Жанр: Драма
Шопенгауэр. серия: (ЖЗЛ)
...нной философии заговорили немцы
- Фихте в "Речах к немецкой нации"; Гегель во вступительной речи к курсу лекций,
читанных в Гейдельберге (1816), заявил, что за пределами Германии философия
уступила место совершенствованию в науках и сохраняется в полной мере только в
Германии; Шеллинг, читая в 1827 году вводный курс в Мюнхенском университете,
отметил, что ограничивается изложением немецкой философии, потому что философия
такого рода существует только в Германии. Ее отличает внимание к чистому разуму,
в то время как в других странах ее утверждают как науку эмпирическую. "Нелепо
требовать от англичан или французов отказаться от эмпиризма, который они столь
успешно применяют, и не перед ними, а перед немцами стоит задача создать
положительную систему, поднять ее до такого уровня, на котором она сольется с
расширенным и очищенным эмпиризмом. Ибо подлинно всеобщая философия не может
быть достоянием одной нации" (70. Т. 2. С. 560).
321
Если иметь в виду современную западноевропейскую мысль, то в ней по-прежнему
различают англо-американскую и континентальную философии, в основе которых лежат
различные нормы высказываний и различное понимание предмета философствования.
Известный американский философ Р. Рорти назвал аналитическую философию
специфическим творением англоязычного мира (60), а итальянская исследовательница
американской философии XX века Дж. Боррадори усматривает даже наличие
"атлантического вала" между американской и континентальной философией (10).
Английский историк философии У. Харвей пытался проследить особые подходы к
задачам французской, английской и немецкой философии, детерминированные
лингвистическими различиями (99). Нельзя сказать, что национальная мысль
самодостаточна, хотя в определенных условиях имеет место и обособленность. Но
взаимодействие или взаимообогащение на протяжении веков всегда имело место, что
не мешало национальной мысли сохранять особенности и самобытность. Молодой
отечественный ученый В. В. Ванчугов называет изучение реакции этноса на новую
для нее мысль этнософией.
Русская мысль была неразрывно связана с действительностью: часто публицистика
была ее рупором, а эмоционально-образный стиль философствования, обращенный
скорее к интуитивным прозрениям, чем к строгим логическим суждениям,
реализовывался в художественных произведениях. В этом плане русская литература -
кладезь самобытной философии, да и философы были отменными литераторами. В
середине XIX - начале XX века, когда окончательно сложилась профессиональная
философия, названная философско-религиозным ренессансом, и ее идеи стали
воплощаться в трактатах и специальных исследованиях, они сохранили свой живой
язык и образность.
Всемирная отзывчивость русского ума общеизвестна. В XIX веке русская мысль была
ориентирована на немецкий идеализм и романтизм: русские посещали Германию,
слушали лекции Гегеля и Шеллинга, общались с романтиками, обучались в немецких
университетах.
В начале XX века наблюдался интерес к прагматизму (главным образом
американскому). Особое значение имело восприятие идей Шопенгауэра и Ницше.
Интерес и даже увлечение немецким идеализмом объясняется подчас чувством
"младшего брата" (114), параллелизмом с западной мыслью в духовных поисках
(напр.: 23. С. 8), но почему-то русские по большей части оставались глухими к
позитивистским течениям, а поиски абсолюта дали на русской почве богатый урожай:
"младший брат" был разборчив в выборе духовной пищи.
В некоторых работах западных специалистов по русской культуре указывается, что в
ней была воплощена мысль Шопенгауэра о жизни как юдоли страданий (141. С. 581).
Это, разумеется, требует особых доказательств, ибо для русских писателей и
публицистов первоисточником был их собственный опыт и самобытное мировидение.
Они сами страдали и видели страдания других собственными глазами, они показали
неизмеримость страданий и бездны человеческих падений, но в то же время,
исповедуя христианскую заповедь любви к ближнему, вникали не только в
собственное страдание, они сострадали народу, к которому принадлежали. Они
видели путь к спасению в утверждении, абсолютного добра, во взаимной и
обращенной к миру любви, залогом которой является его Создатель.
Эти принципы отличали мировйдение и мораль русских писателей и мыслителей от
философии Шопенгауэра: вся его этика была проникнута духом индивидуализма. Этика
сострадания - это познание чужого страдания, понятого непосредственно из
собственного и к нему приравненного, когда каждый при соприкосновении с любым
существом способен сказать: "Это ты!" Этот вывод - безусловен, но он
недостаточен для объяснения потенции и способности к любви, столь убедительно
описанных в русской литературе, которую Томас Манн назвал "святой", а также в
русской философии, где любовь - высший принцип абсолютной морали - критерия,
направляющего поведение человека к доброму отношению к самому себе, к своим
близким, к человечеству и к миру в целом.
В русской духовной культуре были иные измерения, чем на Западе: здесь личность
была бессильной и бесправной, а порыв к личной свободе был как нигде глубоким.
Чувство личной ответственности за нищету и бесправие было столь сильным, что в
конце концов вылилось в XX веке - мы знаем во что. От государства ничего не
ждали, а решение нравственных проблем несли в себе литература и публицистика, в
центре внимания которых издавна были экзистенциальные проблемы, позже
поставленные философией Шопенгауэра и своеобразно развитые в русском религиознофилософском
ренессансе.
Проблема воли, свободы и произвола, свободы воли, воли к жизни, "кто виноват?" и
"кто в ответе?", поиски добра, проблемы любви, счастья, терпения и смиренности и
"если Бога нет, то все дозволено" - вечно живые темы русской духовности.
Вспомним у Жуковского: "Счастье - не цель жизни"; у Пушкина: "На свете счастья
нет, но есть покой и
воля". Тютчев писал о стыдливости страданий русского человека. Что это такое?
Терпение, принятие жизни, как она есть. Счастье - не погоня за ним, не программа
жизни, а нечто родственное благодати. Русскому сознанию свойственно сознание
собственного несовершенства и кротость, а также порыв к истинной любви между
двумя любящими, между многими людьми - к другим народам, к человечеству, к свету
белому и к Богу.
Когда пришло время, идеи Шопенгауэра пали в подготовленную почву. Первое
знакомство с ним связано с его начинающейся славой в Германии. Естественно, рост
популярности Шопенгауэра на его родине не мог остаться незамеченным, а после
поражения в Крымской войне в его учении виделись стремление найти теоретическую
опору для осмысления чувства безысходности и поисков пути к переменам. Поэтому
влияние Шопенгауэра в России проявилось быстрее, ярче и полнее, чем, например,
во Франции или Англии и даже самой Германии, объединение которой в 1871 году
положило начало так называемому грюндерству, то есть взрывному основанию
промышленных компаний и быстрому экономическому преобразованию, выходу немецкого
капитала за пределы страны и борьбе за мировые рынки, что сильно поубавило
пессимистические настроения, хотя политическое положение Германии было наиболее
сходным именно с Россией.
В 60-е годы еще не было широкой популярности: переводы произведений Шопенгауэра
пока не появились, но можно было купить немецкие издания. После покушения А.
Каракозова на царя (1866) реформы прекратились, радикалы ушли в подполье,
начались репрессии, ужесточилась цензура. Постепенно распространилось
настроение, свойственное интеллектуалам Западной Европы после поражения
революции 1848 года; таким образом была подготовлена почва для более широкой
рецепции философии немецкого мыслителя.
80-90-е годы стали пиком популярности Шопенгауэра, что связывается, с одной
стороны, с ухудшением политического климата в России после убийства Александра
II, когда рухнули надежды на конституцию и К. Победоносцев подавлял либеральную
мысль. С другой стороны, именно в то время были переведены "Афоризмы житейской
мудрости" и работы по этике. Широкий круг читателей получил возможность
поразмышлять не только о неизбежности жизненных страданий, но и получить советы,
как примириться с ними или их избегнуть. В 1881 году был опубликован переведен324
ный А. А. Фетом "Мир как воля и представление"; поэт был уже много лет горячим
поклонником Шопенгауэра, и его идеи были освоены в творчестве этого
замечательного русского лирика. Русские мыслители ценили в Шопенгауэре прежде
всего то, что он почувствовал, как писал Н. Бердяев, "боль и суету мира" (4. С.
12), обосновал особость человеческого существа и существования. Шопенгауэровская
мысль о хаосе случайных импульсов в политике и истории, не имеющих смысла и не
связанных с моралью, "встретилась" с чаяниями ряда русских мыслителей: судьба
народа - в судьбе отдельного человека, а в ней главное - отношение к морали. Их
волновала шопенгауэровская антропология, сосредоточенная на человеке страдающем,
но не принимавшая в расчет ни "человека политического", ни "человека
социального". Они далеко не всегда соглашались с этим, так же как с его
описательной, а не предписывающей этикой. Они не соглашались и с отрицанием
Шопенгауэром нравственного абсолюта.
Популярность Шопенгауэра объясняется также отсутствием у него "тернистого
языка", свойственного немецким классикам, отпугивающего иноязычного читателя;
русских литераторов и мыслителей привлекали к его философии блестящий стиль, а
также видимая бессистемность и противоречивость, позволяющая использовать нужный
для того или иного восприятия фрагмент, подчеркивая либо игнорируя, например,
его пессимизм, используя либо элиминируя его практическую этику.
Первыми восприемниками идей Шопенгауэра в России были писатели, литературные
критики, публицисты, а не профессиональные философы - В. П. Боткин, А. В.
Дружинин, П. В. Анненков. Н. Н. Страхов в 70-е годы отошел от гегельянства и
занялся переводом этических работ Шопенгауэра. Его привлекали включение в
познание интуитивных познавательных способностей, мысль об эгоизме, который
Шопенгауэр разоблачал как основание любого зла. Страхов много сделал для
популяризации учения немецкого мыслителя.
Еще более активным пропагандистом учения Шопенгауэра был граф Дмитрий Цертелев -
писатель, поэт, переводчик, друг Вл. Соловьева, активно популяризировавший в
статьях и лекциях его учение и посвященную ему литературу. Цертелев - автор
первой в России работы об эстетике Шопенгауэра (СПб., 1890). Он подчеркивал, что
немецкий философ утолил потребность в метафизике, которая никогда не умирает в
человеке и которую не способны удовлетворить ни рационалисты, ни
естествоиспытатели. В 90-е годы особой активностью отличались Ю. Айхенвальд (в
начале XX века издатель считавшегося тогда полным собрания сочинений мыслителя)
и Д. Мережковский.
Поначалу интерес к философии Шопенгауэра объяснялся скорее предпочтениями его
поклонников, чем общественным настроением. В обществе господствовал оптимизм.
Понимание нигилизма только возникало. Но особенность рецепции учения Шопенгауэра
со второй половины 60-х годов уже определялась атмосферой конфронтации и
враждебности различных социальных слоев и групп, каждая из которых "тянула
одеяло на себя" - видела в Шопенгауэре то консервативного мыслителя, то
материалиста, то союзника в борьбе с материализмом, опираясь на некоторые
стороны его эстетики и метафизики (П. Юркевич, А. Козлов и др.), то вдохновителя
нигилизма, апеллируя к его эмпирическому методу, атеизму и естественно-научным
взглядам.
Критика Шопенгауэром рационализма совпала с широко распространенным в России
отрицательным отношением к позитивизму, утилитаризму и материализму. Для Вл.
Соловьева и Н. Страхова, например, это был подарок судьбы, способствующий
формированию самобытно-русской религиозно-философской мысли. В то же время
достаточно распространенные в те годы позитивистские и материалистические
воззрения, идеи прогресса, служения народу и противостояния власти
ориентировались на шопенгауэровское понимание чувственности, страдания и
опытного знания. Позитивистски ориентированные авторы приводили статистические
данные о преобладании в мире людских страданий, рассматривали пессимизм, равным
образом и оптимизм, как исключительно психологический феномен (например, Н.
Грот). Популярность Шопенгауэра объяснялась ненормальностью существующего
общественного порядка и кризисом интеллектуальных, нравственных и экономических
условий общественной жизни.
Освоение этики Шопенгауэра на русской почве было обращено к проблемам
ответственности индивида, отторжения от утилитаристских и материалистических
жизненных начал в религиозном смысле. Обсуждался эгоизм и вера в прогресс.
Шопенгауэр как бы отвечал религиозным базисным потребностям человека, лишенным
церковной догматики. В этом ключе можно было ответить на вопрос: "Что делать?",
когда стало очевидным, что реформы 60-х годов не способны изменить статус-кво.
Вместе с тем его этика оказала, хотя и ограниченное, но явное воздействие на
тех, кто не принимал его консерватизм, антиисторизм и пессимизм: мотивы этики
сострадания и малых дел прослеживаются в анархизме П. Кропоткина.
П. Л. Лавров - философ, социолог, теоретик славянофильства - еще в конце 50-х
годов одним из первых освоил учение Шопенгауэра и часто его цитировал. Лаврова
волновали проблемы фатализма, свободы воли, нормативной этики. "Очерки вопросов
практической философии", вышедшие в 1859 году (32), вызвали большую полемику,
начиная от Н. Чернышевского и Н. Страхова и кончая П. Юркевичем и М. Катковым;
причем все ссылались на Шопенгауэра: одни - как на авторитет, способный
поддержать в споре, другие - как на учение, достойное презрения. Спор возник
также между А. Зайцевым ("Русское слово"), приравнявшим Шопенгауэра к вульгарным
материалистам (Л. Фохт, Я. Молешотт, К. Бюхнер) и увидевшим в тургеневском
Базарове шопенгауэрианца, и М. Антоновичем ("Современник"), который, поправляя
Зайцева, заключил, что учение Шопенгауэра стало зеркалом идейного размежевания.
В 80-е годы П. Лавров и народники были настроены весьма враждебно к духовному
климату времени. Оценивая перевод Фетом главного труда Шопенгауэра и
соловьевскую "Критику отвлеченных начал", Лавров подчеркивал, что все они не
способны содействовать решению ни социальных, ни философских проблем,
способствуя лишь апофатическим и антипозитивистским настроениям в стране.
Шопенгауэровский пессимизм, по мнению Лаврова, способен оказать лишь негативное
действие на молодых поклонников. Поборников философии Шопенгауэра он поносил как
враждебных прогрессу, мрачных реакционеров. Теперь он ценил только теорию
познания и писательскую одаренность Шопенгауэра.
А. И. Герцен и так называемые революционные демократы, а позже и марксисты
дистанцировались от шопенгауэровских пессимизма и идеализма, продолжая
гегелевскую традицию исторического оптимизма, веры в разум, прогресс, разумную
цель природы в отношении человечества. Для марксизма Шопенгауэр был
идеологическим противником, а вовсе не оппонентом на почве философской
спекуляции, поскольку он отвергал оптимизм и историческую активность, которую,
как мы видели, считал разрушительной.
В 90-е годы марксисты высказали свое крайне негативное отношение к Шопенгауэру,
рассматривая его как обскуранта и реакционера. В 1888 году в "Северном вестнике"
была опубликована статья К. Каутского "А. Шопенгауэр". Напечатанная в "Neue
Zeit" статья Меринга разделяла антипатию Каутского, хотя и не отрицала заслуг
философа в области этики. Занялся разоблачением Шопенгауэра и Л. Троцкий (см.
57). Г. В. Плеханов не полемизировал с Шопенгауэром, но высказал весьма
определенное мнение: "Жить с Шопенгауэром, как и с Толстым, ужасно" (44). Позже
В. И. Ленин увидел (в "Материализме и эмпириокритицизме") родство
эмпириокритиков с Шопенгауэром, и потому его оценка была негативной (34. С. 180,
215). Д. Лукач о Шопенгауэре выражался однозначно: его философия - руководство
для крайней реакции, косвенная апологетика буржуазных исследований и реакции
(см.: 142. S. 259, 261).
"А Шопенгауэр, что же Шопенгауэр!.."
Философия Шопенгауэра своеобразно интегрировалась в русскую литературу. И. С.
Тургенев, А. А. Фет и Л. Н. Толстой были не единственными, но наиболее
значительными мастерами слова среди тех, кто подготовил почву для широкого
распространения в России учения Шопенгауэра. Можно назвать также имена Ф.
Сологуба, Н. Лескова, В. Гаршина, К. Случевского, А. Апухтина, А. К. Толстого,
Л. Андреева, А. Чехова, И. Бунина и других, испытывавших влияние мыслителя.
Тургенев писал Толстому, а затем и утверждал, что именно он принес в Россию имя
Шопенгауэра. "Вы и Толстой, вы шопенгауэрианцы - тем самым глупцы. А Шопенгауэр,
что же Шопенгауэр, ведь я его вывез в Россию" (сказанное Тургеневым Фету).
Однако первый в России поклонник Шопенгауэра был замечен еще в 40-е годы. Это
был В. Одоевский (Труды Московского психологического общества. М., 1886. Прим.
204).
На Западе пытаются найти аллюзии с Шопенгауэром в творчестве Достоевского,
особенно в его поздний период. Произведения Вл. Соловьева и его публичные лекции
способствовали росту популярности Шопенгауэра в России. А Соловьева слушал
Достоевский, так что можно предположить, что он косвенно знал о философии
Шопенгауэра. Он был знаком и с книгами Соловьева, в которых тот соглашался и
дискутировал с Шопенгауэром. В его библиотеке была книга А. Гусева "Нравственный
идеал буддизма в его отношении к христианству" (СПб., 1874). Но книг Шопенгауэра
в ней не было. В 70-е годы, когда создавались главные сочинения Достоевского, он
был близок со Страховым, как раз когда тот занимался Шопенгауэром. Поэтому
большой соблазн состоит в том, чтобы связать шопенгауэровский мир как волю с
иррациональными компонентами существования героев Достоевского (см.: 114. S.
26). Однако конкретные указания отсутствуют. И не удивительно.
Достоевский с начала своего творчества понимал значение воли в жизни
человеческой души независимо от Шопенгауэра, сочинения которого все еще пылились
на складе, а его немногочисленные поклонники едва ли были в состоянии глубоко
осмыслить учение своего будущего кумира. Известный немецкий историк философии
(лучший знаток философии Фихте) Райнхард Лаут, создавший выдающуюся книгу
"Философия Достоевского в систематическом изложении" (см. 33), показал особый
путь Достоевского в понимании воли. Достоевский был убежден в наличии у человека
свободной слепой воли, но в то же время сознавал ограниченность этой свободы.
Уже в начале своего творчества Достоевский понимал значение для человека воли к
жизни. В "Неточке Незвановой" он писал о горячей надежде, устремленной в будущее
"со всей его тайной, со всей неизвестностью, хотя бы с бурями, с грозами, но
только с жизнью". Это было написано за несколько месяцев до ареста по делу
петрашевцев. На Семеновском плацу, в ожидании казни, смертный миг стал
переломным в жизни писателя.
Он глубоко прочувствовал на собственном опыте этот яростный порыв к жизни.
Жизненная сила, воля к жизни обрели для него высшую ценность. В ожидании каторги
он писал брату из Петропавловской крепости: "... Жизнь везде жизнь, жизнь в нас
самих, а не во внешнем. Подле меня будут люди, и быть человеком между людьми, не
уныть, не пасть, - вот в чем жизнь, в чем задача ее. Я сознал это. Эта идея
вошла в плоть и в кровь мою" (22 декабря 1849 года).
Он опишет мгновенья переживаний идущих на казнь только в "Идиоте" ("Что, если бы
не умирать! Что, если бы воротить жизнь - какая бесконечность! И все это было бы
мое!"). Но мысль о значении воли к жизни проходит через все его произведения.
"Без опыта воли к жизни, - пишет Р. Лаут, - нельзя понять философию
Достоевского" (33. С. 122).
Не воля к мощи, как у Ницше, воля к жизни, по Достоевскому, подспудно существует
в нас как жажда-порыв к любви, причастной к сотворению мира, онтологичной. Это
самая высокая ступень претворения жизненной цели. Через нее воля к жизни может
полностью осуществиться потому, что в ней человеческий зов получает ответ. От
любимого любовь излучается к любящему, так что в любовном взаимодействии оба
полюса смешиваются в многоединстве.
Такая любовь не ищет себе похвалы и безвозмездна; она не требует рассудочных
определений; она обращена к свету и теплу, к окружающему нас миру, природе, ко
всему живому, к детям, в которых светится отблеск изначального непорочного
бытия, к дальним людям и ко всему человечеству, а также, что наиболее трудно, к
ближним. Достоевский показал бездны эгоизма и роковых страстей, гибельных для
героев. Но (само)разрушительное, гибельное, злое начало, если оно овладевало
человеком, терпело крах, как только в душе возрождалось чувство сопричастности к
абсолюту, и тогда выход состоял в возрождении "человека в человеке", иначе -
гибель.
В положительных героях Достоевский создал обобщающие образы людей реальных,
любящих, достойных любви и живущих в любви (Макар Девушкин в "Бедных людях",
Макар Иванович в "Подростке", Алеша Карамазов и его окружение - "русские
мальчики", "Мужик Марей" и др.), и особенно облик святой любви русских женщин
(Соня Мармеладова в "Преступлении и наказании", Софья Долгорукая в "Подростке",
Вера Лебедева в "Идиоте"). Это - божественная любовь как совершенство, и только
в любви следует представлять себе Бога; ее идеал воплощен в образе Христа:
"Любовь выше бытия, любовь венец бытия, и как же возможно, чтобы бытие было ей
неподклонно?"
Достоевский считал, что бытие осуществляется в любви, в ней совершается его
развитие, ему не нужно больше подчиняться закону становления и исчезновения;
такая любовь должна преодолеть смерть. Он видел в пришествии Христа, в которое
верил, залог этой истины. Н. А. Бердяев следующим образом заключает понимание
Достоевским божества: "Бог именно потому и есть, что есть зло и страдание в
мире... Если бы мир был добрым и благим, то Бог был бы не нужен... Бог есть
потому, что есть зло. Это значит, потому, что есть свобода" (8. С. 57-58). Но,
добавим мы, Бог потому и есть, что есть любовь. Идеи Достоевского были самобытны
и плодотворно питали русскую культуру и в том числе русскую философию,
фундаментом которой оставалось православное мировидение и родство в первую
очередь с Шиллером и Шеллингом.
Чаще всего влияние Шопенгауэра пытаются проследить в творчестве Тургенева (см.:
30, 31, 45, 114 и пр.). Тургенев был философски образованным художником слова. В
1838 году в Германии, где все еще царило гегельянство, он изучал философию.
Тургенев читал Канта, Фихте, Шлегеля, Шеллинга, Фейербаха, романтиков, бывал в
кружке романтиков Беттины фон Арним, написал магистерскую диссертацию о
пантеизме (1842). В 1847 году он познакомился с немецким поэтом Г. Гервегом,
который открыл Р. Вагнеру глаза на Шопенгауэра. Предполагается, что благодаря
ему Тургенев познакомился с философией Шопенгауэра. По крайней мере, последний
знал произведения Иоганны Шопенгауэр, которую упомянул в 1847 году в одном из
рассказов ("Хорь и Калиныч").
К 1860 году Тургенев понимал значение философии Шопенгауэра и настоятельно
рекомендовал Герцену обратить на нее внимание. В своих произведениях он очень
любил ссылаться на философские авторитеты, хотя только два раза упоминает
Шопенгауэра, и только в своей переписке. Тем не менее в нем хотят видеть
шопенгауэрианца. Но в какой мере это справедливо? С. Маклагин, основываясь на
черновых набросках, доказывает наличие в "Хоре и Калиныче" философского
подтекста, в частности, полемики Гёте и Шиллера о наивной и сентименталической
поэзии. Тургенев выбрал поэзию наивную, примкнув к "натуральной школе" и
отказавшись от условности "сентименталического" метода, который основан не на
типическом, а на типологизации и очуждении (см.: 20. С. 168-183).
Может быть, Тургенев в набросках и учитывал полемику немецких теоретиков о
художественном обобщении. Но на самом деле он выбрал свой путь; он выбрал метод
"натуральной школы", которая развивалась спонтанно на родной почве. На Западе
Тургенев находил лишь подтверждения своему выбору. То же можно сказать и об его
отношении к Шопенгауэру и к другим европейским философам.
Так, в "Записках ружейного охотника Оренбургской губернии" (1852), заявляя, что
природу следует любить не исключительно для себя, как свое достояние, как будто
ты - средоточие Вселенной, он цитирует Гёте: "К ней можно приблизиться только
любовью". Это любовь особого рода, пишет Тургенев; в природе, где все живет
только для себя, существует бесконечная гармония, и все сливается в одну мировую
жизнь, это - "открытая тайна", которую мы все видим и не видим: природа все
разъединяет, чтобы все соединить. Вершина природы - любовь. "Эта любовь должна
быть бескорыстной, как всякое истинное чувство" (57. Т. 4. С. 516-517). В этих
размышлениях можно увидеть и отголосок Шеллинга, но, скорее всего, собственное
мироощущение писателя. Как видим, в данном случае зависимость от
Гёте прямо не просматривается: немецкий поэт - союзник, а не наставник.
Витальное любовное единство с природой - особенность русского мировидения и
дарования Тургенева.
Литературное произведение (даже построенное на принципах типологизации и
очуждения) не следует рассматривать ни как простое обобщение жизни, ни как
чистое описание идей. Это - зеркало личного темперамента автора, зеркало
увиденного и пережитого им; причем учитывается и литературная традиция, и
мировоззренческие проблемы. Разумеется, философское произведение дает писателю
импульс либо подтверждает собственную мысль; писатель сам себе философ. В
художественном произведении, как правило, возможны лишь аналогии, тем более если
писатель сам "переварил"-пережил некое событие или идею.
Маленькие повести Тургенева конца 50-х - начала 60-х годов ("Фауст", "Довольно"
и "Призраки
...Закладка в соц.сетях
