Жанр: Драма
Берегите солнце
Александр Дмитриевич Андреев
Берегите солнце
Роман
-----------------------------------------------------------------------
Александр Андреев. Берегите солнце. Роман.
Роман-газета, № 1 (599). - М.: Худ.лит., 1968.
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru, http://zmiy.da.ru), 13.08.2004
-----------------------------------------------------------------------
Не знаю, не помню,
В одном селе,
Может, в Калуге,
А может, в Рязани,
Жил мальчик
В простой крестьянской семье,
Желтоволосый,
С голубыми глазами...
И вот он стал взрослым...
С.Есенин
Когда я открывал глаза, на белом потолке тотчас возникали машины. Они с
ревом опрокидывались на меня, казалось, еще мгновение - и я буду смят. Я
метался, крича от ужаса; звал на помощь, но кругом было пусто; пытался
бежать - ноги подламывались. И я упирался грудью в тупые морды танков и
плакал от бессилия. А боль в правом плече острой строчкой прожигала
насквозь...
И в ту же минуту я слышал тихую мольбу:
- Господи! Нельзя вам двигаться. Лягте. Вас никто не тронет. Вы в
госпитале. Ну вспомните же...
Я ощущал, как к моему лбу прикасалась рука, и впадал в забытье.
Сегодня я вновь услышал знакомый голос:
- Бредит, вскакивает... Сейчас спит.
- Пускай спит. Вставать не позволяйте.
Потом через некоторое время робко зазвучала песня. Пели ломкие и нежные
голоса... Я с усилием поднял налитые усталостью веки.
Мальчики и девочки лет семи-восьми сбились в пугливую стайку посреди
палаты и пели, изумленно озираясь на раненых.
Перед ними недвижно сидел на койке человек с забинтованной головой; на
белой марле - лишь прорези для глаз и рта. Сбоку - юноша с рукой в гипсе, а
у окна - пожилой боец с небритым подбородком; нога бойца была поднята чуть
выше спинки кровати...
Дети пели неслаженно: раненые рассеивали их внимание, да и песню тяжело
было поднять неокрепшим голосам. Им бы петь про елочку, родившуюся в лесу,
они же ломко выводили суровый солдатский гимн: "Пусть ярость благородная
вскипает, как волна, идет война народная, священная война!"
Вдруг вспомнилась Нина, и тут я ощутил удар по сердцу такой силы, что
вскинулся на койке и закричал:
- Где она?!
Сестра бросилась ко мне, надавила на плечо.
- Тише. Лежите спокойно. Ну, пожалуйста... - Она чуть не плакала.
Я упал на подушку, и песня ребятишек стала уплывать куда-то все дальше
и дальше, пока не замерла совсем, точно тихо истлела...
Просыпаясь, я часто видел перед собой одно и то же лицо, обсыпанное
мелкими веснушками, круглое, с большими испуганными глазами; глаза
напоминали окошки, распахнутые в голубое небо; к концу дежурства лицо
делалось бледным и веснушки на нем проступали резче, а небесная голубизна
сумеречно густела. Девушку звали Дуней.
Окреп я как-то сразу. Силы, подобно отхлынувшей волне, вернулись снова
и сладко кружили голову. А струна в груди звенела певуче, с щемящей
радостью: "Я в Москве, я живой, уже здоровый. Уцелел!.."
Левой рукой я нацарапал записку и попросил Дуню отнести на Таганку;
если не застанет сестру Тоню, соседка наверняка окажется дома...
А после обеда в дремотной тишине палаты, нарушаемой сонным бормотанием,
вскриками раненых и всхлипыванием дождя за окном, я услышал властный голос:
- Где он?
Я повернул голову. Тоня стремительно подошла и опустилась на колени.
- У тебя нет руки? - Судорожным движением она ощупала меня, нашла
прикрытую одеялом забинтованную руку и простонала с облегчением: - Вот она,
вот! Цела... Я подумала, у тебя нет руки, когда увидела чужой почерк. Ох,
Митя... - опять простонала она и ткнулась лбом в мой лоб - так мы делали в
детстве. - Митя, Андрей убит.
Здоровой рукой я приподнял Тонино лицо.
- Откуда ты узнала?
- Тимофей рассказал. Под Гомелем... Направил горящий самолет в цистерны
с горючим. Взорвался. Тимофей видел, как Андрей взорвался... Я знала, что он
погибнет. Еще до войны знала, еще когда замуж выходила, знала: наше счастье
недолгое.
Я молча и внимательно рассматривал сестру. Изменилась Тонька. Исчезла
прежняя ленивая и женственная ее повадка, серо-зеленые глаза в тяжелых
дремотных веках сделались огромными на исхудавшем лице, возле рта залегли
заметные черточки. Когда-то она с усилием сдерживала беспричинный - от
довольства жизнью - смех, теперь же каждую минуту готова была
расплакаться...
Тоня провела ладонью по моей небритой щеке, принужденно улыбнулась.
- Мама так рада, что ты жив, что возле нее. По дому не ходит, а летает.
Светится вся... Сколько тебе лежать еще?
- Скоро выпишусь.
Тоня поднялась с колен и присела на краешек койки.
- От Никиты Доброва узнала, что вы были вместе. И Нина с вами...
- Мы с ней поженились, - сказал я.
Глаза ее налились слезами.
- Хорошо, - прошептала она. - Время только... не для счастья... Мне
пора, милый, я в госпитале дежурю... Институт наш скоро выезжает на
восток... - Тоня вынула из сумки "Комсомольскую правду". - Тут статья Сани
Кочевого. Он часто приезжает с фронта, заходит к нам. Вчера был... Наша
квартира стала прямо пересыльным пунктом: люди приезжают, уезжают - бойцы,
командиры. Кто они, откуда, куда - не знаем. Мама возится с ними: варит им
кашу, укладывает на полу спать... Лейтенант один каждый день приходит.
Владимир. Я знаю, почему он приходит, - из-за меня... Глаза сумасшедшие,
никогда не мигают. Красивый и печальный... Два раза был Чертыханов...
- Когда был Чертыханов? - поспешно спросил я. - Где он сейчас?
- Тоже в госпитале. А в каком, не сказал. Тебя ищет. Так тебя
расписывал, какой ты бесстрашный и умный, что у мамы коленки дрожали от
страха. По всему видать, плут порядочный... Мы с ним дров напилили. Мешок
муки маме принес.
- Если он еще раз появится, спроси, где находится, и объясни, в каком
госпитале я. Обязательно.
- Скажу. Между прочим, с институтом я не поеду, - заявила Тоня. - Я
знаю, что мне делать теперь. - Она еще раз коснулась пальцами моей щеки,
встала и направилась к выходу, высокая и стройная.
Развернув газету, я сразу увидел статью Кочевого.
"В трудный час мы живем и воюем, - писал Саня. - Горит и стонет земля.
От севера до юга идет на ней бой, неслыханный, чудовищный, кровавый бой на
истребление. Для многих из нас бой уже не новость, но всякий раз он -
большое испытание. Страшно в двадцать три года умирать, но еще страшнее в
двадцать три года жить под немцем.
Невыносимо тяжело нам в эти дни. Но мы точно знаем: отгремит канонада,
рассеется в воздухе фашистский смрад, очистится небо от дыма. С какой же
гордостью пройдем мы тогда по отвоеванной земле, как радостно встретят нас
родные края!.. Старые яблони склонят к нам свои ветви и протянут плоды.
Улыбнется и пожмет нам руки суровый Ленинград. Любимая Москва поднесет нам
лучшие в мире цветы. Белые хаты Украины настежь раскроют перед нами двери.
Древние вершины Кавказа поклонятся нам седой головой, и весна Победы нежно
поцелует нас в небритые щеки..."
Я был обрадован фанатической верой и яростью этого мирного человека.
Немцы рвутся к Москве, железная пятерня сдавливает горло страны, а он пишет
о поцелуях Победы-весны. Сколько будет пролито крови, положено жизней,
оборвано возвышенных мечтаний, прежде чем вершины Кавказа поклонятся
победителям!.. Но на войне без веры в победу жить невозможно: тогда или
сдавайся на милость победителя, или погибай. А о трусах говорят и пишут
главным образом тогда, когда армии слишком тяжело...
От госпиталя до Таганской я шел пешком. Город настороженно примолк. Над
крышами зданий вздулись, покачиваясь, гигантские пузыри заградительных
аэростатов. Метнулся ввысь еще неяркий луч прожектора, чуть колеблясь,
потрепетал некоторое время и погас.
На площади возле Курского вокзала выстраивались в колонны
красноармейцы, должно быть прибывшие с эшелоном; слышались отрывистые и
нетерпеливые слова команды; колонны двинулись вдоль Садового кольца.
Навстречу им беспорядочными рядами шли женщины в телогрейках, в
валенках с калошами, в теплых платках; на плечах - лопаты и кирки.
Патрули проверяли документы, светя фонариками.
От Таганской площади, под гору, к Землянке гнали скот - коровы, овцы,
свиньи. Глухой гул копыт катился вдоль улицы. Трамваи остановились: не могли
пробиться сквозь стадо. Коровы мычали так, точно жаловались на свою горькую
участь: город тянулся бесконечно долго, а идти по булыжным мостовым тяжело.
У свиней от худобы и усталости хребты выгнулись, остро проступали крестцы...
Отощавший от длинных перегонов скот на улицах Москвы, жалобное мычанье
животных, их покорность вызывали в сердце тоску и боль... Пожилая женщина,
задержавшись, смотрела на коров и кончиком платка утирала слезы...
Стадо достигло перекрестка, когда взревели сирены воздушной тревоги. В
разноголосый и щемящий вой, точно с разбега, ворвались частые и отрывистые
залпы зенитных установок. Они находились где-то поблизости, и на тротуары,
на железные кровли посыпались осколки снарядов. В загустевшем темнотой небе
метались, то скрещиваясь, то расходясь, режущие глаз лучи; казалось, они
были накалены яростью.
Из трамваев выпрыгивали люди, и дворники провожали их в бомбоубежища.
До моего дома оставалось несколько кварталов, но патруль задержал и
меня.
- Товарищ лейтенант, пройдите в укрытие. Хотя бы в ворота... Вот сюда.
Я свернул в первый же двор.
Когда зенитки прерывали стрельбу, то слышно было, как гудели, кружась,
выискивая в темноте Павелецкий вокзал, вражеские самолеты. От цели их
отогнали, и они кидали бомбы куда попало. Я слышал, как просвистела одна из
них, кажется, над самой головой. Вскоре ухнул взрыв, совсем близко, за
углом. Затем второй, чуть дальше и глуше. Резкая вспышка осветила очертания
приумолкнувших зданий, черные провалы окон, и вскоре, разбухая над крышами,
пополз вверх багровый дым.
Грохот всколыхнул мостовую. Из окон посыпались, звеня, стекла... Скот
все шел и шел, тесня друг друга, скользя по булыжнику с уклона и напирая на
передних, которым путь преградил трамвай с двумя прицепами. Одичало ревели
коровы и, приподымаясь на задние ноги, выдавливали рогами стекла в окнах
вагонов...
Молоденькая шустрая женщина в клетчатом платке, сбившемся на затылок,
рвалась из ворот. Бойцы патруля не пускали ее, и она, обессилев, заплакала
от обиды.
- Что вы за бесчувственные такие! - крикнула она. - Разбежится скот,
разве соберешь тогда. - И закричала подростку, который размахивал
хворостиной над мордами коров: - Петя! Петька! Направо заворачивай, в
проулок! Туда гони. Слышишь?!
Старший лейтенант спросил ее:
- Куда вы гоните скот?
- На шоссе Энтузиастов. Так велено...
Старший лейтенант кивнул сопровождавшим его бойцам:
- Помогите.
Бойцы тотчас скрылись за воротами.
В это время мимо нас пробежала перепуганная овца. Во дворе ее поймали
ребятишки.
- Глядите, овца! Папа, овца!..
И тотчас, словно ожидая этого сигнала, из двери низенького домишка
неторопливо появился огромного роста детина в белой майке-безрукавке и в
сапогах. Грузным и небрежным шагом он подошел к овечке, легко, точно кошку,
взял ее под мышку и понес к деревянному сарайчику.
- Толя, нож! - кратко бросил он, не оборачиваясь. Один из мальчишек
шмыгнул в дом.
Женщина, сопровождавшая скот, ухватилась за заднюю ногу овцы.
- Ты куда ее понес, бесстыжая твоя харя! Это твоя овца? - Всю злость от
собственного бессилия она обрушила на мужчину. Он коротким взмахом откинул
ее с дороги.
- Отойди!
Женщина недоуменно развела руками.
- Что же это делается, люди добрые!..
Я окликнул здоровяка в майке-безрукавке.
- Эй, гражданин! - Он приостановился. - Отпустите овцу, - сказал я,
подойдя к нему. Он медленно обернулся ко мне. В память мою врезалась широкая
рожа с тугими щеками, железный, точно спрессованный навечно ежик волос,
голые, здоровьем налитые борцовские плечи и большие, немного отвислые груди.
- Пошел ты к черту! - с глухой яростью сказал он. - Все равно сдохнет в
дороге. А тут жрать нечего...
Женщина удивилась:
- Глядите на него! Жрать ему нечего... Да на тебе пахать можно, боров
ты этакий!
Мальчишка, такой же толстоморденький, как и отец, сунул ему в руку нож.
Длинное лезвие слабо блеснуло в полумгле.
- Отпустите овцу, - повторил я и положил руку на кобуру пистолета.
Мужчина бросил овцу на землю. Она ткнулась узенькой мордой в осколок
кирпича, вскочила и тихо потрусила со двора.
- Ну, легче стало, победитель? - с кривой ухмылкой спросил меня мужчина
и похлопал лезвием ножа о мясистую свою ладонь. И мне подумалось, что он в
эту минуту с наслаждением всадил бы этот нож в меня. Я заметил, что глаз у
него не было: вместо них на меня смотрели две глубокие черные дыры...
Тревога окончилась. За углом дымилось взорванное здание, рядом с ним
горело второе, подожженное зажигательными бомбами. Доносились всплески
колоколов пожарных машин. Пламя то никло, то опять оживало и набиралось сил.
Скот, сопровождаемый женщинами и подростками, покорно и устало брел по
улице, заворачивая за угол, на Ульяновскую, гурт за гуртом.
На Таганской площади, темной и глухой, стояла сутолока. Как бы на ощупь
прокрадывались трамваи с мертвыми окнами. Громыхая по булыжнику, неслись
будто наугад грузовики с бойцами в кузовах, тащили за собой орудия. В
полумгле безмолвными тенями двигались люди. Горячее дыхание близких боев
чувствовалось здесь, на этом знакомом и бойком месте, еще резче и горше.
Красноватые отблески пожаров усиливали тревогу.
Пожилой человек, стоявший у темной витрины магазина, произнес
дребезжащим голосом, со всхлипом:
- Стронулась Россия...
В эти смертельные и тяжелые дни с особенной силой прозвучало слово
"Россия". В каком благодатном и живительном источнике родилось оно,
пленительное, звонкое и прекрасное - Россия! Оно вобрало в себя торжества и
годины бедствий. Победы и слезы прошедших сражений, сыновняя тоска и радость
сердца, надежда на будущее - все в этом имени - Россия... Закаты и ливни,
звон косы на рассвете, шелест березовых рощ и просторы от горизонта до
горизонта, сладкий дымок очагов, зажженных на заре рукой матери, первая
социалистическая революция, указавшая человечеству путь в грядущее, Ленин -
все Россия.
Я завернул за угол на Коммунистическую улицу - и вот они, знакомые
ворота. Через двор я бежал, спотыкаясь в темноте о камни. На лестнице перед
дверью остановился перевести дух. Затем рванул дверь и вошел в кухню. Она
была пуста. У самого потолка красновато теплилась крохотная лампочка. На
столе шумел примус, над клокочущим чайником весело подпрыгивала крышка - как
прежде, в студенческие дни. Я привалился плечом к косяку и медленно
расстегнул шинель. Прошлое с институтскими веселыми днями закатилось за
тридевять земель безвозвратно.
Из комнаты вышла мать, худенькая, хлопотливая, с выступающими
старческими плечами. Всплеснула руками - проглядела чайник. Я тихо позвал:
- Мама...
Она взглянула на меня из-под ладони, точно в глаза ей ударило солнце,
не удивилась - знала, что приду. Шагнула ко мне, обрадованная и
помолодевшая.
- Сыночек, - произнесла она одно лишь слово. Не знаю, есть ли у матери
другое слово, такое же емкое и кровное, которое вмещало бы все ее существо:
и счастье, и муки, и бессонные ночи, и любовь, и ни на минуту не покидающий
страх за жизнь сына? Она взялась за отворот шинели и заглянула мне в
глаза. - Сыночек, - повторила она, - вернулся... Под бомбежку не попал,
когда шел домой? Никакого покоя нет от этого немца, летает и летает над
нами...
Крышечка над кипящим чайником все подпрыгивала, из носика толчками, с
хрипом выплескивалась вода. Я выключил примус, и крышечка, последний раз
подпрыгнув, замерла.
- Зачем ты сюда приехала? - спросил я. - Немцы же у ворот.
Мать улыбнулась, не спуская взгляда с моего лица.
- Дурачок!.. Не боюсь я твоих немцев. Ты думаешь, в деревне мне жить
легче? Умерла бы с горя. А тут вы рядом. - И она взялась руками за отворот
моей шинели. Я осторожно положил руку на ее плечи и губами прижался к ее
голове, к жиденьким седеющим прядкам. И, как в детстве, что-то сосущее под
ложечкой, сладкое пронизало меня насквозь. Мне захотелось рассказать ей, как
часто я призывал ее на помощь, и она - это было не раз - являлась ко мне в
самые страшные мгновения, когда смерть, казалось, была неминуема...
- Спасибо, мама, - прошептал я. - Спасибо... - Отстранившись от нее, я
спросил: - Как тебя пропустили в Москву? В такое время!
- Да уж пропустили... Слово заколдованное знаю. Раздевайся, сынок.
Сейчас ужинать будем. Там, в комнате, лейтенант один, Тонин знакомый. И
Прокофий был, твой товарищ.
- Где он сейчас?
- Как только узнал, что ты придешь домой, куда-то скрылся. На часок,
говорит, отлучусь. Ну и парень, расторопный, прямо бес... Проходи.
Я вошел в комнату. Лейтенант, сидевший у стола, встал мне навстречу.
Был он высок и строен. Поразили глаза. Посаженные близко, огромные, светлые,
с подсиненными белками. Мрачноватая и горькая улыбка - от сомнений, от
раздумий и путаных душевных мук - трогала рот.
- Владимир Тропинин. - Он сильно сжал мою руку. - Извините, что я
тут... нахожусь.
- Это даже хорошо, что вы у нас, - сказал я, садясь. - Вы из госпиталя?
- Нет. Батальон наш расположен рядом, в школе. - Тропинин кивнул на
окно, завешенное черной бумагой. - Но вообще-то из госпиталя. Был ранен под
Ельней. Легко. Лежал недолго. - И, предупреждая мой вопрос, сказал, не
опуская взгляда: - В вашем доме бываю потому, что видел, как сюда несколько
раз входила Тоня. Захотелось поближе взглянуть на нее. Вот и все... -
Тропинин вздохнул. - Голова разламывается от дум. Что будет со всеми нами?
Немцы подступили к окраинам. Ночью слышно, как бьют орудия. Почему нас
держат здесь, не понимаю. - Он облокотился о стол, опустил голову, прикрыв
глаза ладонью, плечи вздернулись острыми углами. - Как могло случиться, что
немцы дошли до Москвы? Где тут правда, кто виноват - не знаю.
- Просто на первых порах они оказались сильнее нас, - сказал я
спокойно. - А внезапность - вещь страшная, порой даже смертельная... Нам не
хватило одного года.
Тропинин вскинул голову, взгляд его близко посаженных, почти белых глаз
толкнул меня в грудь. Он встал.
- Извините, я пойду, а то наговорю чего-нибудь лишнего...
Мать задержала Тропинина.
- Погоди немного. Насидишься еще в казарме-то. Попьешь чаю. - Она
поставила на стол чайник и стаканы, ломтики хлеба в тарелке, консервы. -
Сейчас Тонька придет, дежурство ее давно кончилось... Должно, тревога
задержала...
Тропинин сел к столу и неожиданно улыбнулся - ему явно хотелось
повидать Тоню.
- Мама, что сказал Чертыханов, когда уходил? - Я ждал Прокофия с
непонятным для меня радостным волнением и надеждой; он был необходим мне:
когда он бывал рядом, как-то само собой становилось легче и надежней жить на
земле...
- Он сказал, что непременно вернется, - отозвалась мать. - Вернется,
раз так сказал... - В это время на кухне тяжело затопали. Мать
насторожилась. - Слышишь? Он...
Дверь широко растворилась, и порог перешагнул ефрейтор Чертыханов в
расстегнутой шинели; пилотка чудом держалась на затылке. На обе руки до
самых плеч были нанизаны круги колбасы. Он увидел меня, губы его раздвинула
шалая и счастливая ухмылка.
- Здравия желаю, товарищ лейтенант! - гаркнул он оглушительно и хотел
отдать честь - кинуть за ухо лопатистую свою ладонь, но помешали колбасные
круги.
- Что это такое? - Я испытывал ощущение, будто мы и не расставались с
ним, будто он отлучался на некоторое время по заданию и вот вернулся.
- Колбаса, товарищ лейтенант. Разрешите объяснить?
- Ну?..
- Возвращаюсь сюда проходными дворами, гляжу - хоть и темно, - какие-то
люди бегут и тащат что-то в мешках и в охапках, торопятся. Мужчины там,
бабенки и ребятишки. Я сразу догадался: дело нечисто. "Стой, кто такие, чего
несете?!" Вы ведь знаете, как я могу крикнуть - милиция разбежится от
страха, не то что бабы. Они побросали все, что несли, и наутек... Гляжу, а
это колбаса. Наверно, продуктовую палатку разворовали или склад. А может,
при налете бомба угодила в гастроном. Ну, подобрал немного, не кидать же...
- Не врешь?
- Честное благородное слово, товарищ лейтенант. - Чертыханов свалил
колбасу на диван и железными руками сдавил мне плечи. Мы поцеловались.
Затем, легонько оттолкнув меня, он ткнулся большой лобастой головой в дверцу
буфета и заплакал; спина его вздрагивала рывками. Мы с Тропининым
переглянулись.
- Что с тобой? - спросил я. Чертыханов плакал взахлеб, шумно отдуваясь.
- Не знаю, - прохрипел он, не отрываясь от буфета. - Сам не знаю. Не
обращайте внимания. Обрадовался очень... - Наконец он обернулся к нам.
Широкое, с картошистым носом лицо его было омыто обильными слезами. - Я
ведь, грешным делом, думал, что навсегда простился с вами, похоронил вас...
Плохи были ваши дела: продырявили вас насквозь... А вы живы и здоровы,
оказывается... Как не заплакать! - Он вытер платком глаза и щеки, снял
шинель, пилотку, пригладил волосы и, достав из бездонного, точно колодец,
кармана бутылку водки, аккуратно обтер ее платком и бережно поставил на
стол. - Вот за чем отлучался. Пол-Москвы обегал. Все-таки достал. Достал
родимую...
- Чертыханов вступает в свои права, - с усмешкой заметил я. -
Расскажи-ка, Прокофий, как дошел ты до жизни такой - до госпиталя?
- Одну минуточку, товарищ лейтенант, сейчас все доложу, как по
нотам... - Чертыханов был радостно возбужден. Стараясь не топать каблуками,
он принялся с особой тщательностью накрывать на стол: потребовал от матери
свежую скатерть, большими кусками нарезал колбасу, ножом открыл "бычки в
томате", раскромсал буханку хлеба. Мать пыталась помочь ему, но он
безоговорочно отстранил ее.
- Поберегите здоровье, мамаша, управлюсь сам... - Он легко и нежно
прикоснулся ладонью к донышку бутылки и, когда пробка выскочила из горлышка,
разлил водку. - Извините, одна рюмка калибром побольше и не так изящна, я ее
оставлю для себя... Прошу к столу... Разрешите сесть, товарищ лейтенант? Ну,
за победу, товарищи командиры!..
Тропинин взглянул на него, как на чудака, криво и с горечью усмехнулся.
- Петля на шее, а вы - за победу.
- Позвольте, товарищ лейтенант, сперва выпить, потом я вам отвечу, если
разрешите. - Ловким взмахом он плеснул в рот водку, глотнул, не моргнув, и
улыбнулся от наслаждения. - Насчет петли это вы, товарищ лейтенант, не от
трусости сказали. Нет. По всему видать, вы не из робких. Но - сгоряча. И от
горя... Ясно, что никто им шею не подставит для петли. Шалишь, брат!
Конечно, не велико удовольствие сидеть за столом и бражничать, когда под
окошком разгуливают вражеские танки. Под ложечкой сосет. Но, по моим
понятиям, здесь, у Москвы, мы и должны прищучить немца. Это уж будьте
уверены, товарищ лейтенант.
Мать, подойдя к нам, осторожно, хотя и решительно хлопнула по уголку
стола ладонью.
- Немцу в Москве не бывать! - заявила она воинственно.
Прокофий оживленно воскликнул:
- Верно, мамаша! Золотые ваши слова: не бывать!
Я с любопытством оглядел мать, так неожиданно расхрабрившуюся.
- Ты, что ли, остановишь?
Она улыбнулась застенчиво:
- А бог-то? Он за нас, сынок. Да и вы... вон какие...
Тропинин пристально взглянул на Чертыханова - от того веяло
спокойствием, как будто война с немцами уже решена в нашу пользу.
- Что ж, за победу так за победу, - сказал Тропинин и выпил.
- Так вот, товарищ лейтенант, как я докатился до госпиталя, - заговорил
Чертыханов. - И на этот раз судьба сыграла со мной шуточку. Никак она не
может выставить меня перед людьми в геройской красе. Стыдится, видать... У
героев на войне даже ранения соответственные: в грудь, в голову, в плечо...
А меня ранило, извините, в задницу, как последнего трусишку... Под Ельней
пришлось залечь - пулеметным огнем положил нас, подлец! Голову-то я спрятал,
а зад не успел. И прострочили мне его в четырех местах, как по нотам. Две
недели валялся, точно колода... Зато сзади у меня теперь задубело, что
чугун... - Он покрутил лобастой головой и заржал, смущенно озираясь на мою
мать. - Извините, мамаша, не сам выбирал место для ранений. - Он налил по
второй.
Суровые солдатские марши, гремевшие по радио, внезапно заглохли, будто
звук обрубили на самом призывном взлете. Завыли сирены. Мать перекрестилась.
Она побледнела и в одну минуту осунулась.
- Опять летят! Опять кого-нибудь похоронят. - Мать стала торопливо
одеваться. - Бегите скорей в убежище, ребята. Сынок... Это недалеко, в
соседнем доме, в подвале.
Никто из нас не тронулся с места: то ли стеснялись выказать друг перед
другом слабость, то ли в самом деле наступило полное равнодуш
...Закладка в соц.сетях
