Жанр: Драма
Берегите солнце
...агов, ни выстрелов. Только сердце стучало в ушах... Сколько
времени я тут стояла, не знаю. Может быть, долго, а может быть, минуту,
которая показалась мне часом. Донеслись из дальнего конца села голоса, и я
не стала искать калитку, перелезла через изгородь на огород. Под ногами
зашуршала завядшая ботва. Я так захотела есть, что тут же, наклонившись,
нащупала на грядке и выдернула, кажется, брюкву, кое-как вытерла листьями и
съела... В это время в село вошла автомашина с горящими фарами. Свет фар
осветил огород, я упала между грядок. Машина завернула за угол сарая, где
находился Никита, остановилась, и я поняла, что приехали допрашивать Никиту,
мучить и что его, наверное, расстреляют... Я заплакала. Сидела на грядке
чужого огорода и плакала...
Нина замолчала, сглатывая подступивший к горлу ком: она и сейчас
плакала.
- Я ругала себя за то, что оставила его одного, будто предательница.
Хотела даже вернуться, чтобы... вместе встать перед фашистами... Не
вернулась потому, что знала, Никита никогда не простил бы мне этого: моя
жертва была бы лишней и бессмысленной. И потом... мне жаль было тебя. Ужас
как жаль! Мы бы никогда не увиделись с тобой, у нас никогда не было бы вот
этой ночи... - Нина, повернувшись, коснулась моего плеча мокрым от слез
лицом.
- Что же ты плачешь? - спросил я, осторожно вытирая ее щеку ладонью. -
Никита ведь жив! И мы, видишь, вместе.
- Да, - сказала Нина; всхлипнув. - Я ведь не знала тогда, что он
останется жив. И не знала, что увижу тебя. Я была так одинока в тот миг!..
Представляешь, Дима, осенняя ночь, темнота со всех сторон, темное небо над
головой... Такое впечатление, будто весь свет вымер и я одна, маленькая,
озябшая, сижу на грядке и плачу... Ем брюкву и плачу... - Нина внезапно и
коротко рассмеялась. - Вот чудачка!
- Что было дальше?
- Вдруг я услышала, как кто-то идет ко мне по огороду. Я вздрогнула и
хотела бежать. "Не бойся, не бойся, девонька", - услышала я. Передо мной
стояла пожилая женщина с подойником в руке, она случайно вышла в огород и
увидела меня. Она напоила меня молоком, накормила, дала хлеба на дорогу, а
потом указала, как незаметней пробраться к лесу... И я пробралась.
Нина села, прислонившись к спинке кровати, натянув одеяло до горла;
рассыпавшиеся волосы темными прядями стекали по плечам, на подушку. В
непритворенное окно задувало, врывался прибойный - то стихая, то нарастая -
рокот движущихся по улице войск...
Я проснулся первым. В окне серел рассвет, мокрый, ветреный. В комнате
было прохладно и тихо, слышно было, как в стекла шлепались снежные хлопья и
тут же сползали вниз; по водосточной трубе со всхлипыванием стекала вода.
Я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить Нину: на моей руке лежала ее
голова. Когда она повернулась, я осторожно высвободил руку и неслышно встал.
Прикрыл окно. Оделся. Прошел в ванную побриться. В передней задребезжал
звонок.
Я открыл дверь. Передо мной на площадке стоял Чертыханов.
- Здравия желаю, товарищ капитан! Доброе утро.
- Что-нибудь случилось? - спросил я, готовый ко всему неожиданному.
Чертыханов помотал головой.
- Никак нет! Я, товарищ капитан, всегда страдал от излишка вежливости.
Иной раз самому тошно от такой своей тонкости. Долг вежливости заставил меня
прийти к вам: желаю поздравить вас с законным браком.
- Спасибо.
- Я уже час, как пришел. По улице гулял, боялся будить...
- Заходи.
Чертыханов неуверенно топтался на месте.
- Больно строго вы смотрите, боязно заходить.
- Разве ты в чем-нибудь виноват?
- Солдат всегда в чем-нибудь виноват. Как по нотам. - Я кивнул ему, и
он осторожно перешагнул порог, спиной прикрыл дверь. - Разрешите раздеться?
- Раздевайся и проходи. - Я приложил палец к губам, призывая к тишине.
Прокофий осторожно, на носках сапог шагнул в столовую, окинул взглядом
неубранный стол с остатками угощений и вин, зябко повел лопатками, потирая
руки, - уверен был, что сейчас и ему перепадет...
- Где достал все это, сознавайся? - шепотом спросил я. - Разве это
твое, что ты так распоряжаешься?
- Никак нет. Не мое, но наше. Отбитое у грабителей. Не мог удержаться.
Ведь свадьба, товарищ капитан. Неужели не понравилось? А я старался... -
Чертыханов хитро косил на меня насмешливым глазом.
Я рассмеялся:
- Жулик ты, Прокофий. Хотя Никита Добров и сказал, что ты молодец.
Чертыханов приосанился и отметил с важностью:
- Никита - парень с головой, он понимает толк в жизни. Он попрактичнее
вас будет, товарищ капитан...
- Ладно, садись, выпьем...
- С большой охотой, товарищ капитан, а то в горле хрипы какие-то
появились, промочить надо...
- Наливай.
Чертыханов наполнил рюмки, привстал и отчеканил:
- С законным браком вас!
Я погрозил ему, показывая на дверь в спальню, и он, поперхнувшись,
пригнулся и прошептал:
- За долгую совместную жизнь... - Выпил одним глотком, покрутил
головой, чуть морщась. - Эх, хорошо!.. Нет, товарищ капитан, Чертыханов и в
самом деле молодец! Мы за эту влагу рисковали головой.
- Ешь, после хвалиться будешь, - сказал я. - Что в батальоне?
- В батальоне, товарищ капитан, тихо и мирно. Ни звонков, ни приказов.
Забыли про нас. Мы свое дело завершили, теперь начальство все свои заботы по
другим рельсам направило, другие дыры образовались - их надо затыкать. - Он
причмокивал, закусывая. Щеки его сразу сделались тугими и порозовели. - А я,
товарищ капитан, вашего приказания насчет сна не выполнил. Ходил с ребятами
в ночной обход. Вернулись ни с чем. Не задержали никого, не постреляли даже,
не то что в прошлые ночи. Бойцы наши сейчас отсыпаются, а я вздремнул
немного и сюда... Разрешите еще одну? - Он выпил и опять, морщась, покачал
головой. Я отнял у него бутылку, и Прокофий недоуменно и с мольбой уставился
на меня, точно я совершил что-то непозволительное. - Товарищ капитан, разве
вы не знаете, что бог любил троицу? - Я налил ему третью рюмку. - Спасибо за
гуманность. Эту рюмку я приберегу до вашей жены. Выйдет к нам, и тогда...
- Дима! - послышался голос Нины.
Я быстро прошел в спальню. Нина сидела на кровати. Восхищение мое
медленно сменилось тоской, мне стало страшно: скоро, очень скоро наступит
момент, который разъединит нас надолго, быть может, навсегда. Я ощутил, как
кровь медленно отлила от лица, и Нина спросила, испуганно расширив глаза:
- Ты побледнел оттого, что подумал о нашей разлуке?
- Да.
- Зачем? Ведь мы вместе. Мы всегда будем вместе... пока... пока живем
на земле...
Я никогда не верил в слияние душ, не понимал, как можно быть вместе,
находясь на расстоянии, и еще крепче прижал ее к себе.
- Кто там пришел? - спросила Нина, осторожно освобождаясь.
- Прокофий.
- За тобой? - испугалась она.
- Пришел поздравить...
- Я сейчас выйду к вам.
Чертыханов недвижно сидел, облокотясь о стол и положив на ладонь
тяжеловатый свой подбородок; его глаза, утратившие обычную хитроватую
ухмылку, смотрели в одну точку, не мигая.
- Ты, кажется, загрустил?
- Думаю, товарищ капитан. - Вопреки своему обыкновению он не встал. -
Из такого-то дома, теплого, чистого, просторного, от жены - да в осеннюю
стужу, в дождь, в огонь, под пули... Ох, неохота, товарищ капитан! Выть
впору, как неохота. А надо. Вот как надо. - Он провел ребром ладони по
горлу. - Позарез надо.
- Надо, Прокофий, - сказал я, садясь напротив него.
Прокофий гулко вздохнул.
- Подумать только: Москва, наша Москва, столица всего мирового
пролетариата, на осадном положении. Даже не верится.
В столовой появилась Нина. Чертыханов поспешно вскочил, опрокидывая
стул, сказал тихо:
- Позвольте вас поздравить с законным браком.
- Спасибо, Прокофий. - Нина поцеловала его.
- Вам спасибо. За такой поцелуй можно идти на смерть, как по нотам!
Позвольте выпить за ваше здоровье! - Выпив рюмку, он звучно чмокнул
донышко. - Вот теперь хватит. В самый раз. Теперь, товарищ капитан, приказы
исполнять намного будет способнее.
Некоторое время мы молчали. Минута расставания подступила вплотную, к
самому горлу. Мне страшно было смотреть Нине в глаза. Смятение мое выдавала
рука, лежавшая на столе: пальцы непроизвольно выбивали дробь. Нина прикрыла
их своей узенькой рукой.
- Не надо, - сказала она тихо и встала; выйдя в кабинет, позвала
Чертыханова. Они о чем-то пошептались там, должно быть, она просила Прокофия
о том, чтобы он за мной "присматривал". Я слышал, как Чертыханов пробасил:
- Будьте уверены...
Они вышли. Нина была немного озабоченная и строгая. У Прокофия был
беспечный вид подвыпившего человека.
- Я сейчас пойду по своим делам, а затем приду к вам в батальон, -
сказала Нина.
- Но ты можешь нас не застать.
- Застану, - уверенно ответила она. - Я только уберу немного со стола.
- Подожди. - Я усадил ее рядом с собой. И замолчал, подыскивая нужные
слова.
Чтобы не стеснять нас своим присутствием, Чертыханов, взяв стопку
тарелок, ушел на кухню.
- Как бы тебе объяснить, Нина, - проговорил я. - Ты теперь не свободна
принимать решения самостоятельно. Пойми меня правильно... Ты теперь не
одна... Ты обязана думать о нем, который у нас будет... Ты обязана его
оберегать... И понимаешь... - Я запнулся, и она, не раздумывая, подсказала:
- Тебе бы не хотелось, чтобы я вернулась опять туда, в леса?
- Да, - сознался я. - И здесь для тебя хватит работы...
Нина нахмурила брови, отняла у меня руку и положила ее на горло.
- Хорошо, Дима, я подумаю. Я скажу тебе о своем решении, когда приду к
тебе в батальон.
- Ты только не думай, пожалуйста, что я чего-то испугался или еще там
что...
- Нет, нет, - поспешно отозвалась Нина. - Я ничего такого не думаю.
22
Браслетов неожиданно и по-дружески обнял меня.
- А ведь сдружились мы с тобой, Ракитин! - воскликнул он, впервые
переходя на "ты". - Я схожусь с людьми медленно и нелегко - сомнения грызут
душу: все думается, что человек не такой, каким хочет казаться, что внутри
он совсем иной... А ты такой, какой есть, без хитрой подоплеки. И знаешь,
чем ты меня сразил: у тебя тоже есть жена, но ты ни слова о ней не сказал. А
я распинался перед тобой - противно вспоминать...
Я прервал его:
- Не надо об этом, Николай Николаевич. Мы друг друга поняли?
- Вполне.
- Вот и хорошо. Главное - понять друг друга и поверить.
Браслетов становился все более уверенным в своих поступках и все более
чувствовал себя хозяином в батальоне. Красивое, нежных девичьих линий лицо
его немного огрубело, на нем заметно проступали - как бы вновь
прорезывались - волевые черты, которые безошибочно формируются опасностью.
- Прощание с Москвой не страшит, - как бы вслух подумал он, пошевелив
круто изогнутой бровью. - Беспокоит другое: не вернуться бы нам в нее,
пятясь задом.
Я рассмеялся:
- Откуда такие мрачные мысли, Николай Николаевич! Загадывать, что с
нами будет впереди, занятие бесполезное. Уверен в одном: придется тяжело. До
невозможности. А если случится полегче, то это будет для нас вроде приятного
сюрприза.
Браслетов тоже рассмеялся, беспечно и как будто с облегчением.
- Ты прав. Привык я к тебе, честное слово! Как будто знаю тебя
давно-давно...
- И я привык к тебе, - сказал я. - За первые наши беседы - они были
резковаты большей частью по моей вине - приношу извинения. Совершенно
искренне...
Браслетов отступил от меня на несколько шагов, точно испугавшись
чего-то.
- Нет, нет, - запротестовал он. - Даже вспоминать об этом не надо.
- Согласен. Не будем вспоминать. Садись, обсудим положение. Необходима
особая бдительность на марше: не привести бы к фронту вместо батальона роту.
- Нам опасаться нечего. Бойцы один к одному, - возразил Браслетов. Но
замечание мое вселило в него невольное беспокойство. Он встал. - Пойду
соберу своих ребят, проведу с ними беседу...
- Потом ты можешь навестить жену и дочку, - сказал я.
Комиссар вдруг заволновался, хотя всячески старался скрыть это
волнение.
- Если не возражаешь, я схожу на часок. Извини меня...
Когда комиссар ушел, я позвонил Нине. Никто не отозвался. На душе было
неспокойно, сердце болело, я просто чувствовал это физически.
За стеклянной перегородкой появился лейтенант Тропинин, сдержанный,
подчеркнуто аккуратный, с четкими движениями.
- Машин на ходу оказалось три, - доложил он. - Остальные не пригодны.
Бензин слили в эти три полуторки. Но шоферов только два.
- Ладно, что-нибудь придумаем, - сказал я. - Спросите, нет ли среди
наших бойцов водителей. Продовольствия хватит на сколько суток?
- Думаю, суток на двое. С натяжкой, - ответил Тропинин. - Какое
направление возьмем, чтобы разработать маршрут движения?
- Подольск, Серпухов, возможно, Тула.
- На какой час назначите выступление?
- На шесть часов завтра, - сказал я. - Соберите командиров взводов.
Тропинин привел лейтенанта Кащанова, лейтенанта Самерханова и младшего
лейтенанта Олеховского. Они молча сели на диван, ожидая, что я им скажу.
- Ну, друзья, не надоело еще сидеть здесь? - спросил я. - Душа на
фронт, к месту сражений, не просится?
Командиры заулыбались.
- На фронте холодно, товарищ капитан, сыро, - отозвался Кащанов. - А
здесь тихо, тепло и сытно. Всю жизнь бы так провоевал...
- Да и весело, - сказал лейтенант Самерханов, коренастый, широкогрудый
парень с черными сросшимися бровями, нависающими над глазами узкого и
длинного разреза; он привлекал меня диковатым нравом с мгновенными вспышками
радости или гнева.
- В каком смысле весело? - спросил я его.
- Людей интересных задерживали... Биографии интересные...
- Он главным образом девушек задерживал, - пояснил младший лейтенант
Олеховский. - Или они его задерживали - не поймешь. С одной всю ночь на
крыше продежурил, зажигательные бомбы тушил.
Самерханов подпрыгнул от внезапного возмущения:
- Зачем смеешься? Разве это плохо - зажигалки тушить?
- Сядь, тебя разыгрывают, - спокойно сказал Тропинин. - Тушил так
тушил. Это похвально.
- А зачем так говорить? Зачем меня разыгрывать? Разве это честно?
- Успокойся, - сказал я. - Все уже позади. Прощайтесь с Москвой, с
девушками, которые вас задерживали. Готовьтесь к долгой дороге, она будет
нелегкой - сто с лишним километров... На транспорт не надейтесь. Обратите
внимание на обувь, чтоб ни один из бойцов не стер ноги в пути. Не упускайте
мелочей, которые могут превратиться в крупное бедствие.
- Будет исполнено, товарищ капитан, - сказал лейтенант Кащанов, всегда
неторопливый и обстоятельный. - Бойцы знают, что им предстоит большой поход.
Отпустив командиров, я позвал за перегородку Петю Куделина.
- Я сейчас уйду, - сказал я ему. - Хочу попрощаться с матерью. Ты
останешься здесь. Сиди у телефона. Если позвонит моя жена, скажи, чтоб ехала
на Таганскую площадь. Я буду там. Если позвонят от майора Самарина, то
позовешь лейтенанта Тропинина. Он здесь. Понял?
- Так точно, понял. - Куделин тут же сел за стол и пододвинул к себе
телефонный аппарат.
Москва опустела. Точно ураган, ворвавшись в город, пронесся по улицам,
по площадям и, наигравшись вдоволь, умчался, оставив на мостовых клочья
газет, кучи мусора, россыпь расколотых стекол, осколки от зенитных снарядов.
Лишь баррикады из мешков с песком, бетонные надолбы и стальные
противотанковые ежи на городских оборонительных поясах - Садовом и
Бульварном - держались прочно и, казалось, навсегда. На этих укреплениях
предстояли последние бои за столицу...
Я шагал по знакомым, исхоженным мной улицам осажденной Москвы и с
прощальной печалью оглядывался вокруг.
Чертыханов, шагая сзади меня, не тревожил вопросами - он понимал мое
состояние.
Дома я застал мать в слезах.
- Наказал же меня бог непутевой девкой! - прокричала она, когда я
вошел. - Что она делает, Митя!.. Скажи ты ей.
- А что, мама?
- На войну уходит, - сказала она, кивая на перегородку, за которой
находилась Тоня. - Зачем мне жить, если вас не станет рядом? Ты уйдешь, она
уйдет - что мне делать на свете?
Мать показалась мне маленькой, беспомощной, поникшей от горя.
Выступающие лопатки вздрагивали, по морщинкам на щеках ползли слезы. Я
вытирал их платком, а они все текли и текли...
- Не надо, мама, - проговорил я. - Никуда она не пойдет.
Из другой комнаты вышла Тоня, одетая в черный костюм, высокая, стройная
и сильная, огромные зеленые глаза в тяжелых веках смотрели озабоченно, точно
она решала глубокую жизненную задачу, но еще не решила окончательно.
- Почему ты считаешь, что я не пойду? - спросила она. - Пойду. Я была в
военкомате; меня могут направить в школу военных летчиков.
Мать резко обернулась к ней, взмахнула маленькими кулачками.
- Без тебя там не обойдутся! Летчица. Не согласная я!
Я улыбнулся: мать не умела ругать нас, никогда не ругала, не могла
настоять на своем, и сейчас она, наскакивая на Тоню, выглядела немного
смешной, забавной и жалкой.
- Не согласная - и все тут! И ты должна мне подчиниться. Я мать! Я не
велю!
- Перестань, мама, - спокойно сказала Тоня, отстраняя ее от себя. -
Чего раскричалась? Если я решусь, то никакие твои слезы не помогут.
Перестань плакать. Перестань сейчас же. Сын уходит - ты его не
останавливаешь?
Мать сказала строго, почти торжественно:
- Он сын. Разве я могу его удерживать? Мне не дано таких прав. Если
матери будут удерживать своих сыновей, - кто на защиту нашу встанет? Ты,
может? Такие, как ты?! Я тебя не пущу, Антонина, так и знай.
Мать для устрашения шаркнула ногой в подшитом валенке. Тоня упрямо
повторила:
- Решусь - слезы твои и угрозы не помогут.
Мать снова шаркнула подшитым валенком.
- Ну и ступай! - крикнула она. - Хоть сейчас. И знай: нет у тебя
матери, а я буду знать, что дочери у меня нет. Нету! Отказываюсь от тебя.
Тоня взглянула на нее громадными зелеными глазами, печально
усмехнулась:
- Чего наговорила - и сама не знаешь. Отказываюсь... Умрешь ведь, если
откажешься, старенькая... - Она попыталась обнять ее, но мать отстранилась,
отмахиваясь:
- И умру. Лучше умереть, чем жить одной...
- Я тебе умру! - пригрозила сестра, сдавливая ее в объятиях.
- Пусти! - крикнула мать. - Пусти, говорю... Ох, косточки мои! -
простонала она, сдаваясь.
Через минуту мы сидели втроем на диване; Чертыханов, чтобы не мешать
нам, незаметно вышел на крылечко. Мать облегченно вздохнула и улыбнулась
светло-светло, как солнце, ощутила возле себя тепло наших плеч, рук.
- Никуда она от тебя не уйдет, мама, - сказал я.
Тоня промолчала, и мать толкнула ее локтем:
- Слышишь, что тебе приказывают?
- Слышу, мама, - отозвалась сестра, замкнуто глядя в одну точку. -
Володя Тропинин ничего тебе не передавал для меня?
- Нет.
Мать встрепенулась.
- Печку надо затопить, холодно что-то... И чаю согреть. - Своей
суетливостью она старалась отдалить минуту расставания со мной...
За окном зашумел дождь, глухо застучал в стекло, вызывая невольную
дрожь. Тоня зябко повела плечами и пододвинулась ко мне.
- Он не сказал, что придет сюда?
- Кто?
- Володя Тропинин.
- Нет.
- А ты не напомнил, что ему надо прийти сюда? Не пригласил?
- Он тебе нужен?
- Не знаю. Он очень несчастен.
- С чего ты взяла? Он признавался в этом?
- Он никогда не признается, - сказала Тоня. - Он не умеет жаловаться.
Но я знаю, вижу: он носит в душе большое горе.
Я вспомнил горькую усмешку Тропинина, его всегда печальные глаза и
согласился:
- Может быть...
Мы долго сидели молча, изредка обмениваясь краткими замечаниями. Моя
мысль всякую минуту возвращалась к Нине: где она, что делает, сможем ли мы
повидаться перед отходом?.. Едва я успел подумать об этом, как форточка с
шумом раскрылась, в комнату ворвались капли дождя - это, рывком распахнув
дверь, вбежала Нина, необыкновенно оживленная, легкая, какая-то вся
праздничная. Она поцеловала мать.
- Здравствуйте, мама! Ах, я готова повторять слово "мама" тысячу раз:
мама, мама, мама!.. С самого детства не произносила его... Здравствуй,
сестричка!.. - И Тоню она поцеловала. - Здравствуй, мой муж, самый красивый,
самый щедрый, самый мужественный!
Я с изумлением следил за ней. Сзади нее, у двери, стоял и затаенно
ухмылялся Прокофий Чертыханов.
- Что ты на меня так глядишь? - спросила Нина. - Не узнаешь? Это я,
твоя жена. Нина... Знаешь, где я сейчас была, с кем разговаривала? - Я пожал
плечами. - С майором Самариным.
- Зачем тебе это понадобилось? - В первую минуту я подумал о том, что
она просила его не отправлять меня на фронт.
- Он приказал тебе зачислить меня в твой батальон.
- Ты с ума сошла!
- Не хочу больше расставаться с тобой, - заявила Нина решительно. -
Никогда.
- И не страшно тебе? - встревоженно спросила мать.
- Нет, - сказала Нина. - Страшнее того, что было, не будет.
- Я не возьму тебя, - сказал я. - И не рассчитывай.
- Прикажут - возьмешь.
- Где ты нашла майора Самарина?
- Я позвонила ему, и он меня принял.
- Кто тебе дал номер телефона? Чертыханов? - Я теперь только понял, о
чем они говорили сегодня утром. - Ну не мерзавец ли ты, Чертыханов, после
этого? Везде ты суешь свой нос!
- Меня спросили - я ответил, - сказал Чертыханов. - Консультация.
Я сел возле Нины.
- Ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь? Как мне жить на фронте, как
воевать, если жена рядом? Чтобы я все время дрожал за тебя?..
- Ты не будешь дрожать, - ответила Нина. - Мне здесь не легче,
одной-то... Я все продумала. И о сыне не тревожься. До этого еще далеко...
Через час явился Тропинин. Он снял с себя шинель, привычно расправил
гимнастерку под ремнем, распрямился.
- Извините, товарищ капитан, мне разрешил отлучиться комиссар
Браслетов. Он вернулся. Я хочу вам доложить, что батальон к выступлению
готов.
- Садитесь, - сказал я, указывая на стул возле стола.
Тропинин не проронил больше ни слова. Он безотрывно смотрел на Тоню,
изредка застенчиво и грустно улыбаясь.
Тоня, не сдержавшись, крикнула ему:
- Что ты на меня смотришь? Уставится своими глазищами и молчит. О чем
ты хочешь меня спросить - спрашивай. И что ты хочешь, чтобы я ответила? -
Она откинулась всем телом на спинку дивана и заявила глухо: - Останься
живым, Володя. Вернись...
Лейтенант Тропинин чуть привстал, волнение перехватило ему горло:
- Это очень трудно, Тоня, но я постараюсь... Спасибо... - Он медленно
опустился на стул и прикрыл глаза ладонью.
Теперь, когда наступили минуты душевного затишья, прожитые сутки
показались нам изнурительно длинными. Это спокойствие было для нас коротким,
но сладким отдыхом на крутой, каменистой и дальней дороге: тяжкая ноша
сброшена к ногам, и ты, облегченно вздохнув и растянувшись на лужайке,
можешь наблюдать, как по голубой пустыне неба бредут караваны белых облаков
с округлыми боками.
Больше всего на свете я люблю облака, тугие, высушенные ветрами до
кипенной, скрипучей белизны облака в высоком небе, охваченном голубым
пламенем. Они недвижно стоят, не заслоняя солнца, на далеком горизонте,
подобные величавым утесам, или проплывают, выгнув крутую и могучую грудь,
куда-то в бесконечность, одинокие, бесприютные и гордые... Я люблю
наблюдать, как облака темнеют, наливаясь фиолетовой и немного тревожной, как
бы волшебной влагой. Тогда они тяжелеют и под собственным грузом клонятся
книзу, а радостные порывы ветра, омывая днища туч, проносятся по траве, по
кронам деревьев, как предвестники недолгого и счастливого ливня. Если ливень
опрокинулся далеко, то шума его не слышно, и оттуда, где прошел дождь, вдруг
хлынет невидимой рекой свежесть, полная запахов цветов, трав и листьев,
свежесть, похожая на душистое и прохладное вино... Облака в высоком летнем
небе. Они вселяют в душу сознание величия. Они наводят на мысли о веках, о
возникновении и исчезновении городов, народов. Они молчаливые свидетели
небывалых сражений на земле.
...Мы сидели в нашем "аквариуме" на Бронной и нетерпеливо ждали
приданную нам роту старшего лейтенанта Чигинцева: где ее искать в этом
огромном городе, мы не знали.
Лейтенант Тропинин, развернув на столе карту, вглядывался в нее,
изредка отмечая что-то цветными, тонко отточенными карандашами: в его
склоненной голове, в приподнятых углами плечах угадывались озабоченность и
упрямство.
За другим столом комиссар Браслетов, непривычно лихо сдвинув на затылок
фуражку, торопливо исписывал в блокноте страницу, перечеркивал, шумно
вырывал и, смяв в кулаке листок, отшвыривал в угол и опять начинал писать;
щеки его пылали, дуги бровей то смыкались, то расходились; я знал, что он
сочинял прощальное письмо; он без памяти любил жену и сейчас наверняка давал
ей, более мужественной и стойкой, чем он сам, наставления, как жить, как
вести себя...
Я думал о предстоящем походе, о предстоящих испытаниях.
Мысль о смерти за тревогой и хлопотами последних дней притупилась,
будто ее и не было вовсе.
Но сейчас она приобрела жгучую остроту и минутами доводила до отчаяния.
Жалость к Нине пронизывала сердце насквозь: что с ней будет, если меня не
станет на свете? И зачем я беру ее с собой? Не прибавит ли она к тем
страшным опасностям, какие нас ждут, еще и страх за ее жизнь? Возможно, что
так оно и будет... В то же время я понимал, что сейчас сломить ее волю и
оставить здесь одну было бы невозможно и безжалостно.
Чертыханов приглушенно, хриповатым баском поучал Куделина, как жить:
- Ты, Петя, еще чудачок...
...Закладка в соц.сетях
