Жанр: Драма
Шопенгауэр. серия: (ЖЗЛ)
...усному оптимистическому мышлению".
Для него эти "суверенные канальи" - обманутая свора, которая верит, что в ее
нищете виновны государственные учреждения и что все переменится к лучшему, если
разрушить существующее государство и на его месте насадить другое. Шопенгауэр
считал это левым гегельянством, приспособленным для народа. Государство вовсе не
механизм прогресса; для того, чтобы достичь этой цели, потребуется его
непременное обожествление. Он защищал авторитарное государство, вместе с тем
указывая на опасность, как сказали бы сегодня, "тоталитаризма".
В его трудах государству отводится роль защитника отдельных лиц друг от друга, а
страны - от внешних врагов. "Некоторые немецкие философских дел мастера нашей
продажной эпохи, - пишет он, - хотели бы превратить его в моральнопедагогическое
учреждение, причем проглядывает задняя иезуитская цель -
упразднить личную свободу и индивидуальное развитие отдельного человека,
превратив его в простое колесо китайской государственной и религиозной машины.
Но это тот самый путь, по которому во время оно пришли к инквизициям, аутодафе и
религиозным войнам..." (132. S. 231).
254
Предвосхищение обожествления государства виделось ему в облике "черни" (это были
рабочие, подмастерья и крестьяне из соседних деревень), сражавшейся на
баррикадах; их духовных лидеров он определял как "топорных" материалистов. Он
считал иллюзией, что удовлетворение материальных потребностей может
способствовать выходу из нищеты человеческого существования; он называл подобных
пророков недоучившимися студентами, точнее, "младогегельянцами", опустившимися
до абсолютно физических взглядов, которые можно обозначить как бесовство.
Великие слова!
Но у Шопенгауэра, к сожалению, нельзя найти объяснения причин той социальной
болезни, которая тогда и позже, в XX веке, поразила не только Германию, но также
Россию и многие другие страны. Революция - не заговор и не результат пропаганды.
Она происходит стихийно, но ее порождают глубокие внутренние противоречия. Если
для нее нет исторической почвы и нет социальных групп, способных к действию,
сколько ни зови - на баррикады никто не пойдет; а пойдут в баню, в пивную, сядут
к телевизорам.
В философии сострадания у Шопенгауэра нельзя найти симпатии или оправдание
революции, ее мотивов, однако в ней имеются признаки понимания ее социальных и
политических причин. Тем не менее в дни революции сердце рантье Шопенгауэра
сжималось от страха за свои деньги. Три года спустя он совершил великий жест
сострадания: в 1852 году составил завещание, в котором передал свое состояние
фонду поддержки солдат-ветеранов и семьям погибших участников подавления
революции 1848 года.
"НИЛ ДОСТИГ КАИРА"
На переломе эпох
Революция в Германии закончилась бесславно. В марте 1849 года франкфуртский
парламент принял конституцию единого германского государства. Все немецкие
государства должны были соединиться в германской империи, сохранив свою
внутреннюю самостоятельность. Законодательство, таможня, вооруженные силы и
внешняя политика становились прерогативой общегерманского правительства.
Провозглашались и некоторые демократические свободы, среди них - равенство перед
законом, свобода слова и пр. Феодальные повинности и собственность объявлялись
неприкосновенными; вопрос о крестьянах предполагалось урегулировать в
дальнейшем.
Прусскому королю предложили корону конституционного монарха, но он ее не принял,
так как она, по его словам, слеплена из "дерьма и глины" и есть "не что иное,
как собачий ошейник, с помощью которого его хотят приковать к революции 1848
года": Фридрих Вильгельм IV на дух не переносил конституцию. Она оказалась
мертворожденной.
Часть франкфуртского парламента отбыла в Штутгарт и там прекратила свою работу в
июне 1849 года. На местах еще продолжались волнения. В Дрездене, например, в
1849 году оказались на баррикадах будущий шопенгауэрианец и автор "Кольца
нибелунга" композитор Рихард Вагнер и русский анархист Михаил Бакунин. И хотя
постепенно восстановились тишина и спокойствие, главный вопрос - объединение
Германии - остался нерешенным.
Как можно охарактеризовать эпоху, в которую философия Шопенгауэра получила
вторую жизнь? Отечественный социальный философ А. И. Фурсов называет 1848-1867-е
годы "длинными пятидесятыми". Это была эпоха "формационного" капитализма с ее
бурным началом. Уже 30-е годы стали временем великого перелома - многоуровневого
кризиса капитализма, изменившего жизнь Европы и вообще "земной цивилизации:
тогда осуществлялось "выковывание" Запада и новейшей всемирной истории. Это был
не системный (еще), но внутриструктурный кризис капитализма, экономически
связанный с переходом от ранней (мануфактурной) стадии к стадии промышленной;
политически это был переход от структур Старого порядка к "цивилизации XIX
века", хотя Старый порядок сопротивлялся до 1914 года. Социально этот период был
связан с переходом от аграрного "группового" общества к урбанистическому,
массовому. В 40-50-е годы XIX века весь мир оказался распахнутым настежь для
Европы. Запад взял его в "оперативную разработку" и сам постепенно втягивался
(через конфликты и войны) в единое общеевропейское капиталистическое общество
(см. 66).
Несмотря на нерешенность главных проблем, в Германии началось бурное
экономическое развитие и разрушение традиционных социальных устоев. Страна шла к
единому рынку. Развивалось и крупное промышленное производство. Фабрики быстрыми
темпами вытесняли ремесло и мануфактуру. С 1848 по 1858 год мощность паровых
машин увеличилась почти в шесть раз, удвоилось число ткацких станков. За 15 лет
длина железных дорог возросла с четырех тысяч почти до шестнадцати тысяч
километров. Восторжествовал "прусский путь" преобразования сельского хозяйства -
мучительное для крестьян превращение крепостничества в кабалу буржуазной
эксплуатации. Обезземеливание крестьян влекло их в города; в городах же из-за
наступления фабрик среди ремесленников царили безработица и "дикий" капитализм;
следствием были бунты и массовая эмиграция - в иные годы до ста тысяч человек.
Преодолевались не только экономические барьеры, слабели суверенитеты. Что
касается объединения Германии, то разрушительный потенциал революции 1848 года
использовал Бисмарк, пошедший "по реакционно-революционному пути" в процессе
объединения страны и строительства рейха. На пути к объединению в течение десяти
лет Германия трижды воевала (с Данией, Австрией и Францией). Внутри страны
ломались сословные перегородки, и многочисленные их производные (цеховые
ремесленные объединения, крестьянские разряды, купеческие гильдии и пр.)
уступали место массовому обществу, "толпе людей" (73. С. 431), как выразился за
30 лет до этого Шопенгауэр в своем главном труде. Добавим: толпе одиноких людей.
Разрушение корпоративных устоев понуждало каждого спасаться в одиночку, либо
примыкать к возникавшим массовым движениям и массовым партиям, в которых каждый
"каплею лился с массою", то есть превращался в винтик. К 50-м годам расширилась
социальная база политической жизни. Возникли Национальный и Прогрессивный союзы,
объединившие либералов. На арену самостоятельной экономической и политической
борьбы вышел рабочий класс. Был создан Всеобщий германский рабочий союз во главе
с Фердинандом Лассалем.
Считается, что после поражения революции общественное мнение "повесило голову",
и мировая скорбь, пессимизм, разочарованность, крушение веры в прогресс и прочее
стали преобладающими в духовной жизни страны. А потому пессимизм Шопенгауэра
обрел благодатную почву, и учение вышло, наконец, из забвения. Это верно, но
только по отношению к либеральным и некоторым радикальным элементам общества.
Например Г. Гервег, писавший публицистические стихи, зовущие на баррикады, сам
участник столкновений в Бадене, после бегства в Швейцарию стал ярым
шопенгауэрианцем и склонил к этому Р. Вагнера, который, как считают некоторые,
"заразил" идеями Шопенгауэра Фридриха Ницше. В образованных читательских кругах
пути сверхнапряжения, легкомысленных спекуляций, форсирования событий больше не
принимались.
Вера в прогресс сохраняла свое значение, хотя за свободу вместе с "народом"
бороться уже не хотели: общество оказалось расколотым. Рабочее движение обрело
собственную программу, организации, вождей и пророков: К. Маркс разоблачал
капитализм и прорицал пришествие диктатуры пролетариата. Либералы же становились
более прагматичными; теперь они не звали на борьбу, но призывали к терпению.
Вместо эмоциональных призывов и радужных надежд они пытались опираться на
объективные тенденции развития. Повсюду звучал клич: назад, к фактам!
Я. Молешотт и Л. Бюхнер, обратившись к податливым фактам, создали вульгарноматериалистические
философские концепции, призванные сокрушить метафизику и
спекулятивную мысль вообще: функции мозга рассматривались у них по аналогии с
выделением желчи из печени или мочи из почек. Общим местом стал призыв: будь
доволен миром, каков он есть. Врачи забросили свои гипотезы и заключения: их
интересовал теперь исключительно конкретный опыт; политики разных партийных
направлений (но не марксизма!) замкнулись на конкретных потребностях и
предпочтениях. В литературе тон задает Теодор Фонтане, эстетической программой
которого стал реализм, распространившийся на оценку повседневной жизни; в
живописи также господствовал реализм, отвергавший экзальтацию и пафосные сюжеты.
Время Гегеля прошло. Еще в предмартовские дни 1848 года Маркс "поставил его с
головы на ноги". После 1848 года никого не волновало, разумна действительность
или нет, очень скоро она стала пониматься весьма тривиально. Но зато новая эпоха
стала весьма плодотворной для эмпирической науки. Благодаря Ю. Либиху возникла
органическая химия, затем агрохимия, наука об удобрениях. Естественно-научное
знание пыталось сокрушить натурфилософию, долгие годы державшую в тени
естествознание. Ученый становился служителем процесса исследования: здесь были
все равны. Важны были практические результаты эмпирического знания.
В изучении понятия "жизнь" базовой наукой стала физиология, которая изучала
жизнь на клеточном уровне. Быстрые шаги делала патофизиология и бактериология, в
которую весомый вклад внес Р. Вирхов. То, что живет и умирает, превратилось в
объект наблюдения в микроскопе. Природа не нуждалась в метафизике, и
"спиритуальная "жизненная сила"" вышла из игры. Великое учение Ч. Дарвина о
происхождении видов (1859) создало мощный порыв для изучения реальных путей
приспособления и выживания живых существ в борьбе за существование, в дальнейшем
сложившееся в социал-дарвинизм, объяснявший с этих позиций и общественное
развитие.
Идея историзма, выработанная немецкой классической философией, распространилась
на другие отрасли знания и соединилась с реализмом. Для самой философии это
вылилось в особый интерес к истории философии и литературы. Идеи и метод Л.
Ранке распространились вплоть до школьных учебников истории. Метафизический
вопрос о бытии и его смысле был ограничен вопросом о бытии, как оно есть.
Достаточно было знать, как что-то возникло и как оно существует. Реализм
оказался великой движущей силой релятивизма.
И все же "реализм", широко распространившийся на многие сферы культуры,
выразивший новый поворот к секуляризации знания, таил в себе некое незаполненное
пространство. В 1854 году, когда в Гёттингене состоялся съезд
естествоиспытателей, группа ученых попыталась спасти "душу", приспособив к науке
"наивную веру". То, что душа вдруг обнаружилась в недрах натурализма
естествоиспытателей, было первым симптомом, способствовавшим готовности принять
метафизику Шопенгауэра, так как в ней красной нитью проходила мысль,
оспаривавшая отныне всеми отвергаемую философию духа, но вместе с тем эта
философия не опрокидывалась целиком в грубый материализм.
Шопенгауэр не принимался материалистами, его метафизика воли контрастировала с
вульгарным материализмом того времени, но витализм, который просматривался в его
учении, примирял с ним натуралистически ориентированных ученых. В нем была
эмпирически трезвая стихия, глубина духовно-душевных симптомов, по которым они
тосковали.
У Шопенгауэра можно было найти хвалу трезвому чувству реальности,
материалистическое объяснение причинности в природе и примыкающее к Канту
обоснование путей нашего познания. Шопенгауэр положил начало кантовскому
ренессансу. В его учении обосновывался целостный подход к миру. Привлекательным
для многих было положение о том, что подобное восприятие действительности не
является единственным, что вещный, чувственно постигаемый мир есть всего лишь
мое представление. Шопенгауэр открыл возможность философии жизни. Можно было
почитать эмпирическую науку, быть преданным материализму и в то же время им не
ограничиваться. Шопенгауэровское "верховенство" воли самой по себе дополняло
материально понимаемую действительность.
Еще более действенной, чем натурализм Шопенгауэра, была его этика, изложенная
популярно и представшая перед читателем как "философия для всех". В "Парерга и
Паралипомена" были опубликованы "Афоризмы житейской мудрости", которые очень
скоро стали домашней книгой образованного общества. Философия Шопенгауэра
пришлась кстати: он предложил новую веру. С одной стороны, зов мощной воли к
жизни стал очевиден и воодушевлял на "подвиги" во славу жизни тех, кому она была
мила и кому не было дела до боли и страданий других, равно как и до вечного
правосудия. С другой стороны, для тех, чья жизнь протекала в борьбе за кусок
хлеба и в житейских страданиях, кто (а их было слишком много) вынужден был жить
в страданиях нищеты и в покорности перед судьбой, вера в вечное правосудие
оправдывала их смиренное существование. Философия Шопенгауэра стала для них
религией. Для профессиональных философов она оказалась противоядием от
вульгарного материализма и позитивизма, вернула в философию человека, положив
начало развитию персоналистических и экзистенциалистских течений.
"Комедия славы"
Артур и все его добро благополучно пережили революцию. Снова его жизнь вступила
в прежнюю колею: утром рукописи, перед обедом флейта, обед в "Английском дворе",
затем - чтение газет, прогулки с пуделем и т.д. и т.п. Но "Каспар Хаузер"
философии вышел из темницы на свет, а все еще оставался неузнанным, хотя час его
славы был уже близок. Еще в марте 1844 года появилось второе издание "Мира как
воли и представления", исправленное и расширенное главным образом за счет
впервые изданного второго тома. Издатель сначала сопротивлялся переизданию, а
затем уступил; Шопенгауэр же отказался от гонорара. В предисловии он писал, что
передает свой труд теперь уже в завершенном виде не современникам или
соотечественникам, а всему человечеству. Но "тупость" мира еще не была
преодолена.
В 1845 году в "Иенской литературной газете" появилась снисходительная по тону
рецензия, в которой этот труд рассматривался как некий переход от Канта к Фихте.
Никто по-прежнему не замечал, что с учения Шопенгауэра начинается новая эра в
философии. Когда в 1845 году Шопенгауэр поинтересовался остатком тиража,
Брокгауз сообщил ему, что издание этой книги - самая плохая его сделка.
Новейший биограф Шопенгауэра Рудигер Сафрански утверждает, что слава Шопенгауэра
как гениального философа родилась в Англии в апреле 1853 года, когда ему было
уже 64 года. Тогда в "Вестминстер форин квортерли" появилась статья о никому не
известном немецком "Каспаре Хаузере", который своей судьбой подтвердил
акустический закон: звук орудийного выстрела достигает слуха отнюдь не сразу;
потребовалось сорок лет, чтобы его услышали. Шопенгауэр об этой статье выразился
насмешливо: "Комедия славы". И заключил: "Нил достиг Каира". Статья была
перепечатана усилиями его поклонника Дж. Оксенфорда в немецкой газете "Фоссишер
цайт", и "только после этого имя Шопенгауэра получило известность на родине"
(124. С. 17). Однако это не совсем так.
Известность Шопенгауэра в Германии росла независимо от этого случая, постепенно
и стихийно, хотя статья в "Фоссишер цайт" действительно в одночасье сделала имя
Шопенгауэра знаменитым во Франкфурте. Уже с начала 40-х годов Артур стал
получать знаки поддержки. Появились поклонники и ученики - "апостолы" и
"евангелисты", которые именовались так не только в шутку. Самый старый из них,
Фридрих Доргут - юрист из Варшавы, открыл для се261
бя Шопенгауэра уже в конце 30-х годов и стал истовым приверженцем его учения.
Юлий Фрауэнштедт учился философии в Берлине, в годы учения вообще о Шопенгауэре
не слышал и узнал о "Мире как воле и представлении" случайно. В 1841 году в
"Галлише ярбюхер" он опубликовал свой панегирик: Ю. Фрауэнштедт утверждал, что
Шопенгауэр - единственный среди современных философов, кто разработал чистую,
глубокую и остроумную философию; на него никто не обращает внимания, это
свидетельствует лишь о том, что ей принадлежит будущее.
Второе издание труда обогатило Шопенгауэра еще двумя учениками, которых он
особенно полюбил. Это были Иоганн Август Беккер и Адам фон Досс. Оба были не
философами, а юристами. Первый из них, майнцский адвокат, обратился к
Шопенгауэру в 1844 году с письмом и обнаружил столь близкое знакомство с его
трудами, что Шопенгауэр был потрясен. Беккер делился с ним не только своими
сомнениями, связанными с учением, но выражал недовольство состоянием
посткантовской философии, что весьма импонировало Учителю. Беккер был
единственным человеком, ради кого Шопенгауэр покинул Франкфурт: однажды
прекрасным летним днем он отправился железной дорогой в Майнц, к нему в гости.
Еще более трогательным был Адам Досс. Прочитав "Мир как воля и представление",
он совершил в 1849 году паломничество во Франкфурт. Шопенгауэр принял его и был
очарован его энтузиазмом. Он прозвал его своим "апостолом Иоанном" и, желая
"подогреть" активность своей пока еще маленькой общины, сообщил Фрауэнштедту о
приятном визите: "По точному знанию моих работ и убеждений он по меньшей мере
равен, если не превосходит Вас; его усердие неописуемо и доставляет мне много
радости" (132. S. 240). И хотя Досс не был "евангелистом", то есть активным
проповедником учения Учителя, он все же писал знакомым и незнакомым, а также
важным или известным людям, с которыми он даже не был знаком лично, советуя им
прочесть произведения философа.
Наибольшей активностью среди почитателей Шопенгауэра отличался Юлий Фрауэнштедт.
Он был верным "рабом", публиковал тексты Мастера и комментировал их, разыскивал
в газетах, журналах и книгах упоминания о его учении; он заказывал для
Шопенгауэра литературу и сообщал ему курс акций на биржах. Однако Шопенгауэр
обращался с ним весьма сурово: Фрауэнштедт не слишком хорошо понимал учение
Шопенгауэра и в одном из писем назвал во262
лю трансцендентным опыту абсолютом, за что получил гневную отповедь. Когда
Фрауэнштедт попытался защититься от нападок Учителя, который обвинял его в том,
что тот кокетничает с моралью "бесовского" материализма, Шопенгауэр прекратил с
ним переписку. Несмотря на это, Фрауэнштедт остался его верным "евангелистом", и
в 1859 году, незадолго до смерти, Шопенгауэр завещал ему свое литературное
наследие. В конце концов вокруг Шопенгауэра возникла небольшая община
"евангелистов" и "апостолов", своего рода церковь, где Шопенгауэр играл роль
верховного пастыря.
Но в 1850 году Шопенгауэр получил болезненный щелчок. Два тома, составленные им
из заметок и дополнений к своим сочинениям, - "Парерга и Паралипомена" (в первом
русском полном собрании сочинений переведенные как "Систематические дополнения и
ранее неизданные заметки"), которые, вопреки прежним заявлениям философа о том,
что он не собирается быть наставником или учителем, а ищет всего лишь истину и
только истину, содержали именно наставления к достойной жизни, и которые он
охарактеризовал как самую популярную "философию для всех", надеясь на всеобщее
признание, были отвергнуты Брокгаузом и некоторыми другими издательствами. Тогда
за дело взялся Ю. Фрауэнштедт; он нашел в Берлине книжный торговый дом, и в 1851
году двухтомник появился на свет. Это был поворотный пункт в судьбе учения.
"Философию для всех", особенно включенные в нее мгновенно ставшие знаменитыми
"Афоризмы житейской мудрости", наконец заметил широкий читатель. Но дело было не
в самих заметках. Пришло время востребовать философию Шопенгауэра.
Первоначально публикация "Парерга и Паралипомена" пробудила интерес не столько
среди философов, сколько у читающей публики. "Афоризмы житейской мудрости"
принесли Шопенгауэру известность в Германии. В 1853 году вышло третье издание
"Мира как воли и представления", также получившее теперь некоторый резонанс.
Тогда-то в Англии и была опубликована упомянутая Сафрански статья.
Между тем число поклонников, которые хотели бы с ним пообщаться, росло. Они
являлись в "Английский двор", усаживались за соседний столик, чтобы хотя бы
видеть его, а если повезет, то и слышать его речи. Рихард Вагнер приглашал его в
Цюрих, где нашел убежище как политический эмигрант. Он посвятил Шопенгауэру
клавир своего "Кольца нибелунга". Но тот проявил черную неблагодарность; он
сказал посыльному: "Передайте своему другу Вагнеру спасибо за "Нибелунгов";
однако он должен покончить с музыкой, он гениальнее в поэзии! А я сохраню
верность Россини и Моцарту..." (133. S. 199).
В конце концов и цех философов назначил ему свидание: за два года до смерти
Шопенгауэра Г. Кербер в университете Бреславля прочел о нем первую лекцию. В том
же Бреславле в 1865 году Стефан Павлицкий защитил первую в мире докторскую
диссертацию "Учение Шопенгауэра о рациональном философствовании". В 1856-м на
конкурсе, объявленном философским факультетом Лейпцигского университета, за
изложение его учения впервые была вручена премия его ученику К. Бэру. Были и
критики. Гегельянцы его не приняли. Так, К. Розенкранц весьма негативно отнесся
к учению Шопенгауэра, едко назвав его "новоизбранным кайзером немецкой
философии" (цит. по: 124. S. 513).
После многих лет безвестности и полного уединения Шопенгауэр радовался малейшим
знакам внимания. Новый поклонник, некий А. Кильцер, стал инициатором
текстологических штудий, занявшись поисками первого издания книги, чтобы
сравнить его с последующими. Когда он опубликовал о Шопенгауэре небольшую
заметку, тот поспешил свести его в Мюнхене со своим верным учеником А. фон
Доссом, "ибо, - писал он, - где двое "собраны во имя Мое, там и Я посреди них""
(Мф 18, 20; письмо Доссу от 12 сентября 1852 года). Новый Христос!
Куно Фишер в книге о Шопенгауэре весьма неодобрительно относится к ревностному
вниманию философа к своей растущей известности. Он называет его болезненно
тщеславным, упрекает за измену прокламируемого им отказа от воли. Но философия -
профессия публичная, и творец не может не желать, чтобы его услышали.
Многолетнее неприятие учения и одинокая жизнь не погасили его воли к жизни и
живого ума. Признание пришло поздно, и он не мог не внимать и не радоваться ему,
хотя бы в частных письмах. Быть может, и печально, что мудрец и великий ум так
радуется малейшим знакам внимания; но эта радость вызывает и сочувствие, так как
перед нами предстает человек совершенно одинокий и от своего одиночества
страдающий. Упреки Фишера несправедливы. К тому же Шопенгауэр понимал истинную
цену своей славы.
Немецкий писатель Ф. Геббель свидетельствует, что в беседе с ним Шопенгауэр
сравнивал "комедию славы" с театром: когда после представления в зале уже темно,
но еще горят огни на пустой сцене... "тут выхожу вперед я - опоздавший, привычно
отставший, и тогда начинается комедия моей славы" (133. S. 308). Порой его
известность действительно вызывала комический эффект.
Какой-то поклонник сообщал, что приобрел три экземпляра последнего издания,
чтобы осчастливить своих родственников. Другой - строил дом только ради того,
чтобы повесить там портрет философа. Некий господин из Богемии ежедневно
обновлял венок, увенчивавший его портрет. Курсанты военной школы всю ночь
слушали чтение "Метафизики половой любви". Из соседнего Гамбурга прибыли члены
какого-то ферейна, чтобы с немецкой основательностью заняться изучением
пессимизма. Так или иначе, Шопенгауэр в конце жизни стал знаменитым, а в конце
XIX века он был уже самым читаемым в мире философом.
Стал ли он счастливым? Ведь дело его жизни принесло наконец плоды. Вопрос
остается открытым. Тем не менее вполне можно говорить, если не о радости
(Шопенгауэр по-прежнему постоянно предавался беспокойству и дурным
предчувствиям), то по крайней мере его удовлетворенности тем, что в конце концов
жизнь состоялась. За год до кончины он как-то сказал Фрауэнштедту: "Знаете ли,
абсолютно все, что сделано, поддается подсчету. Я иногда удивляюсь самому себе,
что все это сумел совершить. Ведь в повседневной жизни нет ничего такого, что
проявляется в высшие моменты созидания" (133. S. 124).
Вопрос о счастье остается открытым еще и потому, что в учении Шопенгауэра
счастье - всего лишь миг, уступающий место новым стремлениям, желаниям и
мотивам, реализация которых невозможна, иллюзорна либо мимолетна и всегда
сопровождается беспокойством, неприятностями и страданием. И только страдание
имеет позитивный смысл.
Негативное счастье
Счастье и представление о нем значительно старше любой философии. Люди всегда
стремились к полноте бытия, к лучшей жизни, к самореализации - силе, власти,
чести, богатству, здоровью, долгой жизни. Веками сохранялось представление о
счастливом "золотом веке" человечества, которое было когда-то, а теперь (и это
"теперь" длится с мифологических времен до наших дней) жизнь такова, что
человеку больше выпадает страданий, чем счастья: о счастье мечтают, к нему
стремятся. Счастье видится в руках судьбы либо богов, но также и в руках
человека. В течение веков вы
...Закладка в соц.сетях
