Жанр: Драма
Берегите солнце
... И в перестрелках? - Вопрос прозвучал настолько
резко и возмущенно, что я не узнал майора, всегда такого доброго,
рассудительного и чуть-чуть усталого. Его как будто подменили. Он спрашивал
меня об этом уже третий раз, и с каждым разом голос его делался все
нетерпеливей и повелительней. - Товарищ капитан, приберегите ваш гуманизм
для более подходящего времени. Для мирного! Зачем вы держите этих людей? Для
коллекции? Вы читали приказ? Так выполняйте!..
- Слушаюсь, товарищ майор! - ответил я и медленно положил трубку.
И комиссар и начальник штаба смотрели на меня испуганно и
вопросительно. Браслетов мгновенно побледнел. Я сказал ему нарочито спокойно
и даже небрежно:
- Николай Николаевич, отберите несколько человек. Надежных, с крепкими
нервами.
Он побледнел еще больше, лоб покрылся испариной, пальцы, перебиравшие
бумажки на столе, задрожали.
- Сейчас отберу, - ответил он, поняв, зачем мне нужны были надежные
бойцы. - Сейчас, сейчас, - повторил он и вышел из-за перегородки в зал.
- Товарищ лейтенант, - обратился я к Тропинину, - проследите, чтобы все
было так, как надо. Полный боекомплект.
Тропинин выпрямился, нервным, торопливым жестом расправил гимнастерку
под ремнем, огромные бледно-синие глаза его взглянули на меня смятенно, с
нескрываемым ужасом и болью. Не проронив ни слова, он удалился вслед за
Браслетовым.
Я отодвинулся к окну.
Во дворе, в зеленоватых вязких сумерках, люди зябко жались друг к
другу. Они выглядели сейчас трусливыми и жалкими и вызывали во мне новый
прилив злости и отвращения.
В тот час, когда землю отцов постигает смертельное бедствие и эта земля
может исчезнуть в огне, в крови, в страданиях, а будущим поколениям угрожает
рабство, на защиту Отечества встают стеной ее сыны, плечом к плечу. А все
эти люди поступили как предатели перед обществом, перед бойцами, поливающими
кровью московскую землю; для предателей же война не знает пощады!.. И еще:
быть справедливым и беспощадным намного тяжелее, чем быть добреньким,
покладистым и всепрощающим...
Лейтенант Тропинин, подойдя ко мне, произнес холодно, чуть запинаясь:
- Группа бойцов подготовлена и ждет ваших распоряжений.
В зале вдоль стены были выстроены красноармейцы - человек двенадцать. Я
приблизился к Прокофию Чертыханову, первому в строю.
- Ефрейтор Чертыханов, - сказал я, и Прокофий, вскинув подбородок,
вытянулся - весь внимание. - Вы готовы расстрелять труса, предателя, бандита
и стяжателя, который своими действиями помогает врагу овладеть столицей
нашей Родины Москвой?
- Так точно! - ответил Чертыханов, и глаза его как будто сразу запали
внутрь, в них проглянула вдруг - в глубине, за решимостью - глубочайшая
человеческая скорбь. И я кивнул ему, как бы напоминая, что он сейчас дает
тон всем остальным. Он понял меня, встрепенулся, напрягаясь, отчеканил
громко: - Готов, товарищ капитан!
Я остановился перед сержантом Мартыновым.
- Сержант Мартынов... - и повторил свой вопрос.
- Так точно, готов! - ответил сержант.
- Красноармеец Куделин?..
- Так точно, готов!
- Красноармеец Гудима!..
- Так точно, готов!..
Я прошел вдоль строя и каждому задал свой вопрос, затем скомандовал:
- За мной!
Мы прошли во двор. Люди, находившиеся здесь, зашевелились, выжидательно
глядели на нас, медлительно приближающихся к ним, молчаливых, вооруженных и
неумолимых. Все они разом шатнулись и стали пятиться к кирпичной стене,
будто догадываясь, что сейчас я прикажу им встать именно к этой стене.
Низкое небо скупо роняло тусклый свет, и лица людей казались серыми,
вылинявшими от бессонницы, от студеной ночной сырости и тревоги.
Окинув взглядом толпу, я чуть не вскрикнул от изумления и ужаса: рядом
с крикливой женщиной, задержанной с двумя окороками, стояла Ирина
Тайнинская, съежившаяся, озябшая, жалкая. Ирина прошептала что-то беззвучно
и тряхнула головой, должно быть, не верила, что перед ней нахожусь я...
А перед моим мысленным взором в одно мгновение пронеслись воспоминания,
связанные с этой женщиной: радость, отчаяние и жгучая, нестерпимая душевная
боль.
"Как она очутилась здесь, - поражался я, - где ее муж?" Я перевел
взгляд. Конечно же! Сзади Ирины находился Анатолий Сердобинский. Он тоже
глядел на меня жадно, смятенно и с недоумением.
Чертыханов вдруг грубо сдавил мне локоть.
- Смышляев! - прошептал он, задрожав от охватившего его волнения. -
Товарищ капитан, Смышляев!
- Где?
Чертыханов, рванувшись с места, оторвал от стены человека. Да, это был
Смышляев: бесцветные глаза убийцы, вороночка на подбородке, точно сделанная
хорошо отточенным карандашом, - предатель, выдавший немцам Ивана Заголихина,
Нину, Никиту Доброва. А сколько он предал после, каких людей обрек на
смерть!
Смышляев молча и угрюмо смотрел на меня, не мигая.
- Где он взят? - спросил я.
Браслетов ответил:
- На чердаке. Это он передавал информацию немцам. Ранил красноармейца
Седловатых. - Комиссар кивнул на Смышляева. - Вы его знаете?
- Был командиром взвода в моей роте, - сказал я. - Перебежал к
фашистам... Вот как они тебя использовали... - Я с глухой злобой оглядывал
Смышляева: был он в куцем пиджачке, в сапожках с коротенькими голенищами, в
кепочке, насунутой на самые брови; бледные губы кривились в улыбке.
- Расстрелять, - приказал я удивительно спокойно, как будто речь шла о
чем-то обычном и естественном.
Чертыханов толкнул Смышляева дулом автомата в плечо.
- Иди.
Смышляев небрежно сплюнул, пытаясь скрыть свой страх и выказать
презрение к нам и к смерти.
- Все равно песенка ваша спета, - сказал он и, насвистывая, пошел
впереди Чертыханова.
Прокофий завел Смышляева за угол здания. Прошло несколько секунд,
показавшихся всем изнуряюще длинными. Глухо прозвучала в рассветном сыром
сумраке короткая автоматная очередь.
Толпа ахнула и притихла.
Чертыханов возвращался тяжелым - как под грузом - шагом, хмурый и
спокойно мудрый, привычным рывком плеча поправляя автомат; молча встал в
строй.
Лейтенант Тропинин принес список: двадцать шесть человек, самовольно
оставивших свои посты. Выкрикивая имена этих людей, Тропинин отводил их от
толпы в сторону.
Затем он прочитал постановление Государственного комитета обороны.
Когда дошел до пункта, где было сказано: "Нарушителей порядка немедля
привлекать к ответственности с передачей суду Военного трибунала, а
провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению
порядка, расстреливать на месте..." - я едва заметно кивнул, и бойцы
щелкнули затворами автоматов.
- Вы будете расстреляны, как прямые пособники врага... Армия истекает
кровью, а вы думаете о своей шкуре, о наживе! Вам не будет пощады!..
Напряжение бойцов достигло предела. У Пети Куделина высохли губы, и он,
облизывая их языком, все время сглатывал слюну. Браслетов отступил за мою
спину, и я слышал, как он, сняв фуражку, вытер платком лоб.
Ирина Тайнинская, закрыв глаза, ткнулась виском в сырую стену из
красного кирпича.
- Как попала сюда эта женщина? - спросил я, указав на Ирину.
Она не пошевелилась: должно быть, не слышала моего вопроса.
Лейтенант Тропинин выступил вперед.
- С мужем, товарищ капитан.
- Что за "подвиг" он совершил?
- Его, по-моему, захватили с чулками...
- С чем?
Лейтенант полистал толстую, бухгалтерского образца книгу.
- Участие в разграблении галантерейной палатки. У этого гражданина,
фамилия его Сердобинский, обнаружили узел с дамскими чулками, - доложил
Тропинин, захлопывая книгу.
Я с изумлением посмотрел на Сердобинского: зачем ему понадобилось
столько чулок? В такой-то момент! Все это смахивало на нелепый анекдот...
Сердобинский упорно искал моего взгляда. Автоматы, направленные ему в
лицо, лишили его дара речи.
- Принесите узел с чулками, - попросил я.
Один из бойцов притащил в охапке огромный белый сверток. Он бросил его
на землю у моих ног; из свертка вывалились связки чулок. Я поднял
растрепанную связку и подошел к Сердобинскому.
- Тебе нужны чулки? На, возьми. Бери, бери, не бойся...
Сердобинский обеими руками отталкивал от себя чулки. Не брал. Тогда
Чертыханов, направив на него автомат, прикрикнул:
- Бери, коль приказывают!..
И Сердобинский стал хватать у меня из рук чулки и торопливо засовывать
себе за пазуху, в карманы, не сознавая того, что делает. И говорил, говорил
при этом, жалко, просительно улыбаясь.
Кто-то из бойцов, стоящих сзади меня, тихо засмеялся.
- А теперь выходи, - сказал я Сердобинскому.
Он замер, спиной прижавшись к стене.
- Нет, - проговорил он, ужасаясь. - Нет!.. Я не выйду. Не выйду!
- Выходи, - повторил я.
- Не выйду! Что ты хочешь со мной сделать? - Он схватился за локоть
Ирины. - Скажи ему, чтобы он меня не трогал!..
- Вышвырните его, - приказал я бойцам.
- Ты мне мстишь! - выкрикнул Сердобинский истерично. - Простить не
можешь Ирины!
Чертыханов с Мартыновым, подойдя, взяли его за плечи и вытащили из
толпы, поставили на ноги.
- Иди, - сказал Чертыханов зло.
- Идти? Куда мне идти? - Сердобинский, недоуменно мигая, вертел
головой, спрашивая то Чертыханова, то Мартынова: - Куда мне идти? Что вы
хотите со мной сделать?..
- Туда иди. - Прокофий махнул рукой в сторону ворот. - Иди, говорят
тебе. Пока жив! - И подтолкнул его прикладом автомата. - Пошел!..
Сердобинский, испуганно оборачиваясь, сделал сперва несколько
неуверенных шагов, как бы крадучись, на полусогнутых ногах. Затем
припустился к воротам. Из карманов его свисали и болтались длинные желтые
ленты шелковых чулок.
Я обернулся к остальным.
- Вон отсюда! - крикнул я. - Чтоб духу вашего здесь не было. Вон!
И люди, будто листья, подхваченные ветром, вскочили и кинулись со
двора.
Первым, запрокинув голову, выставив острый кадык на длинной верблюжьей
шее, рысил кассир Кондратьев.
У железных решетчатых ворот остановились, молчаливо, с ожесточением
отталкивая друг друга и пробиваясь на волю.
Чертыханов с осуждением покачал головой.
- До чего же неорганизованный народец, как овцы! - Подумав немного,
добавил: - Впрочем, когда смерть подойдет вплотную и положит костлявую руку
на плечо, тут не только побежишь - полетишь. Крыльев нет, а взлетишь, как по
нотам. Товарищ капитан, разрешите навести порядок?..
Сержант Мартынов сердито спросил часовщика, который с тихой улыбкой
наблюдал за давкой у ворот.
- А ты почему не бежишь? Ишь прогуливается, храбрец какой...
- Я не храбрец, - сказал человек в длинном пальто. - Не буду
хвастаться. Я старик и потому кое-что вижу больше и глубже другого... Я
понял, что этот молодой капитан - человек мужественный. А мужественный
человек никогда не бывает жестоким. - И тихо поплелся к выходу.
Группа задержанных, в которой находился и главный инженер, тоже
двинулась к воротам, но я их остановил.
- А вы будете переданы в распоряжение военного трибунала.
Подойдя к Ирине Тайнинской, я тихонько притронулся к ее плечу.
- Почему не уходишь? Чего ждешь?
Ирина посмотрела мне в глаза.
- Лучше бы ты меня пристрелил. - Она с усилием отделилась от стены и
медленно пошла к воротам, туго прижимая к бокам локти. Чулок, лежавший на ее
пути, она отшвырнула ногой.
Я стоял посреди двора и с грустью смотрел вслед Ирине. Мне казалось,
что вместе с ней отодвигалась, уходила - все дальше и дальше - пылкая и
влюбленная моя юность.
17
Майор Самарин разрешил мне отлучиться из батальона по срочному и
неотложному делу, приказав к шестнадцати часам быть на месте. Чертыханов,
отыскав автомобиль, доложил:
- В полной исправности и с шофером! Но только грузовик, товарищ
капитан. Вам для какой надобности машина: перевезти что-нибудь или
прокатиться желаете? Если прокатиться, то мы легковую живо спроворим.
- Ладно, поедем на грузовике.
Я сказал Браслетову и Тропинину:
- Вернусь к четырем часам. Действуйте в зависимости от обстановки.
Мы проехали по Пушкинскому бульвару, завернули на улицу Горького и
остановились возле дома, где жила Нина. Я взбежал на третий этаж и позвонил
в квартиру.
Нина ждала меня, одетая по-домашнему в ситцевый, яркой расцветки халат,
перетянутый в талии узким поясом, свежая, еще немного сонная, как в ласковое
утро мирного времени. В полутемной передней мы постояли немного, обнявшись,
безмолвно, едва дыша. От запаха ее кожи и волос у меня опять сладко
закружилась голова.
Она указала на столик у зеркала, где стояла фарфоровая собака с красным
высунутым языком, - мой подарок Нине в день ее рождения.
- Ты не забыл этого пса? Как поставил его на это место, так и стоит вот
уже два года... Есть хочешь? Я приготовила тебе завтрак, не думай,
пожалуйста, что я незаботливая хозяйка...
Мы прошли в столовую, огромную и пустую. Стол, сверкавший свежей
скатертью, был накрыт на двоих.
- Я сейчас сварю тебе кофе, - сказала Нина. - Посиди на диване или
пройди к папе.
- Он разве дома? - спросил я.
- Нет, конечно. Улетел по делам на Урал.
- Ты его еще не видала?
- Нет. И едва ли скоро увижу... Что ты на меня все смотришь?
Пожалуйста, не смотри так... Краснеть заставляешь... - Она и в самом деле
внезапно и жарко заалела, от опущенных ресниц на лицо легли едва уловимые
тени, а ладони невольно заслонили горло - знакомый жест, выражавший ее
отчаянную застенчивость.
- Не надо кофе, Нина. Оденься поскорее, мы должны ехать.
- Куда, Дима?
- Потом узнаешь.
- Хорошо. Я сейчас. - Она ушла в спальню и через несколько минут
явилась одетая, строгая и сдержанная. - Мы можем ехать.
Спустившись к машине, я велел Чертыханову сесть с шофером, а мы с Ниной
влезли в кузов, встали, держась руками за крышу кабины. Нина не
допытывалась, куда я ее везу, лишь внимательно поглядывала на меня.
- Наш сын должен носить мою фамилию, - сказал я.
Сощурившись от встречного ветра, Нина улыбнулась и чуть-чуть ближе
пододвинулась ко мне.
Грузовик летел вдоль улицы Горького. Движение людей из города заметно
сократилось... По Садовому кольцу шли войска, целые соединения, прибывшие из
Сибири, с Дальнего Востока, из забайкальских степей. Нестройными колоннами
шагали бойцы, с изумлением озираясь на каменные и молчаливые строения
столицы; лошади, звонко цокая подковами по асфальту, тащили пушки, повозки,
кухни; медленно пробирались машины с боеприпасами. Рота за ротой, полк за
полком... Я знал, что каждую дивизию, новую часть, прибывшую из глубины
России к фронту, проводили по улицам Москвы - пусть москвичи знают, что у
нас есть свежие боевые силы, способные остановить вражеские армии.
Шофер, немолодой уже человек с небритыми впалыми щеками и угрюмым
взглядом, подвез нас к первому попавшемуся загсу. Я выпрыгнул из кузова и
помог Нине сойти. В помещение вошли все четверо.
Загс был закрыт. На замке висела, как брелок, большая сургучная печать.
Мы с Ниной переглянулись, я уловил в глазах ее разочарование. Чертыханов,
как бы в отместку за такой прием, два раза стукнул кулаком в дверь.
- Удрали, черти! Мы сами виноваты, товарищ капитан: всяких задерживали,
а вот эти бюрократы не попались. Мы бы попридержали их для такого случая...
Но ничего, не огорчайтесь, не один загс в Москве.
Мы опять забрались в кузов. Машина помчалась по пустым улицам и
переулкам. Студеный ветер бил в лицо, свистел в ушах, срывал с ресниц Нины
слезы.
- Тебе холодно? - спросил я ее.
- Нет, что ты!
Мы заезжали еще в три загса. Они тоже были закрыты. Нина совсем
приуныла. Она озябла, но в кабину перейти не соглашалась. Я торопил шофера.
Наконец нам повезло. На Красной Пресне в большом здании райкома и
исполкома мы отыскали дверь с табличкой "Загс". В комнате полная женщина в
распахнутом пальто укладывала в ящики толстые книги, картотеки, ловко
забивая ящики гвоздями.
- Эй, тетя, оторвитесь-ка на минуту от ваших гробов! - сказал
Чертыханов, подойдя к ней. - Успеете еще заколотить.
Женщина бросила на ящик молоток, обернулась к нему.
- Ну? - Шерстяной платок сполз ей на плечи, открыв растрепавшиеся
волосы с прямым пробором, щеки женщины пылали от работы.
- Поженить надо людей, - объяснил Прокофий, кивнув на меня и Нину. -
Занесите их в книгу, документ выдайте.
Женщина села на ящик, усмехнулась, оглядывая нас.
- Ну и времечко выбрали для женитьбы...
- Для женитьбы Михаил Иванович Калинин расписания не устанавливал, -
ответил Чертыханов. - Кто когда захочет, тот тогда и женится, как по нотам.
Ваше дело, тетя, скрепить государственной печатью их брачные узы.
- Не могу я этого сделать, дорогие товарищи, - сказала женщина. - Нет у
меня печати, нет книг, нет брачных свидетельств.
- Как это так нет! - Чертыханов возвысил голос. - А в этих гробах что
хранится? Вытаскивайте живее и пишите, нам ждать некогда. - Для острастки он
положил автомат на край стола. Женщина небрежно отодвинула автомат.
- Ты этой игрушкой не балуйся, она ведь, кажется, стреляет...
- Стреляет, тетя, как по нотам.
- Вот и убери. Нет у меня ничего для такого случая. Все вывезено еще
неделю назад.
- Куда вывезено?
- В тыл. Подальше от немцев. Зачем вы их сюда подпустили? - Она с
насмешкой взглянула сперва на Чертыханова, потом на меня. - Воевать надо, а
не жениться.
Нина тихонько рассмеялась, а Чертыханов сказал вкрадчивым голосом, в
котором таилась угроза:
- Вы бы, гражданка, остереглись делать такие свои выводы, а то ведь мы
можем про свою гуманность забыть.
- Не грози. - Лицо женщины потеплело. - Ты, видно, только с бабами и
горазд воевать.
Чертыханов пошевелил белесыми бровями и наморщил картошистый нос.
- Я еще раз вежливо прошу вас: вытаскивайте ваши книги и давайте нам
документ.
- Что ты так страдаешь, - сказала женщина Прокофию. - Не ты ведь
женишься...
Чертыханов присвистнул.
- Я буду жениться, милая моя женщина, когда фашистов в землю вколотим.
Наша Нина - девушка редчайшей красоты. Но со мной рядом, - вы уж извините,
Нина, - будет стоять особа распрекрасная. Я даже имя ее знаю - Победа. Вот
тогда и попробуйте не зарегистрировать нас!..
Женщина с веселым сокрушением покачала головой.
- Где только учатся люди так болтать языком... А с виду никак не
подумаешь...
- Виды часто обманчивы, - ответил Прокофий. - Иной с виду-то герой,
картинка, а поскреби его - трусом окажется, паникером, а то и провокатором.
Мы ведь и в самом деле спешим, тетя. Обстряпайте нам это дельце, распишите
их, и расстанемся по-хорошему. Это командир наш...
- Не могу, ребята, - сказала женщина. - Честное слово, не могу. И рада
бы вам помочь. Ничего здесь нет... Ну потерпите немного, если любите друг
друга, то расписаться всегда успеете. Да я и не регистрирую браки-то...
- Э, дорогая, так не пойдет, - сказал Чертыханов. - Где еще есть
поблизости такой же бюрократический приют?
Мне надоело слушать спор Чертыханова с женщиной, не улыбалось и новое
кружение по городу в поисках загса, а Нина готова была просто расплакаться.
Я сказал Прокофию:
- Задержи, пожалуйста, эту гражданку здесь на некоторое время. Пойдем,
Нина.
Мы поднялись на четвертый этаж, где помещался райком партии. Секретарь
райкома стоял в своем кабинете за столом в пальто и в фуражке, широкий
подбородок, обросший щетиной, казался тяжеловатым. Перед ним, по другую
сторону стола, сидели двое посетителей. Секретарь кричал в телефонную
трубку, резко взмахивая кулаком.
- Чего вы на них глядите! Призовите к порядку!
Секретарь швырнул трубку и устало рухнул на стул. Он снял фуражку и
провел обеими ладонями по лысеющему лбу, по глазам. Затем с удивлением
взглянул на нас, неожиданно и непрошено явившихся к нему.
- В чем дело, товарищи?
Я придвинулся к столу и сказал:
- Мы хотим пожениться.
Брови секретаря медленно поползли вверх.
- Жениться? - Он недоуменно посмотрел на посетителей, сидящих напротив
него, как бы призывая их в свидетели. - Ну и женитесь на здоровье. При чем
тут я? Не я же регистрирую браки.
- Знаю, что не вы, - сказал я. - Мы побывали в четырех загсах. Они
закрыты. В вашем сидит женщина, но она не хочет нами заняться.
- А что у вас за спешка? - спросил секретарь. - Что это - неотложное
мероприятие?
- Да, неотложное. Я ухожу на фронт. И вообще нам это необходимо.
Поймите нас хорошо.
Секретарь поскреб подбородок.
- Да, причина подходящая... - Затем он снял трубку и набрал номер. -
Марья Сергеевна, это Баканин говорит. У тебя были капитан с девушкой?
Ну?.. - Послушал немного, положил трубку и опять сказал: - Н-да... Неважные
ваши дела, ребята... - Он взглянул на меня, потом на Нину. Она стояла у
двери, взволнованная, ожидающая, смелая и несчастная. - Я прошу вас, -
сказал он посетителям, - подождите меня там... Такое дело...
Посетители молча встали и вышли.
- Как ваша фамилия, капитан? Мы, по-моему, с вами встречались?
- Так точно, товарищ Баканин. У ворот завода на Красной Пресне. А
фамилия моя - Ракитин Дмитрий Александрович. - Я подал ему мандат
Государственного комитета обороны. Секретарь одобрительно кивнул, улыбнулся
и отошел к Нине. - А ваша?
- Сокол Нина Дмитриевна.
- Какую вы берете фамилию?
- Его. Ракитина.
- Очень хорошо. Подождите меня здесь. - Он вышел и вскоре вернулся,
сказал мне: - А знаешь, капитан, твои ребята помогли нам: порядок хоть и с
трудом, но наладили. Говорят, вы задержали главного инженера Озеранского.
- Да. Мы направили его в военный трибунал, - сказал я.
- Правильно, - одобрил Баканин. - Сукиным сыном оказался... Как
выявляет людей лихое время! Многих ли вы еще задержали?..
Пока я кратко докладывал ему о действиях батальона, вошла девушка с
листком бумаги в руках. Она подала этот листок секретарю.
На листке крупными типографскими буквами было написано: "ВСЕСОЮЗНАЯ
КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ (большевиков)". А чуть ниже было напечатано на
машинке: "Брачное свидетельство". Баканин подписал этот лист.
Мы приблизились к нему. Он оглядел нас, стоящих перед ним плечом к
плечу. Выражение его лица было торжественное и печальное.
- Не знаю, верно ли я поступаю юридически или нет, но по-человечески,
по-граждански, по-отечески я объявляю вас мужем и женой. Будьте живы и
здоровы. Будьте счастливы и будьте преданны до конца нашей матери
Родине... - Он поцеловал сначала Нину, потом меня. - Желаю вам удачи,
дорогие мои. Вручаю вам документ, временный, конечно, который вы можете
потом обменять на другой. До свиданья.
Мы взяли самый дорогой для нас документ, поблагодарили секретаря и
вышли - муж и жена.
А в это время по радио звучал голос Левитана, объявлявший о новом
налете вражеской авиации на нашу столицу.
Майор Самарин прибыл в батальон ровно в четыре часа. Вместе с ним
явились еще двое - капитан и молчаливый человек в штатском костюме. Они
зашли за стеклянную перегородку и сели за стол. Пригласили и нас троих:
меня, Браслетова и Тропинина. Майор Самарин взглянул на меня сквозь
четырехугольное пенсне и улыбнулся.
- Досталось вам, капитан, за эти дни?
- Не жалуюсь, товарищ майор, - ответил я. - На фронте сейчас достается
больше.
Капитан проговорил отрывисто:
- Вы задержали группу преступников и провокаторов? Где они находятся и
скольких из них вы пустили в расход?
- Одного. Предателя. Под Смоленском он был у меня в роте, дезертировал
и перебежал к немцам.
- Остальные где?
- Часть из них передана в военный трибунал.
- Ну, а остальные? - крикнул капитан.
- Остальных я отпустил, - сказал я как можно спокойнее.
- Отпустил! Добреньким хочешь быть! - Капитан выругался. - А кто вам
разрешил отпускать? Их надо было всех к стенке. Вы на это имели право.
- Мы не каратели, а солдаты, - ответил я, сдерживая внутреннюю дрожь. -
Если вам необходимо расстреливать, то задерживайте людей сами и ставьте их к
стенке. Я этого делать не стану.
Капитан сел, трудно, с хрипом дыша.
- Вы так говорите, будто я не человек, а кровожадный зверь...
Человек в штатском прервал его:
- Подождите, капитан. - Он грузно повернулся ко мне: - С задачей,
которая была поставлена перед вашим батальоном, товарищ капитан, вы
справились. Мне поручено объявить вам, командирам и бойцам благодарность. -
Я встал, поднялись и Тропинин с Браслетовым. - Сообщите об этом всему
батальону.
- Слушаюсь.
- Срок ваших полномочий истекает завтра в восемь часов, - сказал
человек в штатском. - А до этого времени продолжайте нести службу. - Он
поднялся и двинулся к выходу, не попрощавшись, тучный, медлительный, с
доброй спиной.
После его ухода я рассказал Самарину о том, как мы с Ниной искали загс,
и показал наше удивительное брачное свидетельство. Он прочитал и с грустью
покачал головой:
- Ах, время, время... Ну, поздравляю вас.
- Спасибо.
Майор нахмурил брови, точно припомнил что-то важное.
- Я только сейчас понял, почему вы мне об этом говорите. - Он
наклонился к моему уху и, понизив голос, сказал: - Разрешаю вам отлучиться
из батальона на всю ночь. Думаю, ничего такого не произойдет. Только
оставьте телефон и точный адрес.
- Спасибо, - прошептал я.
Майор Самарин обеими руками сдавил мне плечи.
- Я вам завтра позвоню. - И вышел следом за человеком в гражданской
одежде.
Я попросил Чертыханова достать для меня цветов.
Браслетов с удивлением обошел вокруг меня, точно я лишился здравого
рассудка.
- Цветов? Какие же теперь цветы - вторая половина октяб
...Закладка в соц.сетях
