Жанр: Драма
Берегите солнце
...ие к
опасностям.
- Нет, мамаша, - сказал Чертыханов. - У нас еще водка не допита, она,
милая, куда сильнее немецких налетов.
- Мама, тебя проводить? - спросил я.
Мама присела на краешек дивана, с жалостью оглядела нас.
- Зачем мне идти? Беречь себя? Погибать - так уже вместе...
В эту минуту в комнату шумно ворвалась Тоня - пальто нараспашку,
непокрытые волосы растрепаны.
- Едва успела добежать до ворот, - сказала она, кидая на диван сумку.
Тропинин встал, незаметным и привычным движением одернул гимнастерку,
потемневшими глазами, не мигая, следил за Тоней.
- Сядьте, Володя, - сказала она. Тропинин послушно сел. - Здравствуй,
Прокофий. - Поцеловала меня. - Здравствуй, мой хороший. Я сейчас к вам
подойду, ребята... Мама, согрей воды, надо халат выстирать... - Вынула из
сумки белый халат, унесла в кухню и вскоре вернулась к столу. - Налей мне
водки, Прокофий, - попросила она. - Устала ужасно! Опять раненых привезли.
Машин двенадцать. Носили, носили - руки отнялись совсем... - Она отпила
водки, закашлялась. Тропинин зло взглянул на захмелевшего и оттого еще более
безмятежного Чертыханова.
- Вот вам и победа!..
Прокофий прищурился на Тропинина.
- На войне не без издержек. Подумаешь - двенадцать машин. Еще будет
сто, пятьсот, тысяча. Ну и что? Руки в небо, ворота настежь - заходите,
господа немцы, в столицу? Так, что ли?
- Не очень-то крепкие запоры на наших воротах!
В словах Тропинина явственно сквозила нотка обреченности. Меня это
задело. Я встал.
- Лейтенант Тропинин, - проговорил я раздельно. Тропинин тоже поднялся,
пристально и безбоязненно взглянул на меня. Мы были разъединены столом. -
Ваши высказывания нам всем не нравятся. Мысли ваши о неизбежной сдаче Москвы
врагу держите при себе, если они вам дороги. Нам они чужды. Запомните это,
пожалуйста. А в случае чего - не пощадим. Так и знайте.
- Не пугайте! - И без того светлые глаза Тропинина побелели от гнева. -
На войне, кроме смерти, ничего не страшно. А смерть над крышами висит, в
окна стучится. И я не верю, что вы думаете иначе, чем я.
- Откуда вам знать мои мысли! - крикнул я. - Вы меня своим
единомышленником не считайте. Не выйдет!
Тоня остановила нас:
- Перестаньте! Что вы, право? До того ли сейчас... - Она тронула
Тропинина за локоть, и лейтенант медленно опустился на стул.
- Извините, Тоня, - тихо сказал он и улыбнулся своей печальной и
горькой улыбкой. - Я не искал ссоры...
Тоня постаралась увести нас от внезапно вспыхнувшего спора. Она увидела
круги колбасы на диване и спросила Прокофия?
- Твоя работа?
- Моя, Тоня, - коротко ответил он. - Но по-честному.
Тоня допила оставшуюся в рюмке водку, поморщилась, зажмурив глаза, и
сказала с неожиданным озлоблением:
- Никогда не думала, что в Москве, кроме людей хороших, работящих,
ютится и нечисть... Как только наступает ночь, какие-то мрачные, молчаливые
личности выползают, как тараканы из щелей, бочком крадутся по переулкам,
проходными дворами, что-то вынюхивают, шныряют возле магазинов, складов,
что-то несут в свои норы. Запасаются!..
Чертыханов беспечно успокоил ее:
- Не расстраивайся, Тоня. Есть такие, мягко сказать, паразиты, для
которых бедствие народа, что называется, лафа - можно погреть руки,
поживиться. Их надо спокойно и безжалостно уничтожать, как по нотам.
По радио объявили отбой. Мать распрямилась, как бы освободившись от
тяжкого душевного бремени, и опять перекрестилась.
- Слава богу, отогнали!..
Тропинин, не отрываясь, следил за Тоней смятенным и каким-то умоляющим
взглядом. Она обернулась ко мне.
- Митя, ты хочешь повидаться с Саней Кочевым? Я выйду, позвоню ему в
редакцию, скажу, что ты дома. Володя, проводите меня.
Тропинин мгновенно встал и попросил меня:
- Позвольте мне прийти к вам завтра? Если ничего не случится за ночь...
- Конечно, - сказал я. - Заходите, когда захочется. Не сердитесь на нас
за прямоту...
- Ну что вы...
Тоня и Тропинин ушли. Чертыханов проводил их до двери, вернулся к столу
и, обращаясь к матери, сказал со сдержанным восторгом:
- Вот она, мамаша, любовь-то: если у человека осталась хоть минута
жизни, - и ту ему хочется отдать любви. Без любви люди зачахнут, без нее и
атака не атака, и смерть не смерть, и жизнь не жизнь. - Затем, придвинувшись
ко мне, он понизил голос: - Я только что пил за победу, а у самого в душе
так и жжет, так жжет - терпения нет, выть хочется: а вдруг фашист и в самом
деле лапу наложит на Москву? До передовой осталось меньше сотни километров.
А, товарищ лейтенант? Что будет с Москвой-то?
С тех пор, как я узнал Чертыханова, я впервые увидел в его небольших
серых, всегда лукавых, с сатанинской искрой глазах тоску, неосознанную,
инстинктивную, как у зверя перед бедой. Пальцы его стиснули мой локоть.
- Что будет с Москвой?
Я и сам не знал, что с ней будет, сам искал ответ на этот раздирающий
душу вопрос.
- Сдавали же ее в тысяча восемьсот двенадцатом году. И ничего -
по-прежнему стоит на месте...
Чертыханов откачнулся от меня и сморщил лицо, как будто я причинил ему
боль.
- Не то говорите, товарищ лейтенант. Совсем не то. Тогда было одно
время, сейчас - другое. Советский Союз без Москвы - что человек без сердца.
Да!.. А жить без сердца невозможно. - Он встал и затопал по комнате.
Я попробовал его утешить:
- Из Сибири войска идут. Эшелон за эшелоном. Целые корпуса. Отстоим.
- Это - другое дело! - быстро отозвался он и тут же с несвойственной
для него застенчивостью попросил, заглядывая мне в лицо: - Товарищ
лейтенант, возьмите меня к себе. Меня четыре дня назад должны были выписать
из госпиталя, но я упросил кое-кого, чтобы задержали, пока вы не
выздоровеете. Пожалуйста, товарищ лейтенант. Я хорошо буду себя вести,
честное благородное слово!
- Возьму. - Он знал, что я люблю его, он знал, что необходим мне, как
самая надежная опора.
- Спасибо. - Чертыханов вскочил. - Разрешите уйти, товарищ лейтенант,
пока вы не раздумали. Мне пора. - Он поспешно оделся, кинул за ухо ладонь,
на прощание обнял мать и не вышел, а как-то выломился из комнаты,
оглушительно бухая каблуками.
- Ну и бес парень, - сказала мать. - Ты с ним не расставайся, сынок, -
из огня вынет.
Оставшись в одиночестве, я задумался о завтрашнем дне. Мне было
непонятно, зачем я, строевой командир хоть с небольшим, но боевым опытом,
понадобился генералу Сергееву. Стоять на перекрестках с фонариком и
проверять документы? Не лучше ли было бы дать мне роту и послать навстречу
наступающему противнику?
Тоня вернулась с Саней Кочевым. Я его едва узнал. В шинели, перетянутой
ремнями, с пистолетом в новенькой кобуре на боку, со шпалой в петлицах, он,
чуть запрокинув голову, смотрел на меня пристально и растерянно - меня он,
должно быть, тоже не узнавал. И только когда улыбнулся устало и по-доброму,
в нем проглянул прежний Санька Кочевой, с которым восемь лет назад случай
свел нас еще подростками. Веселой и бурной встречи не получилось: время и
события были настолько серьезны и грозны, что радость как-то сама собой
глохла в душе. Мы крепко обнялись. Мать и Тоня всплакнули, глядя на нас.
- Я не раздеваюсь, Митяй, - сказал Саня. - Заехал буквально на минуту,
чтобы только взглянуть на тебя. Сергей Петрович мне все рассказал. И про
тебя, и про Никиту, и про Нину. Жив буду, обязательно напишу про всех вас. -
Он неожиданно взъерошил мне волосы. - Помнишь, как ты никого не пропускал
впереди себя в класс, в общежитие: считал высшей для себя честью войти
первым.
- Хорошо бы, Саня, эту мою привычку сохранить до конца войны, - сказал
я. - Может случиться, что в Берлин войду первым.
Руки Кочевого с тонкими и длинными пальцами торопливо и обеспокоенно
расстегнули полевую сумку. Он вынул карту и развернул ее на коленях.
- Погляди. - Саня пальцем обвел большой полукруг с западной стороны
Москвы. - Немцы подступили к городу почти вплотную... - прошептал он чуть
слышно. - А ты говоришь Берлин.
- Когда мы будем стоять у Берлина, - сказал я упрямо, - тогда о нем и
говорить нечего, он будет лежать у наших ног. А я хочу говорить о нем
сегодня, сейчас, когда фашисты подкатились к Москве! И я хочу крикнуть им в
лицо: разобьем вас, сволочи, захватим ваше проклятое логово! Мы его сотрем с
лица земли! Камня на камне не оставим! - Я и в самом деле начал кричать,
захлебываясь собственным криком, от бессилия и ненависти - немцы под
Москвой...
Тоня подошла ко мне и погладила по щеке.
- Сядь, выпей воды. А хочешь - водки. - Она вылила в стопку остаток из
бутылки. Я выпил.
Саня стоял надо мной, высокий, в ремнях, и улыбался черными, без блеска
глазами. Он любил меня, понимал и жалел. Вдруг, садясь, он рывком
придвинулся ко мне вплотную и поведал, точно строжайшую тайну. В глазах его
стоял испуг.
- Митяй, очнись. - Он опять кивнул на карту. - Взгляни сюда. Вот здесь,
под Вязьмой, окружены четыре наши армии: Девятнадцатая генерала Лукина,
Двадцатая генерала Ершакова, Двадцать четвертая генерала Ракутина, Тридцать
вторая генерала Вишневского и Особая группа генерала Болдина. Это все на
пятачке в пятьдесят километров в длину и тридцать в глубину. Там идут
сражения днем и ночью. Я едва вырвался оттуда - помогла счастливая
случайность. Над Москвой нависла смертельная угроза. Осознай это, Митяй!..
Сообщение Кочевого меня потрясло. Хмель, бродивший в голове,
улетучился.
- Я все понял, Саня... Что делать мне, Дмитрию Ракитину, при
создавшихся обстоятельствах? Дали бы мне сейчас роту, пускай не роту -
взвод, я пошел бы туда и встал бы, преградив путь вражеской колонне,
движущейся к Москве, - задержал бы хоть на один час...
- Я поехал, Митяй, - услышал я голос Кочевого. - Скоро зайду, если
уцелею.
Я проводил Кочевого до машины. Черная эмка, хлопнув, дверцами, тихо
тронулась по булыжной мостовой, выезжая на затемненную Таганскую площадь.
4
Днем Москва показалась мне еще более суровой в своей настороженности,
еще более мужественной в своей решимости выстоять перед надвигающейся
угрозой...
По улицам на большой скорости неслись грузовики с бойцами в кузовах,
гремели скатами и колесами орудий на перекрестках, на выбоинах. Шагали не
совсем четким строем рабочие с винтовками за плечами и с гранатами у пояса.
Они пели: "Выходила на берег Катюша..." Один парень даже дерзко
присвистывал. На этих примолкших и затаенных улицах песня звучала
демонстративно, наперекор опасностям...
У генерала Сергеева все решилось просто и быстро. Майор Самарин, с
которым я познакомился при выходе из госпиталя, ввел меня в огромный и
пустынный кабинет, увешанный картами. За массивным столом сидел Сергеев и
что-то писал. Вот он приподнял голову, и я встретился с его глазами,
утомленными и обеспокоенными, веки опухли и побагровели от бессонницы и
напряжения. Казалось, он мучительно боролся с усталостью и сном. Не слушая
моего доклада, он молча кивнул на кресло. Я сел.
Майор, ожидая распоряжений, остановился поодаль. Сросшиеся на
переносице мохнатые брови придавали его лицу строгость и непроницаемость.
Окончив писать, генерал с треском оторвал листок от блокнота и подал
его майору Самарину.
- Прикажите срочно перепечатать.
Майор вышел. Генерал, чуть приподнявшись, протянул мне руку через
массивный стол.
- Здравствуйте. Сидите, сидите... Мне рекомендовал вас дивизионный
комиссар Дубровин. Он сказал, что в окружении вы вели себя достойно и
решительно. Я беру вас для выполнения важного задания. Москва перестала быть
мирным городом. Москва - предстоящая линия нашей обороны. Улицы Москвы в
скором времени могут стать местом боев.
У меня похолодела спина и дрогнул подбородок, я придавил его кулаком.
Генерал заметил мое движение.
- Ну, ну, не стоит отчаиваться. - Он ободряюще кивнул мне и улыбнулся
устало. - Я сказал: не станут, а могут стать...
Вернулся майор и опять остановился у стола с правой стороны. Генерал
мельком взглянул на мои петлицы.
- А звание у вас того... невелико. Надо повысить... Считайте, что вы
капитан. Товарищ майор, заготовьте приказ. Направьте капитана Ракитина в
батальон майора Федулова. - Генерал сказал мне: - В этом батальоне триста
человек или немногим больше. Примите его и сразу же, не теряя времени,
возьмитесь за дисциплину. Это - главное. Люди пораспустились от сидячей
жизни. Русский солдат не любит сидеть без дела. Инструкции и распоряжения
получите на месте. - И он, опять чуть приподнявшись, протянул через стол
руку. - Связь будете держать с майором Самариным.
- Товарищ генерал-лейтенант, разрешите обратиться по личному вопросу, -
сказал я. Генерал кивнул. - В госпитале на излечении находится ефрейтор
Чертыханов. Разрешите взять его в батальон?
Зазвонил телефон. Генерал поднял трубку и, прежде чем отозваться,
сказал мне:
- Берите. Майор Самарин поможет вам.
- Благодарю вас, - сказал я. - Разрешите идти?
- Идите. Желаю удачи, капитан. Действуйте смелее, а по необходимости
беспощадно.
Школа, в которой разместился батальон, встретила меня нежилой,
сумрачной немотой. Гулко хлопнула дверь, гулко разнеслись мои шаги по
коридору. В классах нижнего этажа на партах и прямо на полу дремали
красноармейцы. На меня они не обратили никакого внимания. Я заглянул в
директорский кабинет. Молоденький белобрысый боец, небрежно закинув ногу на
стол, по телефону морочил голову какой-то девчонке, то воркуя, то игриво
восклицая:
- Меня зовут Спартак. Был такой герой в Древнем Риме. Гладиатор. Какой
я? Ничего, хорош сам собой. Ах, что вы говорите! Не пугайтесь. Война любви
не помеха. Приходите на Таганскую площадь. А вы какая? Обрисуйте себя в
общих чертах. Контурно.
В конце коридора на подоконнике сидел не кто иной, как лейтенант
Тропинин, и читал газету. Увидев меня, встал и встряхнул накинутую на плечи
шинель. Заметив "шпалы" на моих петлицах, усмехнулся:
- Еще два-три таких посещения, и вы станете полковником.
- Все может быть, - ответил я сухо. - Где же батальон, чем он
занимается?
- Батальон? - спросил Тропинин с печальной иронией. - Одни отдыхают
после обеда. Другие веселятся, сражаются в карты. - В это время с верхнего
этажа скатился, прыгая по ступенькам лестницы, дружный и трескучий -
взрывами - смех, затем послышались звуки фокстрота - завели патефон. -
Слышите? Подобрали где-то патефон и крутят с утра до вечера... Ну, а третьи
просто бродят по городу, тоскуя от безделья.
- Где найти майора Федулова?
- Сейчас за ним пошлю. - Пройдя к директорскому кабинету, Тропинин
приоткрыл дверь и приказал бойцу, который все еще кокетничал по телефону,
позвать командира батальона. Боец выбежал из школы. - Майор получил письмо,
ему сообщили, что убит его друг... Выпил немного... Не понимаю! Там идет
бой, фронт задыхается без людей, а нам позволяют бездарно тратить время.
Здоровые молодые люди!..
- Всех бросим туда - что останется про запас? - спросил я. - Не
спешите, и до нас дойдет очередь...
Сзади хлопнула дверь. Вошли двое. Боец вполголоса сказал, поворачивая
майора в нашу сторону:
- Там они, товарищ майор.
Громадный и медлительный, без головного убора, майор Федулов шел по
коридору, слегка покачиваясь и как-то странно отфыркиваясь. Когда он
приблизился, я заметил, что волосы его были мокры и прядями свисали на лоб:
должно быть, боец, чтобы выстудить хмель, поливал голову майора холодной
водой.
- Здравия желаю, товарищ капитан, - сказал майор Федулов, виновато
ухмыляясь. - Прибыли мне на смену? Давно пора, а то тут с ума сойдешь...
Хотя и не москвич, а считаю ее, матушку, своей единственной, родимой... - Он
потер ладонью широкое лицо. - Как ты думаешь, капитан, захватят они ее?
Раздавят?
- С такими, как вы, захватят, - сказал я жестко. - Непременно. Таких
раздавят.
Это разозлило Федулова, он вдруг закричал срывающимся голосом, грубо и
с угрозой:
- Меня раздавят?! Меня! А чем я хуже вас? Чем? Нет, братец, меня
раздавить не просто. Я не козявка, я солдат! - Дрожащими пальцами он
расстегнул шинель, откинул левую полу. Пламенно сверкнули два ордена
Красного Знамени. Он ударил себя в грудь. - Этим орденом за Финляндию
наградили, а этим - за Минск, Ельню! Себя не жалел. И фашистов не жалел.
Понял? Оскорбил ты меня, капитан.
- Где ваши люди? - спросил я, когда майор успокоился и утих, сокрушенно
и с огорчением покачивая головой. Он простодушно рассмеялся и вяло махнул
рукой.
- Черт их знает где! С девчонками романы крутят. Спартак, обеги дома,
прикажи ребятам собраться во дворе...
Белобрысый боец кинулся выполнять приказание. Я спросил майора:
- А если сейчас, немедленно нужно будет решать боевую задачу, что вы
станете делать?
- Не тревожьтесь, задачу решим. Я только и делаю, что жду боевой
задачи. - Майор начал приходить в себя. - Эх, капитан... фронты лопаются,
как орехи, а тут - батальон... Лейтенант, - обратился он к Тропинину, -
проследи, пожалуйста... Хотя постой, я сам. Проветриться не мешает...
Комиссар здесь?
- Нет, - ответил Тропинин. - Сказал, что поехал домой и в случае чего
явится по звонку.
- Позвони ему, попроси немедленно прибыть...
Майор ушел, а Тропинин скрылся в директорском кабинете. Я долго смотрел
в окно, раздумывая о создавшемся в батальоне положении и о своей новой роли,
неясной и загадочной. Я был убежден, что бойцам, предоставленным самим себе,
не так уж радостно чувствовать свободу перед лицом смертельной угрозы и их
легко будет привести в норму...
Вскоре майор Федулов пригласил меня во двор.
- Прошу вас, капитан, на смотр войскам. - Он совсем протрезвел, вел
себя как-то не по росту суетливо и от этого казался еще более жалким,
виноватым и несчастным.
Батальон был выстроен на спортивной площадке повзводно. Это были
молодые и здоровые ребята с автоматами поперек груди. На меня смотрели
выжидательно.
- Товарищи бойцы и командиры! - откашлявшись, обратился к ним майор
Федулов. - Вот и пришла пора распрощаться мне с вами. Так и не дождались
золотого времечка - побывать совместно в деле. Представляю вам нового
командира капитана Ракитина.
Кто-то из бойцов спросил:
- А вы куда же, товарищ майор?
Федулов встрепенулся, приосанился и ответил громко и хрипло:
- Куда пошлют. Передовая теперь рядом. На нее путь всегда открыт.
Может, там и встретимся.
Я попросил проверить списки. В строю не оказалось двадцати шести
человек. Майор Федулов успокоил меня.
- Они где-нибудь поблизости. Подойдут. - Он все время ощущал какую-то
неловкость, должно быть, оттого, что я встретил его в нетрезвом виде.
Я медленно прошел вдоль строя, пристально и с беспокойством вглядываясь
в лица бойцов, пытаясь угадать, что это за люди, с кем придется, быть может,
завтра идти в бой. Вернувшись на прежнее место, я скомандовал:
- Коммунистов попрошу подойти ко мне.
Строй не дрогнул. От него отделились лишь трое: два командира и пожилой
красноармеец с рыжей широкой бородой.
- Лейтенант Кащанов, командир второго взвода, - представился один,
узкоплечий, с большим кривоватым носом на узком лице. Второй, приземистый,
скуластый, с тонкими, неистово светящимися полосками глаз, тоже назвал себя:
- Лейтенант Самерханов, командир первого взвода.
Я подошел к бойцу с рыжей бородой; он стоял как-то неловко, в громадных
ботинках, в обмотках, увесистые руки высовывались из рукавов и казались
чересчур длинными. Бойцы, поглядывая на него, тихо посмеивались.
- А вы кто? - спросил я.
- Так что рядовой Никифор Полатин, - ответил он спокойно. - Ездовой я и
санитар.
"Да, не слишком крепка партийная прослойка, - подумал я не без
горечи. - Надо что-то предпринимать, пока не поздно".
Затем скомандовал:
- Комсомольцы, три шага вперед! - И чуть не вскрикнул от радостного
изумления: весь батальон отпечатал трижды - раз, два, три! Я обернулся к
Федулову. Майор улыбнулся:
- Батальон сплошь комсомольский.
Настроение мое поднялось мгновенно.
- А фронтовики среди вас есть? - спросил я.
- Есть. Есть!.. - послышалось несколько голосов.
- Два шага вперед! - скомандовал я, едва сдерживая радость.
Выступило больше ста человек. Я подошел к первому; это был невысокий,
неказистый с виду человек, в шинели с завернутыми рукавами - они были ему
длинны.
- Как фамилия? - спросил я.
- Лемехов Иван. Бронебойщик.
- Где воевал?
- От границы шел. Ранило под Рославлем.
- В боях участвовал?
Лемехов даже рассмеялся: вопрос показался ему наивным.
- А как же! Два танка на счету имею.
Следующий на мой вопрос ответил мрачновато:
- Сержант Мартынов. Разведчик. Был ранен под Минском.
Бойцы, один за другим, откликались.
Я обошел всех фронтовиков, каждому посмотрел в глаза. Ох, повидали виды
ребята!..
Только сейчас я обратил внимание на то, как плохо были одеты люди:
поношенные, выгоревшие шинели, ботинки со стоптанными каблуками, обмотки, -
и спросил:
- Претензии есть?
Подтянулся и с тревогой посмотрел на бойцов майор Федулов. Но строй
молчал.
- Есть! - Никифор Полатин поднял руку. - Товарищ капитан, можно задать
вопрос?
- Задавайте.
- Долго нам еще находиться тут?
- Нет, не долго, - ответил я, убежденный в том, что при создавшемся
положении нас со дня на день бросят на фронт.
- Медикаментов нет, перевязочных средств тоже нет, учтите, товарищ
капитан, - сказал Полатин.
- Патронов маловато! По одному запасному диску.
- Противотанковых гранат совсем нет!..
- Передайте командованию, что сидеть на месте дольше нет никакой
возможности!
Требования сыпались одно за другим со всех концов. И когда установилась
тишина, я сказал, обращаясь к батальону:
- На Западном направлении немецко-фашистские войска вновь прорвали нашу
оборону. Наши войска отступили. Не исключено, что линия обороны пройдет по
самому сердцу нашей столицы. Батальон должен быть готов каждую минуту к
выполнению боевых действий. С этого момента самовольная отлучка из
расположения батальона будет рассматриваться как дезертирство. А время
сейчас слишком суровое, чтобы можно было щадить дезертиров. Всем бойцам и
командирам, кто самовольно или с согласия командира поселился на квартирах,
немедленно вернуться в расположение, то есть сюда, в школу. Командиров
взводов прошу проследить за выполнением.
Во время моей речи во двор входили бойцы, спрашивали у майора
разрешения и вставали в строй...
Прибежал и Чертыханов с вещевым мешком за плечами, запыхавшийся,
распаренный, - видимо, сильно торопился. Он бодрым, строевым шагом подошел к
нам.
- Товарищ майор, разрешите обратиться к товарищу капитану. - И,
повернувшись ко мне, крикнул: - Товарищ капитан, ефрейтор Чертыханов после
излечения в госпитале прибыл в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей
боевой службы! Разрешите встать в строй?
- Вставайте, - сказал я.
Бойцы, с интересом наблюдая за плутовской рожей Чертыханова, за
старательными, истовыми его движениями, ухмылялись, перешептываясь. Прокофий
отодвинулся на левый фланг первого взвода и замер, уставившись на меня,
точно демонстрировал бойцам наглядный урок, как надо относиться к командиру,
а во взгляде его я уловил хитрый намек: пускай, мол, учатся, с каким
усердием и прилежностью надо нести службу.
- Кто хорошо знает расположение города? - спросил я. Оказалось, что
половина бойцов не знала Москвы. Я приказал разбить каждый взвод на группы и
к каждой группе прикрепить москвичей, чтобы они могли по карте ознакомить
бойцов с основными городскими районами.
Наконец появился комиссар. Стройный, легкий на ногу, он шел по двору,
как бы пританцовывая. Это был порывистый молодой человек в длинной, до
щиколоток, шинели с ярко начищенными пуговицами, словно были вкраплены в
серую материю горящие угольки. По-девичьи нежное, моложавое лицо его было
бледным, губы маленького рта выглядели излишне пунцовыми. Взмах руки к
козырьку был сделан четко, с этаким вывертом, рассчитанным на эффект.
- Старший политрук Браслетов, - представился он. Рука притронулась к
моей ладони и сейчас же выскользнула.
Я приказал батальону разойтись, и бойцы побежали по квартирам ближайших
опустевших домов за вещами, чтобы перебраться в школу.
Браслетов отвел меня в глубь двора. Мы остановились между двумя
столбами, где когда-то была натянута волейбольная сетка.
- Последнюю сводку слыхали, капитан? - спросил меня Браслетов почему-то
шепотом.
- Да.
- Что вы скажете об этом? Что будет дальше? - Он зябко поежился и потер
руки, ища у меня сочувствия.
Я поглядел на его маленький женственный рот, на тонкие дуги бровей и
ответил почти небрежно:
- На фронте достаточно войск, чтобы задержать противника. Меня тревожит
положение в батальоне, товарищ старший политрук.
Судя по всему, капризный и тщеславный Браслетов, должно быть, не терпел
замечаний и сейчас оскорбленно вспыхнул, щеки покрылись розовыми пятнами.
- Что вы имеете в виду? - спросил он.
- Командир пал духом, вы по целым дням пропадаете бог знает где. Люди
предоставлены самим себе. И это в такой-то момент! Восемь человек до сих пор
не явились. Где они? Дезертировали? Их не видят в батальоне четвертый день.
- Подумаешь! - воскликнул он решительно. - Армии гибнут, а вы - сбежало
восемь человек. Ну и черт с ними, коль сбежали! Такие в
...Закладка в соц.сетях
