Жанр: Драма
Шопенгауэр. серия: (ЖЗЛ)
...Прославленные люди, деяния и творения выживают сами либо сохраняются в памяти
поколений, хотя случается, что зависть зажимает людям рот и высшие создания
человеческого духа часто встречают неблагосклонный прием, а лавры ее раздают
недоброжелательные судьи. Но в конце концов "слава бежит от тех, кто ее ищет, и
следует за теми, кто ею пренебрегает" (там же. С. 332).
В результате, с точки зрения счастья, слава - редчайшее и драгоценнейшее
"блюдо", предназначенное для нашей гордости и для нашего тщеславия. По словам
Д'Аламбера, внутри храма литературной славы обитают "лишь умершие, которые не
были там при жизни, и иные из живых, которые почти все выбрасываются оттуда
после смерти" (цит. по: 71. С. 336). В конечном счете Шопенгауэр установил
дистанцию между человеком, обществом и политикой; при этом он не отрицал
почитания, с каким следует относиться к своей служебной чести (например,
находясь на службе у государства, защищая родину, обучая детей и т.п.).
Обыкновенно молодость называют счастливой порой жизни, а старость - печальной.
Это было бы правдой, если бы страсти делали счастливыми. Они всячески терзают
юношу, доставляя мало радостей и много мучений. "Холодную старость они оставляют
в покое, и она тотчас получает созерцательный отпечаток, ибо познание становится
свободным и обретает главенство" (71. С. 415).
Жизнь в старости подобна пятому акту драмы: известно, что трагический конец
близок, но неизвестно, каким он будет. Когда человек стар, перед ним стоит
только смерть; когда он молод, перед ним жизнь; но вот вопрос - что страшнее и
не есть ли жизнь, взятая в целом, такая вещь, какую лучше иметь позади? Ведь уже
Екклесиаст говорит: "День смерти лучше дня рождения" (Екк. 7. 2). Желать долгой
жизни - желание смелое, заключает Шопенгауэр. Отметим, что Экклезиаст уповал на
вечную жизнь за пределами этой жизни, а потому смерть была не страшна.
Шопенгауэр же в сочинении сознательно ограничил себя пределами посюстороннего,
эмпирического существования, потому и обратился к проблеме примирения именно с
этой, земной жизнью.
Важным пунктом житейской мудрости Шопенгауэр считал правильное отношение к
времени жизни. Жить настоящим - легкомысленно, озабочиваться будущим - тревожно,
утверждает философ, поэтому во всем нужна мера. Так как реально лишь настоящее,
следует выработать в себе способность радостно принимать наличную добрую минуту,
бодро идти навстречу будущему и не сокрушаться о прошлом.
288
Здесь, полагал Шопенгауэр, коренится душевное спокойствие, которое сохраняет
вкус к жизни и может стать основой счастья. "Всякий день есть маленькая жизнь:
всякое пробуждение и вставание - маленькое рождение; всякое свежее утро -
маленькая юность, всякое приготовление ко сну и засыпание - маленькая смерть"
(71. С. 366-367). Между тем люди равнодушно пропускают эти светлые минуты,
напрасно уповая на завтрашний день, и только воспоминание рисует им ушедшее
умиротворенное душевное состояние, потерянный рай, неузнанного друга.
Не следует требовать раньше времени того, что может прийти только в надлежащий
момент. Ибо поступающий иначе узнает на опыте, что "нет более жестокого и
неумолимого ростовщика, чем время, и что оно, когда его вынуждают давать авансы,
берет за это более тяжкие проценты, чем любой еврей" (71. С. 398). Примерами
может служить юноша, слишком рано растрачивающий свою производительную силу:
время заберет раньше, чем нужно, не только ее, но и часть жизни; активная
борьба, здесь и теперь, с некоторыми болезнями, которые на деле угасают
стихийно, обернется долгой, если не пожизненной слабостью и т.п.
Другое мудрое правило - любое, в первую очередь внешнее, а также и духовное
ограничение воли и желаний всегда благоприятно, ибо жизнь в таком случае
"протекает, подобно ручью, без волн и водоворотов" (71. С. 351). Правда, внешние
ограничения способны породить скуку, зато внутренние, напротив, - интенсивную
духовную жизнь, способность обдуманно строить свое существование. В частности,
человек, существо общительное по своей природе, вынужденный и даже постоянно
стремящийся быть в обществе с его принуждением, приспосабливаться к нему,
становится "мелкой дробью" толпы, утрачивает свою индивидуальность и способность
управлять волей. Условие самоограничения - любовь к одиночеству, которая
развивается лишь благодаря опыту и размышлениям и которая способствует тому, что
одинокий человек живет, как "рыба в воде".
Важным элементом самоограничения является способность налагать узду на
воображение; особенно важно подавлять тревожные ожидания, мрачные мысли и страхи
(здесь Шопенгауэр, человек крайне тревожный и мнительный, наверняка знает, о чем
говорит). Не следует также строить химерических планов и лелеять надежды,
которые неизбежно приведут к разочарованиям, разбиваясь о суровую
действительность. Очень важна способность к самопринуждению: когда необходимо
осуществить нечто нежеланное, но нужное, не следует откладывать дело в долгий
ящик, чтобы не отравлять себе жизнь. Необходимо также уметь ставить предел своим
желаниям, держать в узде свои страсти, усмирять гнев, то есть смиряться и
терпеть.
Что касается отношения к собственному окружению, к другим людям, то Шопенгауэр
советует своему читателю быть предусмотрительным (чтобы избежать убытков и
потерь) и снисходительным (ради предотвращения споров и ссор). Нельзя отвергать
ни одного из людей, нужно принимать их такими, каковы они есть, ибо их
индивидуальность - моральный характер, познавательные способности, темперамент,
физиономия и пр. - неизменна по своей природе; нужно жить и давать жить другим;
раздражаться так же глупо, как сердиться на камень, загородивший дорогу.
Но здесь для большинства людей возникают подчас непреодолимые трудности. Никто
не может видеть выше себя, так что каждый судит о людях по себе. Большинство
людей настолько субъективны, что их вообще ничто не интересует, кроме самих
себя. Они обидчивы, "как маленькие собачки", их ничтожный интеллект находится на
службе воли, ибо она господствует над их познанием. Только воистину великие умы,
которые "одиноко, подобно орлам, гнездятся в высоте" (71. С. 376), способны
близко сходиться с себе подобными. Чтобы людям уживаться друг с другом,
необходимо, вновь подчеркивает Шопенгауэр, развивать интеллект, овладевать
правилами поведения, понять их и научиться применять, то есть вырабатывать
самодисциплину, решительно отказываясь от притворства и симуляции; уметь держать
дистанцию и критически относиться к другим - первый шаг к самоисправлению: мы
нуждаемся в зеркале. Вглядываясь в отношение к нам других людей, что видим мы в
этом зеркале?
В отношениях между людьми бросается в глаза резкое размежевание уважения и
любви. Последняя всегда своекорыстна и субъективна, считает мыслитель, она
выгодна для нас, а потому предпочтительна. С уважением дело обстоит иначе; оно
объективно; его выказывают нехотя, поскольку люди с трудом признают значимость
других людей; поэтому оно дает большее удовлетворение. Счастливая дружба тоже
достается нелегко. Подлинная дружба предполагает бескорыстное участие в радости
и горе другого, действительное отождествление себя с другим. К сожалению, такое
встречается крайне редко: люди часто испытывают радость, а то и злорадство,
когда друга постигает неприятность или беда. Талант и ум у большинства, в том
числе и у друзей, вызывают зависть, а то и ненависть и злобу.
Лень, себялюбие, самовосхваление и тщеславие также играют негативную роль в
наших отношениях к другим и с другими. В результате, вместо удовольствия,
родственного счастью, в отношениях даже между близкими людьми возникают
неприятные коллизии. Поэтому Шопенгауэр выдвигает следующие лозунги: "Ни любить,
ни ненавидеть!"; "Ничего не говорить и ничему не доверять!", не выказывать
гнева, не акцентировать собственных высказываний, то есть не обращаться к
чувству - в этом и состоит вся житейская мудрость, жалкое утешение для человека;
поэтому "охотно повернешься спиной к миру, для которого нужны правила, подобные
этим" (71. С. 394), заключает он, снова замыкаясь в своем негативизме.
В наставлениях, какие даст Шопенгауэр, можно увидеть своего рода десять
заповедей. Но его правила житейской мудрости в глазах современного читателя,
настроенного на потребление, вседозволенность и максимальное наслаждение,
нерадостны и пронизаны скептицизмом. Самоограничение, самопринуждение,
самодисциплина - главные среди них. Но они - как ни суди - лежат в основе
нормативной морали и в конце концов в основе культуры, построенной на запретах,
которые только и способны обеспечить существование человеческой общности. И
вывод, основная цель житейской мудрости - "Не навреди!" себе самому и другим -
сама по себе обладает высокой ценностью для человеческого общежития.
Шопенгауэр изменяет своим пессимизму и негативизму, когда утверждает, что
человека способна сделать счастливым деятельность, отвержение праздности, то
есть нечто положительное. Человек должен что-то делать, ведь жизнь есть
движение. И люди получают наибольшее удовлетворение именно в деятельности, будь
то плетение корзин или создание книги: "наблюдать, как то или иное произведение
растет под нашими руками и наконец достигает завершения - это непосредственно
делает нас счастливыми" (71. С. 370).
Бесспорно, эта мысль в какой-то мере снимает положение Шопенгауэра о
негативности счастья. Немецкий исследователь Г. Функс даже видит в этом основное
зерно его этики. Он придает решающую роль в метафизике Шопенгауэра пониманию
природы деятельности, которая в конечном итоге наделяет человека счастьем. Функс
считает, что учение Шопенгауэра о деятельности можно назвать этикой счастья (95.
S. 25). А. Шёльцель видит в шопенгауэровском понимании деятельности исходный
пункт критической теории XX века (130. S. 136-138).
Творчество (а Шопенгауэр считает наиболее счастливыми тех, кто способен к
созданию "важных, великих и цельных творений") требует не подчинения воле, а
обуздания ее произвола. Но для этого необходим акт собственного воления; более
того, воля в данном случае подчиняется творцу, а потому следует говорить о
свободе выбора; причем свободный выбор направлен в этом случае на положительную
цель.
Лев Толстой, который одно время был горячим приверженцем Шопенгауэра, как-то
заметил, что и богатство, и власть, и жизнь, все то, что с таким старанием
устраивают и берегут люди, - если и стоят чего-нибудь, то только того
наслаждения, с каким все это можно отвергнуть. Такое наслаждение самоотказом
сродни счастью. Толстой пытался осуществить этот план, но, как мы знаем,
самоотказа не случилось, и счастья ему это не принесло бы.
Самоотречение, самодисциплина, самоконтроль, отказ от погони за имущественным
благополучием, за честью, славой; вместо этого всего - созидательная
деятельность и, наконец, сострадание, которое Шопенгауэр называл мистической
великой тайной метафизики (а немецкий исследователь его философии Л. Лютткехауз
назвал "практической мистикой", см. 113), венчающее его этику, - все это требует
от человека волевых актов; он в этих случаях выступает уже не как игрушка в
руках самостийной воли, а как существо, способное не только противостоять ей, но
и распоряжаться ею. Здесь коренится свобода, в том числе свобода воли. Позже
именно в этом смысле корректировали шопенгауэровское учение о воле.
Хотя мысль о высшем сознании, которому способна подчиниться ноля, красной нитью
проходит через все учение немецкого философа, он все же признает в человеке и
некую внутреннюю бессознательную способность, которая оказывается "мудрее,
нежели голова: в важные моменты жизни... мы руководствуемся не столько ясным
пониманием того, что нужно делать, сколько внутренним импульсом, можно сказать -
инстинктом, который исходит из самой глубины нашего существа" (71. С. 396). Лишь
потом мы переоцениваем свое поведение сообразно отчетливым понятиям.
Любой акт ограничения воли, самоограничения, самопринуждения включает в себя
момент свободного воления, свойственного любому человеку. Поэтому аристократизм
Шопенгауэра, находивший способность воздействия на волю лишь у сильного
интеллекта, вступает в противоречие с его же положением о спонтанности решений в
творческой деятельности любого человека, предполагающей свободу 292
выбора, сверхзадачей которого является призыв: "Не навреди!" В этом пункте
Шопенгауэр невольно смыкается с этикой Канта.
В "философии для всех" аристократизм Шопенгауэра поколеблен: он признает
возможность творчества не только для гения; он снисходит до среднего человека -
"фабричного товара природы" и "двуногого" - делится с ним размышлениями о
примиренности с волей к жизни и собственным житейским опытом. Но позже он
запишет: "Я почти всегда чувствую себя среди людей так, как чувствовал Иисус из
Назарета, когда он взывал к своим ученикам, а они спали... Я был среди них, но
не с ними" (80. Т. 4. С. 568). Р. Сафрански в философии для всех увидел
автопортрет философа. Скорее, скажем, - идеализированный, поскольку автор далеко
не всегда следовал созданным им максимам житейской мудрости.
???: О самом себе
Шопенгауэр был мастером афоризмов. Один из них гласит: "Все люди хотят жить, но
никто не знает, зачем живет" (134. Bd. 4. Т. 2. S. 2). Уже в тридцатилетнем
возрасте, почувствовав душевную усталость, он начал осмысление пройденного пути.
Зачем он жил, и что он сделал в этой жизни? Некоторые итоги своего учения и
собственной "воли к жизни" можно найти уже во втором томе главного сочинения,
появившемся в 1844 году, а затем и в "Парерга и Паралипомена", где встречаются
попытки дать итоговую оценку учению и жизни.
Кратчайшая оценка учения сводится к следующему: "Всю мою философию можно
сформулировать в одном выражении: мир - самопознание воли" (134. Bd. 4. Т. 1. S.
557). Философ неоднократно подчеркивал интуитивно-рационалистический характер
своего детища: "Мое учение возникло во мне без всякой помощи с моей стороны,
когда всякое хотение как бы погружалось в глубокий сон и когда интеллект,
освобожденный от своего господина... воспринимал интуиции реального мира и,
ставя в параллель с мышлением, точно играя, соединял их вместе... Интуиция и
понятие - оба избрали мою голову ареной для этой операции... Только то, что
являлось в такие моменты освобожденного от воли познания, я записывал как
простой зритель и свидетель..." (80. Т. 4. С. 561). Его метафизика - изложенное
в отчетливых понятиях знание, источником которого являются интуиция, чистое
созерцание.
Не только в молодости, но и в поздние годы он высоко оценивал свое творчество,
вызывая критические замечания (например, у К. Фишера) и насмешки у многих
истолкователей. "Моя философия it пределах человеческого познания вообще, -
писал он и 1853 году, - представляет собой действительное решение мировой
загадки. В лом смысле она может называться Откровением. Вдохновлена она духом
истины; в четвертой книге есть такие параграфы, па которые можно смотреть как па
внушенные Святым Духом" (134. Bd. 4. Т. 2. S. 23). Он гордился новизной своей
философии, мощным аргументом в обоснованности этого чувства была его
"глубочайшая убежденность в ее истинности" (80. Т. 4. С. 570).
Шопенгауэр по-прежнему считал себя наследником Канта и умалял значение
современной ему философии: за все время между Кантом и его учением не было
"никакой философии, а лишь одно университетское шарлатанство. Кто читает все это
бумагомарание, теряет время". Но, надо отдать ему должное, в копне концов он,
как бы нехотя, признал некоторое родство своих взглядов со взглядами своих
прославленных современников, которых он так часто и жестоко обличал.
"Фихте и Шеллинг заключаются во мне, а не я в них: то немногое истинное, что
имеется в их учениях, находится в том, что сказал я" (80. Т. 4. С. 560). Примем
во внимание, что Фихте умер, когда Шопенгауэр был студентом, а работы Шеллинга,
которые были ему доступны, написаны задолго до того, как Шопенгауэр осчастливил
мир своим "Миром как волей...". Фразе следует придать обратный смысл, либо, на
худой копен, удовлетвориться тем, что в пей хотя бы содержится признание за
этими двумя философами того "немногого истинного", о чем позже сказал
Шопенгауэр. Однако Шопенгауэр по праву определил масштаб своего духа в
объяснении конкретных проблем, полагая себя "соперником" великих людей: в теории
цвета - Ньютона и Гёте, в объяснении того, почему Лаокоон не кричит -
Винкельмана, Лессинга, Гёте, Гирта и Фернова, в объяснении смешного - Канта и
Жан Поля.
Во втором томе "Мира как воли..." (1844) имеется важное замечание, которое было
немыслимо в томе первом (1818), где воля определялась как ядро мира, сам мир
рассматривался как воля "и ничего больше", существование человека определялось
волей к жизни, а познание в эстетическом созерцании воли, переходящем в
представление (то есть в мир явлений), являло собой открытую философом истину о
сущности мира. Теперь, похоже, Шопенгауэр готов освободить мир от оков открытой
им воли; он определяет границу нотации мира как воли: эта последняя не может
быть познана до копна.
"В отличие от Канта, мы не отказывались полностью от познаваемости вещи самой по
себе, а знаем, что ее следует искать к воле. Правда, мы никогда не утверждали,
что она может быть познана абсолютно и исчерпывающе, напротив, очень хорошо
понимаем, что познать что-либо таким, как оно есть в себе и для себя,
невозможно... Для познающего сознания, какими бы ни были его свойства, всегда
существуют только явления... Познание есть вторичное свойство нашего существа и
связано с его животной природой. Строго говоря, мы и нашу волю познаем всегда
только как явление, а не так, как она есть в себе и для себя" (74. С. 502-503).
Отношение Шопенгауэра к религии, как мы видели, было скорее негативным, хотя в
нервом томе "Мира..." обнаруживалась зависимость от учения Лютера, а во втором
Шопенгауэр хотел более основательно опереться уже и на Августина. Обращаясь к
оценке значения религии в его учении, он подчеркивал его особую автономность: "К
религиям моя философия относится как прямая линия ко многим, рядом с ней
располагающимся кривым: она прямо и недвусмысленно высказывает то, что
достигается в них туманно и в обход; именно христианство глубоко и болезненно
затронуто этим" (134. Bd. 4. Т. 2. S. 19).
И все же он не смел отвергнуть полностью христианство, ибо его этика - вариант
лики протестантской. Полому он принимал его важнейшие посылы: "Нигде нет такой
необходимости различать ядро и скорлупу, как в христианстве. Именно потому, что
я люблю ядро, я иногда разбиваю скорлупу" (80. Т. 4. С. 492). Он принимал в ядре
христианства его мораль, христианского Бога называл скорлупой этого учения и с
Богом оставался на ножах.
Как говорилось, еще в юности устрашенный людскими страданиями, он отрекся от
всеблагою Бога. В зрелые и поздние годы он приводит новые аргументы. Вера в
Бога, утверждает он, мешает развитию подлинного танин: "У дураков, пишущих
философские сочинения, есть твердое убеждение, что цель всякого умозрения -
познание Бош; между тем как па самом деле эта цель - не что иное, как познание
собственного Я, что они и смогли бы прочесть уже па Делфийском храме или по
крайней мере узнать у Канта. Но тот оказывает на них такое же влияние, если бы
он жил лет на его позже их" (80. Т. 4. С. 481).
В этом пассаже он повторяет и главную свою цель (речь идет о самопознании
личности), и подтверждает свой крайний индивидуализм. "Слово "Бог" противно мне
уже тем, что оно помещает наружу то, что лежит внутри... Бог, в сущности, -
объект, а не субъект; поэтому, как только полагается Бог, Я - ничто" (80. Т. 4.
С. 478). "Здесь Родос, здесь прыгай", как говорили древние: Бог мешает
собственному индивидуалистическому самопознанию в явленном мире. У Шопенгауэра
нет позыва увидеть в воле, как вихре и натиске, энергийную связь с источником
этого порыва, с его творцом (что бы и кто бы он ни был), довлеющим любой твари и
человеку; он игнорировал попытки людей приобщиться к ноуменальному или вышнему
миру, следуя абсолютной морали, полагая идеальные цели; он оставлял им высшее
сознание, направляемое индивидуальным познанием.
Обращаясь к характеристике своей жизни, Шопенгауэр сравнивал ее с горько-сладким
напитком. "Сущность моих познаний печального и подавляющего характера; но форма
познания вообще, возрастание мыслей, проникновение в истину - безусловно
отрадного свойства; они своеобразно примешивают сладость к этой горечи" (80. Т.
4. С. 555). Поиски и находки жизнеутверждающи, здесь нет места пессимизму.
Собственное учение он также отделял от абсолютного пессимизма. Упреков в том,
что его философия печальна и безотрадна, он не принимал.
Отвергая догмат о Божественном творении, Шопенгауэр стремился сделать читателя
сторонником собственного мировидения: "Ведь нет ничего безотраднее учения о том.
что земля и небо, а следовательно и человек, созданы из ничего..." Мир
бесконечен и "учение о том, что человек не сотворен из ничего, является началом
и основой всяческого утешения" (80. Т. 4. С. 562). Итак, его собственное учение
отвлекало философа от радикального пессимизма. Если к этому добавить его
"философию для всех", которая "мирила" людей с жизнью, а также то, что ее
создатель замечательно выражал свою любовь к природе и искусству и играл после
обеда на флейте, и не кого-нибудь, а божественных Моцарта и Россини... О каком
пессимизме идет речь?
"Они меня найдут..."
Альбер Камю сказал, что основным вопросом философии является вопрос о
самоубийстве, то есть о смерти. Проблема восходит к Платону; "Кто предан
философии, занят 296
только одним умиранием и смертью... Душа разлучается с телом чистою, ибо...
посвящала себя истинной философии и... готовилась умереть легко и спокойно"
(Федон, 64а, 80е). Возвышенные слова! В сочинениях Шопенгауэра размышления о
смерти присутствуют постоянно не только теоретически, но и эмоционально.
Всю жизнь он боролся с необъяснимыми страхами и панически боялся умереть. В
юности и позже он опасался воображаемых болезней, грозящих смертью, и всяческих
других бед. Вспомним, как в шестилетнем возрасте он был потрясен мыслью о том,
что родители его бросили. В 1813 году он бежал из Берлина в страхе перед военной
службой, а в 1831-м - перед холерой. Он покинул Венецию, боясь заболеть оспой, а
в Вероне страшился умереть от отравленного нюхательного табака. В Мангейме он
был в вечном волнении и все ожидал больших неприятностей.
Целый год ему казалось, что берлинское дело с фрау Мар-кет не закончено, что
впереди новые тяжбы и он из-за них потеряет свое имущество, либо мать потребует
передела наследства. Ночью, при малейшем шуме, он вскакивал с постели и хватался
за шпагу или ружье, которые всегда были под рукой. И даже когда не было никаких
оснований для беспокойства, Шопенгауэр всегда внутренне был готов увидеть
опасность, которой на самом деле не было. Все это превращало малейшие
неприятности в катастрофы и до крайности отягощало общение с людьми.
Интимное отношение Шопенгауэра к смерти разительно отличалось от его проповеди;
похоже, именно страх перед смертным уделом стал источником его пессимизма и
побудил искать утешение в собственной мысли. Вот что он писал о метафизической
потребности человека: "Ни одно существо, кроме человека, не удивляется
собственному существованию; оно представляется всем прочим настолько само собой
разумеющимся, что они его не замечают. В спокойном взоре животных говорит
мудрость природы, ибо в них воля и интеллект еще не настолько разошлись, чтобы
удивиться друг другу при встрече. Здесь все явление еще прочно держится на
стволе природы, из которого оно вышло, и сопричастно бессознательному всеведению
великой матери... Наконец, при появлении разума в человеке ее впервые озаряет
сознание; тогда она удивляется тому, что совершила и задается вопросом, что же
такое она сама...
Не только то, что мир существует, но еще в большей степени, что он так горестен,
есть punctum prupiens [мучительная проблема| метафизики, проблема, ввергающая
человечество и тревогу... Ее удивление тем серьезнее, что здесь она впервые
видит перед собою смерть и, наряду с мыслью о конечности всякого существования,
проникается мыслью о тщете всех устремлений... Вместе с этим удивлением
возникает свойственная только человеку потребность в метафизике: он, таким
образом, animal melaphisicum |метафизическое животное|... Храмы и церкви, пагоды
и мечети во всех странах всех времен... свидетельствуют о метафизической
потребности человека, которая следует за потребностью физической" (74. С. 235236,
246, 237).
Но Шопенгауэр ведь не верил в божественное обетование бессмертия, а потому хотел
найти иной путь, чтобы смягчить мысль о грозящем конце. Страх перед смертью
породил шопенгауэровскую грандиозную метафизику воли. Шопенгауэр ссылается на
Сократа: "Смерть - подлинный вдохновитель, или Мусагет философии, отчего Сократ
и определил ее, как подготовку к смерти" (74. С. 477). Так начинается одна из
самых обширных глав, посвященных этой проблеме, во втором томе его главной
книги.
Смерть - истинный результат и цель жизни, пишет он. В момент смерти псе
таинственные силы, коренящиеся в пас самих и определяющие вечную судьбу
человека, соединяются и приходят в действие... Вот чем объясняется глубокосерьеззный,
торжественный и страшный характер смертного часа. Это - кризис, это,
в самом строгом смысле слова. Страшный суд.
Воля к жизни, отравленная страхом перед смертью, порождает ужас перед смертью
близких и даже просто перед ее угрозой или се зрелищем. Воля к жизни, пишет
Шопенгауэр, постоянно "истребляет самое себя" и служит своей собственной
"нищей". 'Это имеет место на всех уровнях воли, с очевидностью обнаруживается в
мире животных; и только ноля к жизни человека, возносящая ею над всеми ур
...Закладка в соц.сетях
