди
попадали на солому лицом вниз. Упал и Прозоровский, закрыл голову руками,
лежал долго, по спине пробегала дрожь, будто он плакал. Оторвал от соломы
голову, и я встретился с ним глазами - в них, кажется, навсегда застыли
страх, раскаяние и мальчишечья мольба о защите.
- Если признаю, что тогда?
- Оставь, говорит, у них, - ответил боец.
- Ладно, оставляй. Это наш человек.
Боец обрадовался:
- Вот и хорошо. - Он улыбнулся и примирительно взглянул на
Прозоровского. - Вот и конец нашим скитаниям... - Боец поспешно вынул из
кармана документы лейтенанта. - Это все его... Я могу идти?
- Да.
- Позвольте спросить: а как ваша фамилия?
- Капитан Ракитин, командир отдельного стрелкового батальона.
- До свиданья, товарищ капитан. - Насторожился, прислушиваясь к полету
мины и ее падению, и выбежал из сарая.
Вернулся связист, бережно неся на белой лямке перевязанную руку.
Схватив трубку и послушав, широко и по-детски радостно улыбнулся - услышал
голос товарища. Ему впервые пришлось в боевой обстановке исправлять разрыв
проводов. Я попросил соединить меня с дивизией. Он с тревогой и
замешательством взглянул на меня.
- С дивизией связи нет.
Я написал полковнику Шестакову, что противник силой до полка движется
на Тарусу, что первая его попытка проникнуть в город отражена, при этом
подожжен один танк, что сейчас после непродолжительной огневой подготовки
немец перешел в атаку более организованно, рассредоточив силы и охватывая
город полукольцом, и хорошо было бы совершить артиллерийский налет на лес,
где наблюдается скопление врага...
Связной спрятал записку в карман гимнастерки и, озабоченно взглянув на
поле, по которому широкой цепью, медленно, не стреляя, шли немцы, подтянул
ремень, поправил пилотку, автомат, будто прощался с нами навсегда, шагнул к
пролому, нагнулся, чтобы не задеть за свесившиеся доски, и исчез.
- Скучный будет бой, - заметил Чертыханов. - Затяжной и тяжелый. Вижу
по всему. Немцы берегут силы...
Я кивнул Прозоровскому. Он подошел, опасливо поглядывая в амбразуру на
приближающиеся цепи и удивляясь тому, что это никого как будто не волнует,
все спокойны или хотят казаться спокойными.
- Что с вами стряслось? - спросил я Прозоровского. - Где вы были?
- Отстал.
- Где отстали? Как?
- Во время налета... Я выпрыгнул из машины и побежал... Далеко от
дороги отбежал... - Замолчал, переминаясь с ноги на ногу, озираясь на
бойцов, на Чертыханова и морщась, как от боли, - ему стыдно было признаться.
- Ну?
- Когда раздался взрыв бомбы, я упал... и потерял сознание...
Чертыханов отвернулся, чтобы скрыть усмешку. Если бы Прозоровский там,
в деревенской избе, не махал пистолетом перед лицом бойцов, если бы вел себя
не так воинственно и заносчиво, если бы не похвалился тем, что отец у него
командир дивизии, генерал-майор, то, возможно, он сейчас не был бы так
жалок.
- Пришел в себя - вокруг никого, - прошептал он.
- Что дальше?
- Пошел по лесу...
- Куда?
- Просто пошел... - Взглянув в "амбразуру", он невольно отступил в
страхе: по полю, серые и расплывчатые в тусклом свете дня, двигались
немецкие цепи, безмолвные и ужасающие в неотвратимой медлительности, как
привидения. А из рощи уже выскочили танки. - Стреляйте! - закричал
Прозоровский. - Почему вы не стреляете?
- Рано. Боеприпасов мало, - сказал я. - Вы пошли не вперед, а обратно -
к Москве?
- Что? - Лейтенант с трудом уяснил, о чем я его спрашиваю. - Да.
- Ваш отец расстрелял бы вас за дезертирство. Я сделал бы то же
самое... в другой обстановке. Вот ваши документы, оружие. И марш в роту!..
Связной, проведите лейтенанта к Астапову. - Я посмотрел на Прозоровского. -
В обморок падать не советую - в другой раз не встанете. Идите.
Едва оторвав испуганный взгляд от приближающихся немецких цепей,
Прозоровский сжался, став еще тоньше и выше, и пошел, чуть качаясь, за
связным к выходу... Немного погодя где-то в стороне разорвалось несколько
мин, и я видел в "амбразуру", как Прозоровский сунулся головой в кочку,
приподнявшись, прополз несколько метров и опять уткнул голову в бугорок
возле окопа. Связной стоял рядом и ждал, когда он очнется от страха.
Я был уверен, что там, на дороге, лейтенант Прозоровский просто
струсил. Он очень хотел жить, и страх за жизнь погнал его в лес, все дальше
и дальше от дороги, страх кидал его на землю лицом в грязные кочки. Страх
сломил его волю. Страх - унизительный и часто неизлечимый недуг...
Вторая немецкая цепь, наступая вслед за первой, забирала левее, как
будто знала, что там, в промежутке между нами и соседом, двери открыты
настежь - проходите.
Танки, точно сорвавшись с привязи, выкатились из леса и устремились к
городу. Поравнялись с цепями, и солдаты, увлекаемые ими, побежали по полю,
крича и стреляя.
Вся линия обороны, наша и соседняя справа, ожила. Пулеметные очереди и
ружейные выстрелы слились в единый и продолжительный гул. В этот гул
неистовым хриплым лаем врывались минометные залпы.
- Их надо положить, - сказал Чертыханов, находясь рядом со мной и
наблюдая за боем.
- Сейчас лягут. - Я был уверен, что немцы не выдержат такого
длительного напряжения, устрашатся потерь, которые они несли все больше и
больше - цепи редели на глазах. И когда бойцы стали кидать в наступавших
гранаты, немцы залегли. Воздух рвался от пулеметных очередей, от треска мин,
от рева машин.
Танк, должно быть, приметил замаскированное противотанковое орудие. Оно
палило по машине и не могло ее поразить. Разбрызгивая мокрую землю, танк
устремился на пушку и всей тяжестью навалился на нее; бойцы успели
разбежаться, в сторону покатилось лишь уцелевшее колесо. Затем танк, ведя
огонь, пересек наш передний край. Возле нашего наблюдательного пункта
развернулся, словно угадав, что мы находимся здесь, смахнул изгородь, выдрал
с корнем яблоню и врезался в сарай. Затрещали доски, рухнула крыша, накрывая
всех, кто в нем находился.
Я ощутил удар в плечо - упала тесина. Оглянувшись, я увидел лицо
Чертыханова, землисто-бурое, с оскаленными от злобы зубами. Он схватил две
гранаты и бутылку с горючей жидкостью, перепрыгивая через обломки досок,
погнался за танком. Вскоре раздались два сильных взрыва...
Рядом с собой из-под обломков я услышал голос телефониста: "Я тюльпан,
я тюльпан..." Я раскидал тесины. Телефонист лежал на животе и разговаривал
по телефону. Увидев меня, улыбнулся.
- Связь цела, товарищ капитан. - Из щеки его сочилась кровь.
- Соедини меня с Роговым.
Я предупредил командира роты, чтобы он следил за своим левым флангом.
Лейтенант ответил кратко:
- Вижу.
Вернулся Чертыханов, до неузнаваемости осунувшийся, с ввалившимися
глазами, как всегда после глубокого потрясения. Встал на прежнее место. В
такие моменты он утрачивал разговорчивость, и на мой вопросительный взгляд
он лишь утвердительно кивнул головой. Потом добавил:
- Танкисты отстреливались. Пришлось применить ответные меры...
Из-под груды теса, расшвыривая обломки, выбирались бойцы, уже шутили,
осознав, что уцелели:
- Вот это накрыло!
- Материал налицо, строгай и сколачивай гробик...
От сарая остались лишь две стены на покосившихся столбах - достаточно
легкой взрывной волны, чтобы их унесло...
Позвонил Рогов, доложил, что немцы, до двух отделений, просачиваются
слева по кустарникам, что они нащупывают разрыв в обороне и могут проникнуть
в тыл. По голосу я определил, что лейтенант встревожен, он понимал
опасность: если немцы ударят с тыла - беда.
Я срочно вызвал старшего лейтенанта Чигинцева. Тот прибежал, гремя
прогибающимися под шагами тесинами, прыгнул ко мне в окопчик...
- Жив! - Схватив мою ладонь, Чигинцев сильно сдавил ее, как будто мы не
виделись с ним неделю. - Дает он нам жару! - Стащив с головы пилотку, он
вытер ею мокрый лоб. - Я все время был у минометчиков. Хорошо работают
ребята. Только сдерживать приходится, терпения не хватает. - Оглядел
поваленный сарай. - Вот треску, наверно, было, когда он вломился! А если бы
по центру пропахал? - От волнения Чигинцев говорил и говорил, пока я его не
прервал.
- Возьмите резервный взвод и выдвиньтесь на левый фланг, - сказал я. -
Там пусто, и немцы могут зайти нам в тыл.
- Понял. - Чигинцев накинул на взлохмаченные волосы пилотку, выпрыгнул
из окопчика и побежал к штабу, где находился резервный взвод.
Третий танк застрял на дороге с перебитой гусеницей. Поворачивая башню,
он вел огонь в направлении оставшегося противотанкового орудия,
установленного правее от дороги. Артиллеристы отвечали огнем, видно было,
как снаряды ложились рядом с танком, даже отмечались прямые попадания, но
поджечь танк не могли...
Это сделал бронебойщик Иван Лемехов. Я видел, как он полз, таща за
собой ружье, влево вдоль окопов. Остановился, взглянул на танк и опять
пополз, пока не нащупал у танка уязвимое место и не поразил его. Когда
Лемехов убедился, что танк действительно горит, он так же ползком вернулся в
свой окопчик.
Начало смеркаться. Еще один военный день, наперекрест простреленный,
оглушенный взрывами, обожженный огнем, умирал. Скупо и жалко сочащийся свет
иссякал, и вечерние тени, подобно темным бинтам, плотно ложились на раны
земли.
Уже в полной темноте к сараю пришел лейтенант Тропинин. Он привел
связного, которого я еще днем посылал в дивизию с донесением. Голова бойца
была небрежно забинтована: пока шел сюда, попал под минометный обстрел.
Морщась от боли, он обессиленно опустился на груду теса. Посидев так с
закрытыми глазами, он повторил то, что сообщил Тропинину: батальону
приказано отступать в направлении Серпухова.
- Дорога, по которой мы прибыли сюда, захвачена противником, - добавил
связной.
- Письменного приказа об отступлении нет. Что ты думаешь по этому
поводу,
...Закладка в соц.сетях
