Жанр: Драма
Берегите солнце
..., кирпичи, доски. Когда
клубы пыли, дыма и копоти рассеялись, на месте избы зияла черная яма. Я
зажмурился...
- Уйдемте отсюда! - крикнул Чертыханов и с силой потащил меня за двор,
к погребу. Ефрейтор прикладом сбил замок, приподнял крышку, и мы по лестнице
спустились вниз, в темноту и сырость.
- Сейчас зажгу свечу. - Прокофий чиркнул спичкой, вынул из сумки
противогаза свечу и зажег. Люк оставили открытым.
В погреб скатились один за другим связные, последним медленно сполз
телефонист. Установив аппарат на кадку с капустой, он покрутил ручку, и в
погребе зазвучали позывные.
- Я тюльпан... Как меня слышите? - спокойно звал телефонист. Повернулся
ко мне: - Связь есть. Спрашивают, кого бомбят. - И крикнул в трубку: -
Нас!.. Сколько самолетов?
- Девять, - подсказал Чертыханов. - Пусть знают, как нам весело.
Бомбы рвали землю на куски. Сотрясающие удары сыпались один за другим,
и в погребе колебалось пламя свечки.
- Вызови командира дивизии, - сказал я связисту.
Боец долго объяснял, откуда вызывают, наконец передал мне трубку.
- Начальник штаба на проводе, товарищ капитан...
В это время протяжный, с треском, мощный гул лавой опрокинулся на
погреб. Ветхое сооруженьице над погребом смахнуло, как перышко, крышку люка
отшвырнуло, свечка погасла. Бомба разорвалась рядом. Телефон умер, как ни
призывал его к жизни "тюльпан".
- Обрыв, товарищ капитан, - сказал связист. - Пойду взгляну, недалеко,
наверно. - И, взяв автомат, поежился, точно предстояло нырнуть в ледяную
воду.
Бойцы, придавленные к земле взрывом, зашевелились, отряхиваясь от пыли.
В узкую горловину над головой виднелось небо с расчесанными на длинные пряди
облаками. Под ними густился дым.
Я вылез из погреба и, оглянувшись, ужаснулся. Село было разбито,
растерзано. Вместо длинных и ровных порядков домов лежали обломки бревен, на
уцелевших избах кровли сорваны, окна вышиблены, изгороди повалены. Пыль,
прах вихрились вдоль улиц. Диким галопом пронеслись два обезумевших стригуна
и скрылись в дальнем конце улицы, в дыму.
Немцы, воспользовавшись налетом авиации, пошли в атаку. Они захватили
окопы за огородом, устремились дальше и вытеснили наших бойцов с западной
стороны улицы. Теперь нас разделяла дорога, проходившая посреди села. Я
послал связных к Рогову и Кащанову с приказом прочно закрепиться на этой
стороне улицы, отразить атаку противника, а затем, нанеся удар, вышибить из
села...
Связные, пригибаясь, огородами побежали один в одну сторону, другой - в
другую.
Я сказал подошедшему Астапову и командирам взводов, указывая через
улицу на порушенные дома, где возвышался уцелевший над колодцем журавль:
- Удар нанесем в этом направлении. Здесь, по моим наблюдениям, нет
пулеметов. Приготовить гранаты. Ворвемся в проулки, расходиться сразу вправо
и влево по огородам.
- Понятно, - тихо отозвался Астапов и ушел, обходя избу, во взвод.
Привел своих артиллеристов старший лейтенант Скнига. Пушку пришлось
столкнуть в пруд: кончились снаряды.
Я огляделся. В проулке находилось человек двадцать бойцов взвода
лейтенанта Прозоровского. Прижимаясь к стенам, хоронясь за углами избы от
пуль, они ждали. Ждали команды, с верой и беспокойством глядя на меня...
Тропинин поставил в строй всех, даже раненых, даже санитаров. Сзади
себя я заметил Нину. Я взглянул ей в глаза и отвернулся, увидел: она
решилась.
Бывают моменты наивысшего подъема духа, когда, поняв это, нужно или
бросаться вперед, или, тихо остывая, отступить. Я почувствовал, что именно
такая минута настала. И упустить ее - значит упустить успех...
Я не торопясь расстегнул ремень и сбросил с плеч шинель, прямо на
землю, под ноги. Все, кто находился рядом, сделали то же самое. И Нина
скинула шинель, наскоро захлестнула гимнастерку ремнем. Затем я вынул из
кобуры пистолет, мельком встретился взглядом с Прозоровским; мне показалось,
что он перешагнул через черту страха и бледный, с дико распахнутыми глазами,
ждал сигнала.
- Приготовиться. За Родину! За Сталина! - Я произнес это негромко,
твердо, как заклинание, которое должно спасти от смерти и которое должно
принести победу. На затылке у меня шевельнулись волосы, в грудь хлынула
какая-то темная нечеловеческая сила, захлестнула сознание. Я вдруг закричал,
не помня себя, истошно, дико, изо всей мочи:
- За мно-о-ой! Ура!
- Ура! - подхватил Чертыханов и бросился на улицу, строча из автомата.
Красноармейцы, подстегнутые собственным криком, высыпали на дорогу, обгоняли
друг друга - скорей, скорей. Опаляя слух мгновенным злым свистом, летели
навстречу пули - ледышки, скользящие вдоль спины. Кто-то ткнулся лицом в
мокрую траву, под ноги мне, я перепрыгнул и побежал дальше. Я заметил, как
споткнулась Нина. Упала, но тут же вскочила и побежала вперед.
Слева пересекал улицу старший лейтенант Астапов. А еще дальше валила
через улицу рота лейтенанта Кащанова. Среди бежавших мелькнула высокая, чуть
подавшаяся вперед фигура Тропинина с винтовкой наперевес: он не бежал, он
шел, даже не пригибаясь.
А справа вел в бой красноармейцев комиссар Браслетов.
Я остановился у колодца с журавлем перевести дух. В груди,
освобожденной от накипи ярости, вдруг зазвенела, пронизывая все тело
радостью, струна: жив! живой! В душе горячо и мятежно клокотала сила жизни!
И Нина жива. И Чертыханов и Мартынов...
Немцы были выбиты из села. Вон они убегают по огородам, и бойцы,
преследуя, стреляют им вслед... Вот Чертыханов, привстав на колено,
прицелился и выстрелил, и солдат, перелезая через изгородь, повис на жердях,
потом тяжело сполз на землю.
Я послал связных в роты с приказом: занять траншеи за селом. Я гордился
своим батальоном, гордился своей победой. Удача, как хмель, кружила голову.
Возбуждение постепенно улеглось, опьяненное боем сознание прояснилось...
Из-за стремительности удара потери были незначительны. Убитые лежали
посреди улицы, раненые ползли к домам. Мы заняли вырытые нами траншеи.
Немцы, не торопясь, отступали, и на некоторое время перепало затишье.
Женщины и подростки, крадучись, понесли бойцам только что сваренную
картошку, молоко в крынках.
Я вернулся в штаб. Там уже находились комиссар Браслетов, Тропинин,
Скнига и Чигинцев. Затем подошли командиры рот. Все они, взволнованные боем,
говорили громко, перебивая и не слушая друг друга, точно пытались заглушить
в себе ощущение того еще не испытанного, страшного и гибельного, что
неотвратимо должно было наступить. Это ощущение как бы носилось в воздухе и
воспринималось каким-то неподвластным сознанию чувством.
Передышку мы использовали для того, чтобы вывезти из села раненых и
захоронить убитых. Подсчитали оставшихся в батальоне людей, оборону
организовали с учетом наиболее опасных мест. Командиры разошлись по ротам с
приказом держаться до последнего.
Проводив товарищей, я вышел на крылечко. Прямо передо мной лежала
площадь, угольно-черная, прокаленная пламенем, на ней - закопченные коробки
танков и остовы автоцистерн с развороченными боками. За площадью - пруд,
окруженный редкими ветлами: из воды торчал ствол противотанковой пушки да
плавали деревянные обломки и щепки, заброшенные сюда взрывами от бомбежки. А
дальше - темная гряда леса, за грядой протекала Ока. Я невольно глядел на
эту гряду, мысленно определяя расстояние до нее.
А слева от нас глухо грохотали орудийные раскаты - немцы шли к
Серпухову.
Чертыханов со скрежетом расковыривал ножом банки с консервами, угощал
мясом связных, телефонистов, разведчиков, расположившихся на полу у порога.
Бойцы, побывавшие в контратаке, переживали страх, как это часто бывает,
задним числом.
- Если бы немец повел автоматом чуть левее, он скосил бы меня, -
проговорил Петя Куделин, изумляясь и радуясь счастливой случайности.
- Это что! - отозвался Иван Лемехов. - На меня здоровенный верзила
винтовкой замахнулся. Не увернись я - разбил бы голову... Но я всадил в него
очередь...
- А ты, Чертыхан, не раз, видать, бывал в таких заварушках: как ты
рявкнул, как кинулся!.. Зверь! И гранаты бросаешь на сто метров. Не меньше.
Немцы начали контратаку через два часа. Волновое стояло на пути к
магистралям, к переправам через Оку. Они пустили против нас больше двух
десятков танков, пехота подступила к селу с трех сторон, отрезав нам пути
отхода к своим. Солдаты в длиннополых шинелях беспрепятственно двигались за
машинами, и нам нечем было осечь их, бросить на землю. Танки, рассыпавшись
по всему полю, не торопясь, не стреляя, неумолимые в своей медлительности и
молчании, приближались к селу. Сейчас они разорвут нашу оборону, как
ниточку...
Бойцы покидали траншеи и отходили к селу. Ползли по огородным грядкам
раненые. По улице, прижимаясь к избам, торопливо отстреливаясь, стекались к
сельсовету красноармейцы. Их гнали немцы, подхлестывая секущими струями
огня... Первым из командиров я увидел лейтенанта Рогова. Он шагал в
расстегнутой шинели, прихрамывая, загребая сапогами воду в лужах. За ним
россыпью бежали бойцы его роты. Четверо несли тяжело раненного старшего
лейтенанта Чигинцева. Я послал красноармейца сказать, чтобы его несли, не
задерживаясь, за пруд, в сторону рощи...
С последней партией бойцов шел комиссар Браслетов.
С левой стороны села отступали остатки второй и третьей рот. Бойцы
собирались на площади за сельсоветом, безоружные, закопченные, израненные;
смертельный ужас уже коснулся их окровавленных щек, медленно скапливался в
глазах.
Браслетов, подойдя, молча и вопросительно взглянул мне в лицо. Я
сказал:
- Отходить в сторону рощи.
Немцы вытеснили нас на окраину, а затем и совсем выбили из села. Мы
отступали, оставляя убитых, не успев подобрать раненых. Немцы гнали нас до
самой рощи, точно бичами, подхлестывая очередями разрывных пуль и треском
мин.
Реденький перелесок, разбросанный вдоль берега, прошивался пулями
насквозь. Но именно здесь мы и решили "стоять до последнего", чтобы не быть
сброшенными в черную ледяную воду реки. "Не останется боеприпасов, - думал
я, - пойдем в штыковую контратаку, последнюю в жизни нашего батальона, в
жизни каждого из нас..."
Я прошел в дальний конец рощи. На берегу, почти у самой воды, лежали
раненые на плащ-палатках, на ветвях, брошенных на мокрую траву, сидели на
пеньках и у деревьев, привалясь спиной к сырым стволам. Нина с санитаркой
перевязывала красноармейцев. Дядя Никифор в гимнастерке без ремня срубал
тесаком тоненькие деревца, чтобы связать носилки для дальней дороги: повозки
с лошадьми давно были отправлены. Я вглядывался в лица раненых,
землисто-темные, с ввалившимися глазами. Мне было жалко до слез, до боли в
сердце этих молодых, только начинающих жить ребят. Но другого выхода не
было, и я сказал:
- Кто может держать оружие - становись в строй. - Бойцы, взглянув на
меня, зашевелились. Те, у кого еще остались силы, молча и безропотно
двинулись туда, к краю рощи, где бойцы наскоро копали окопы, поглубже
зарываясь в землю. Раненые опирались на самодельные костыли, на палки,
придерживались за стволы... "Тринадцать человек, - подумал я, пересчитав
раненых, направлявшихся в оборону. - Не к добру, наверно..."
Немцы посылали в наш перелесок мины. Здесь они рвались гулко, словно
стволы берез отзывались на разрывы чистым звоном. Понизу синим туманом
зыбился дым взрывчатки. После каждого взрыва Нина вздрагивала, вбирая голову
в плечи. Она молча поглядела на меня, как бы спрашивая: "Что же будет,
Дима?" Видно было, что она до смерти устала от боя, от выстрелов, от крови и
стонов раненых. Положение наше было безвыходное: еще один натиск, и немцы
смахнут нас в реку.
Я подошел к Нине, погладил ее плечо.
- Не вешай голову, Нина. Все будет хорошо, вот увидишь, - сказал я.
- Я не боюсь, - отозвалась она тихо. - Только, знаешь, мне почему-то
все время чего-то жаль. Не знаю, чего конкретно, но жаль. То ли того, что
уже прошло и никогда больше не повторится, то ли людей, которых не вернешь,
то ли самих себя, то есть тебя и меня... Не знаю. Но отделаться от этого
чувства не могу. А возможно, это от неуверенности в завтра, которого может и
не быть?..
- Ты просто устала. Отдохнешь, и все пройдет. Тебе незачем было
возвращаться в батальон. Видишь, что тут творится...
- Не говори так, - запротестовала Нина. - Я счастлива, что нахожусь
здесь, рядом с тобой. Больше мне ничего не надо... Тебе нужно идти? - Она
поцеловала меня в щеку. От влажных волос ее пахло сгоревшим порохом и
лекарствами. - Иди. Ты прав: все будет хорошо...
Немцы двумя цепями приближались к роще, нещадно паля из автоматов.
Оборона наша молчала: подпускали немцев ближе, на бросок гранаты, чтобы
ловчее было опрокинуть их в рукопашной.
Но тут произошло то, чего мы уже отчаялись ждать. Невдалеке от рощи
что-то вдруг загудело, загрохотало, будто повалились деревья от порыва бури.
Это дали залп реактивные минометы. Снаряды проносились над рощицей,
напоминая красных хвостатых птиц. Впереди, возле села, где бушевали разрывы
снарядов, мы увидели поднявшуюся стену огня и тьмы. Там словно треснула
земля, выплеснув пламя. Через минуту, как только утих гром разрывов, вновь
пронеслась над головами хвостатая огненная стая. Огонь еще раз прокатился по
земле со стремительной, всеразрушающей силой.
Затем справа мы услышали протяжные крики - так, захлебываясь, могут
кричать люди только на бегу. Они бежали в темноте и кричали, стреляя...
- Кажется, наши, товарищ капитан, - еще неуверенно сказал Чертыханов,
потом заорал хрипло, обнимая своим криком, кажется, всю рощицу: - Братцы,
наши! - И добавил уже спокойно: - Как по нотам. Чуял лопатками.
А вокруг уже восторженно голосили бойцы - куда девалась усталость:
- Наши! Наши!
Я почувствовал, как к горлу подкатился горячий ком, а глаза опалили
слезы: атака наших войск была как награда за эти сутки, проведенные нами в
Волновом, за кровь, за жертвы...
Немцев выбил из села полковник Шестаков. Его части, кажется, накрепко
заслонили переправы от врага.
В батальоне осталось сто двенадцать человек вместе с ранеными, которых
не успели отправить раньше. Рота лейтенанта Кащанова, отрезанная в дальнем
конце села, к нам не вышла. Она вернулась и присоединилась к батальону
позже - горсточка измученных бойцов.
Над головой, в голых ветвях берез, как бы оплакивая нашу беду, зашумел
дождь.
Полковник Шестаков передал мне приказ генерала Ардынова: батальону
отойти в Серпухов.
19
Разговор с генералом был коротким. Он встретил меня на пороге той же
избы, где в прошлый раз, провожая меня под Тарусу, сказал: "Может, свидимся
еще..." Свиделись. Обнимая, он захлестнул руками мои плечи, шаркнул небритой
щекой по моему лицу.
- Молчи, - взволнованно проговорил он глухим голосом. - Все знаю.
Молодчина! Все вы молодцы, ребята... Проходи, садись. Сейчас велю принести
чаю. Да ну его к шутам, этот чай! Водки принесите.
Он все так же прихрамывал и морщился при неосторожном шаге раненой, в
бинтах, ноги. Серые воробьи бровей то и дело взмахивали крылышками над
большими кругами очков; подбородок чуть подрагивал в просторном воротнике
гимнастерки.
- Садись сюда, к свету... Ну, ну!.. - поощрительно, и как бы удивляясь,
и как бы не веря в то, что ему обо мне доложили, произнес он, глядя на меня
поверх громадных очков. - Мы переживаем сейчас такой момент, капитан, когда
день, даже час могут иметь решающее значение на том или ином участке фронта.
Вы сутки держали в своих руках село - это замечательно! Может быть, именно
те батальоны, которые вы растрепали, и прорвались бы к магистралям, к
переправам. Все может быть...
- Сколько ребят положили, - сказал я и туго надавил кулаком на лоб,
чтобы не заплакать: вдруг ослабли нервы. - Спасибо за помощь. Я впервые
видел, как бьют реактивные минометы. Страшно смотреть!
Ардынов оживился, заходил по избе, прихрамывая, возбужденно-радостно
потирая руки.
- Вот видишь! Видишь... Погоди, дай срок! Дай только срок...
Старший сержант молча поставил на стол два стакана и налил в них водки.
- За твое здоровье, капитан! - сказал Ардынов, но пить не стал, лишь
коснулся краешка стакана губами. Я выпил до дна, без стеснения, хотя, может
быть, и следовало здесь вести себя посдержаннее. Я заметил, что на войне
почти не пьянеют, даже когда часто и помногу пьют, "закусывая" горем и
яростью...
Генерал похвалил:
- Вот и ладно... Дадим тебе людей, дадим технику - она уже прибывает. И
люди прибывают. Отдыхай, собирайся с силами, учи солдат - впереди еще много
работы.
- Разрешите идти? - сказал я.
- Желаю удачи.
В тот же день я проводил Нину в Москву: она сопровождала раненых.
Раненых выносили из изб на носилках или осторожно выводили, поддерживая под
руки. Машины стояли рядом у крылечек.
Нине предложили сесть в кабину, но она отказалась, уступив место
тяжелораненому, которого подняли на сиденье; боец привалился к спинке и
запрокинул бледное неживое лицо с зажмуренными глазами, он не стонал, лишь
по дрожащим векам можно было понять, как ему больно.
Когда раненых уложили и усадили в кузова и накрыли одеялами, а сверху
брезентом, Нина обернулась ко мне - я стоял поодаль у крыльца и наблюдал за
погрузкой. Мы пошли навстречу друг другу. Настала минута расставания, быть
может, навсегда. Крик зарождался в груди, возле сердца, рвался наружу и в
горле внезапно глох, сдавленный спазмой. Нина, подойдя, долго, очень долго и
очень серьезно и печально смотрела мне в лицо, точно старалась запомнить
каждую черту. Некоторое время мы молчали, как бы сдерживая охватившее нас
отчаяние. Падал снежок, легко, бесшумно. Снежинка, пролетая, зацепилась за
ресницы, растаяла и повисла, как слеза.
Нина сказала:
- Уцелей... если сможешь...
Она провела, едва касаясь, кончиками пальцев по моему лицу и тихо пошла
к машине - в потертой шинели, в шапке с опущенными наушниками. Обернувшись,
она стащила с головы шапку и медленно поклонилась мне. Я рванулся к ней,
стиснул ее плечи так, что она застонала.
- Сбереги сына. - Я почему-то был уверен, что у нас будет сын.
Нина улыбнулась, повторила:
- Все будет хорошо...
Она забралась в кузов, втиснулась между ранеными бойцами и накрыла себя
одеялом и брезентом.
Я долго стоял посреди улицы, провожая взглядом машины. Нина все дальше
и дальше отдалялась от меня. И в той стороне, куда она уезжала, небо,
освобождаясь от туч, светлело, наливалось живыми красками. На непокрытую мою
голову падал снег...
В ноябре в район Серпухова стали прибывать наши свежие части,
соединения.
Окрестные леса, населенные пункты, избы, сараи, колхозные дворы - все
было забито до отказа: артиллерия, танки, кавалерия, зенитные установки и -
люди, люди! Прибывшие из глубины России дальневосточники, сибиряки, уральцы,
и наши, здешние - пензенцы и рязанцы, горьковчане и костромичи; в шинелях, в
нагольных, еще новеньких, будто хрустящих, полушубках белого и оранжевого
цвета, с белыми и черными барашковыми воротниками.
Явственно ощущалось, что скоро, очень скоро настанет та знаменательная,
та желанная, добытая в таких муках, в таких страданиях, такой кровью минута
в истории этой войны, в истории государства, когда, подобно набату,
прозвучат слова: "Вперед, на запад!" Дух победы носился над лесами и
селениями и вместе с воздухом вливался в грудь, вызывая в душе чувство
новизны, бодрости и радостного восторга. Ожидание достигало самого высокого
нетерпения...
Немцы еще тянулись к Серпухову, к магистралям. Но натиск противника
становился все слабее и слабее, и вскоре фронт на некоторое время замер.
Теперь шли упорные схватки за населенные пункты, за высоты, за выгодные
позиции.
В середине ноября немцы предприняли второе генеральное наступление на
Москву. Они медленно и ожесточенно прогрызались сквозь железные огневые
заслоны и охватывали город с трех сторон. На северо-западе подошли к дачным
поселкам и станциям Сходня, Красная поляна, Лобня, на юге подступили к
Кашире. Казалось, еще несколько дней, несколько наступательных рывков, и
армии Гитлера сомкнутся восточнее Москвы.
Но на пути бронетанковой армии Гудериана неприступной скалой стояла
Тула, и, не захватив ее, невозможно было двигаться дальше, на Москву.
Член Военного совета Сергей Петрович Дубровин пригласил меня к себе. Мы
сидели в избе на его половине. За тесовой перегородкой работал
генерал-лейтенант Ардынов.
Сергей Петрович объяснил мне обстановку, сложившуюся на Западном
фронте, сказал, что положение наше тяжелое до чрезвычайности, спросил о
готовности батальона к предстоящим боям. Я доложил, что батальон пополнили
людьми, дали оружие и боеприпасы - все то, что мы просили; шинели заменили
полушубками с маскировочными костюмами, бойцы отдыхают, лейтенант Тропинин
организовал учение...
- Сергей Петрович, - спросил я, - перейдем ли когда-нибудь в
наступление мы?
- Чтобы перейти в наступление, врага сперва надо остановить, - ответил
Дубровин. - А он все еще лезет!.. Измотать, остановить, а потом... На нашем
участке тоже ожидаются большие события.
В это время с шумом растворилась дверь, и в избу вошли двое - так
стремительно входят к старшему начальнику лишь в минуты большой тревоги и
для принятия безотлагательных решений. Это были полковник Ждимирский,
начальник штаба, и полковник Борилов, разведчик.
- Важные вести, товарищ генерал, - сказал Ждимирский.
- У вас всегда что-нибудь важное, Петр Степанович, - ответил Ардынов со
сдержанной иронией.
- Неважное решаю сам.
- Сергей Петрович, выйди к нам! - позвал командующий.
Я спросил шепотом:
- Мне уйти?
- Не надо. Тебе интересно будет послушать.
Мы вышли из за перегородки. Сергей Петрович сел к столу, на котором
была расстелена карта со свисающими к полу краями; я устроился в углу на
лавке - на меня даже не обратили внимания. Полковник Ждимирский докладывал
суховато и четко:
- Сегодня с утра более семидесяти танков противника с мотопехотой при
поддержке пятнадцати самолетов начали атаку наших войск в стыке между нашей
и соседней армиями. Армейский корпус противника сбил передовые части
Тридцать восьмой стрелковой дивизии и занял деревню Ольховку. Одной группой
он ведет наступление на Суханово, другой - на Александров. Этот прорыв
создает угрожающее положение Туле с северо-запада... Если неприятелю удастся
занять Александров, то, развивая наступление, он постарается перерезать
дороги Тула - Серпухов.
Ардынов поднял на полковника глаза, над очками взъерошились серые
воробьи бровей.
- По всей видимости, Гудериан задумал, наступая с запада и с востока,
замкнуть кольцо вокруг Тулы, а затем бросить войска на Серпухов и дальше на
Москву. Замысел-то не ахти какой хитрый... Сведения о наличии такого
количества танков, участвующих в прорыве, правильны? - спросил он начальника
разведотдела. Полковник Борилов подтвердил:
- Данные неопровержимы, товарищ генерал.
Ардынов повернулся к Сергею Петровичу, как бы спрашивая его, что будем
предпринимать.
- Выход один, Василий Никитич, - спокойно ответил Дубровин. - Нужно
связаться с командующим соседней армией, согласовать с ним действия и
подвижными частями ударить по флангам прорвавшегося противника.
Одновременно! И отсечь клин у самого его основания.
- Весьма правильное решение, товарищ дивизионный комиссар, - подтвердил
полковник Ждимирский.
- Соедините меня с генералом Брагиным, - сказал Ардынов. - Вызовите
командира танковой бригады. Как вовремя она подоспела! И командира
отдельного батальона капитана Ракитина.
Сердце у меня горячо и гулко заколотилось.
- Я здесь, товарищ командующий!
- Ах, да! Я забыл, что ты у своего воспитателя... Отличись еще разок,
парень.
- Батальон готов выступить в любой час! - сказал я.
- Посиди. Сейчас танкист придет.
Генерал Ардынов, повернувшись к начальнику штаба, стал давать
необходимые указания и распоряжения. Ждимирский, высокий, худощавый, с
пролысинами на седой голове, стоя записывал.
В это время зазвонил телефон, и дежурный телефонист, послушав, передал
трубку командующему.
- Генерал-лейтенант Ерагин!..
Ардынов спросил его:
- Тебя вызывал Верховный? Меня тоже. Только что...
И Ардынов и Брагин хорошо знали друг друга и о совместных действиях
договорились быстро, без затруднений; оба понимали критическую опасность
момента: если немцев не остановить сейчас, они могут расширить прорыв и
уйдут далеко вперед, на соединение с танковыми дивизиями Гудериана. И тогда
Тула окажется в петле...
Танкист понравился мне сразу, как только он вошел в избу и доложил о
своем прибытии; доложил просто, даже как-то беззаботно, точно встретился с
давнишними приятелями. Невысокий, худощавый, он был, судя по резким и
нетерпеливым движениям, вспыльчивого нрава, взгляд серых и холодноватых глаз
выражал и его ум, и выдержку, и дерзость; молодое лицо, накаленное морозом,
пылало свежим румянцем; на верхней губе выделялась тоненькая полоска усиков.
Обстановку, сложившуюся на фронте, он уяснил сразу же, как только
взглянул на карту, задачу свою понял и готов был выполнять немедля.
- Сколько у тебя машин? - спросил командующий танкиста.
- Сорок пять. Тяжелые, средние и легкие танки. П
...Закладка в соц.сетях
