Жанр: Документальная
Диалоги с Иосифом Бродским
...- чего
делать, в общем-то, не следует. Есть определенный сближающий момент - не столько
с Ахматовой, сколько с литературой вообще: Фаворский работает черным по белому,
он график. Да и вообще, я бы сказал, что Фаворский - художник литературный, в
том смысле, что условности, к которым он прибегал, в достаточной степени
литературны.
Волков: А библейские стихи Ахматовой - изобразительны.
Бродский: Все, что Ахматова пишет, - изобразительно. Так же, как все, что
изображает Фаворский, - дидактично.
Волков: "Библейская" Ахматова для меня более дидактична, чем "библейский"
Пастернак.
Бродский: Нет, я с этим не согласен. Вообще-то мне стихи Пастернака из романа
очень сильно нравятся. Замечательные стихи, особенно "Рождественская звезда". Я
о них часто вспоминаю. Когда-то у меня
Вспоминая Ахматову: осень 1981 -зима 1986 243
была идея - каждое Рождество писать по стихотворению. И, как правило, когда
приближается Рождество, я начинаю обо всем этом подумывать.
Волков: Стихи Ахматовой все чаще кладут на музыку. Одно из самых крупных
сочинений такого рода - "Реквием" английского композитора Джона Тавенера; его
исполняли в Лондоне, а затем - на фестивале в Эдинбурге.
Бродский: Да, я знаю об этом. Видите ли, поэт - это последний человек, кто
радуется тому, что его стихи перекладываются на музыку. Поскольку он-то сам в
первую очередь озабочен содержанием, а содержание, как правило, читателем
усваивается не полностью и не сразу. Даже когда стихотворение напечатано на
бумаге, нет никакой гарантии, что читатель понимает содержание. Когда же на стих
накладывается еще и музыка, то, с точки зрения поэта, происходит дополнительное
затмение. Так что, с одной стороны, если ты фраер, то тебе лестно, что на твои
стихи композитор музыку написал. Но если ты действительно озабочен реакцией
публики на твой текст, - а это то, с чего твое творчество начинается и к чему
оно, в конце концов, сводится, - то праздновать тут совершенно нечего. Даже если
имеешь дело с самым лучшим композитором на свете. Музыка вообще выводит стихи в
совершенно иное измерение.
Волков: Конечно, стихи в соприкосновении с музыкой в чем-то умаляются. Но то
новое измерение, о котором вы говорите, как раз и придает этому взаимодействию
особый интерес. Скажем, тот же "Реквием" - это текст примечательный, но довольно
однозначный. Музыка может эту однозначность усугубить, а может неожиданно
высветить в стихах какой-то новый пласт.
Бродский: Ну на самом-то деле текст "Реквиема" далеко не однозначен.
Волков: Конечно, там есть два плана: реальный и биографический - Ахматова и
судьба ее арестованного сына; и символический - Мария и ее сын Иисус.
Бродский: Для меня самое главное в "Реквиеме" - это тема раздвоенности, тема
неспособности автора к адекватной реакции. Понятно, что Ахматова описывает в
"Реквиеме" все ужасы "большого террора". Но при этом она все время говорит о
том, что близка к безумию. Помните?
Уже безумие крылом
Души закрыло половину,
И поит огненным вином
И манит в черную долину.
И поняла я, что ему
Должна я уступить победу,
Прислушиваясь к своему
Уже как бы чужому бреду.
244 Диалоги с Иосифом Бродским
Эта вторая строфа, быть может, лучшая во всем "Реквиеме". Здесь самая большая
правда и сказана: "Прислушиваясь к своему, / Уже как бы чужому бреду". Ахматова
описывает положение поэта, который на все, что с ним происходит, смотрит как бы
со стороны.
Волков: Это как у Саши Черного: "У поэта умерла жена..."
Бродский: Отчасти. Потому что, когда поэт пишет, то это для него - не меньшее
происшествие, чем событие, которое он описывает. Отсюда - попреки самого себя,
особенно когда речь идет о таких вещах, как тюремное заключение сына или вообще
какое бы то ни было горе. Начинается жуткий покрыв самого себя: да что же ты за
монстр такой, если весь этот ужас и кошмар еще и со стороны видишь. Но ведь
действительно, подобные ситуации - арест, смерть (а в "Реквиеме" все время
пахнет смертью, люди все время на краю смерти) - так вот, подобные ситуации
вообще исключают всякую возможность адекватной реакции. Когда человек плачет -
это личное дело плачущего. Когда плачет человек пишущий, когда он страдает - то
он как бы даже в некотором выигрыше от того, что страдает. Пишущий человек может
переживать свое горе подлинным образом. Но описание этого горя - не есть
подлинные слезы, не есть подлинные седые волосы. Это всего лишь приближение к
подлинной реакции. И осознание этой отстраненности создает действительно
безумную ситуацию. "Реквием" - произведение, постоянно балансирующее на грани
безумия, которое привносится не самой катастрофой, не утратой сына, а вот этой
нравственной шизофренией, этим расколом - не сознания, но совести. Расколом на
страдающего и на пишущего. Тем и замечательно это произведение. Конечно,
"Реквием" Ахматовой разворачивается как настоящая драма, как настоящее
многоголосие. Мы все время слышим разные голоса - то простой бабы, то вдруг -
поэтессы, то перед нами Мария. Это все сделано как полагается: в соответствии с
законами жанра реквиема. Но на самом деле Ахматова не пыталась создать народную
трагедию. "Реквием" - это все-таки автобиография поэта, потому что все
описываемое - произошло с поэтом. Рациональность творческого процесса
подразумевает и некоторую рациональность эмоций. Если угодно, известную
холодность реакций. Вот это и сводит автора с ума.
Волков: Но разве в этом смысле "Реквием" не есть именно автобиографический
слепок с ситуации, в которой, как я понимаю, присутствовало определенное
равнодушие Ахматовой к судьбе собственного сына?
Бродский: Нет, равнодушия в жизни как раз не было. Равнодушие - если это слово
вообще здесь применимо - приходило с творчеством. Анна Андреевна мучилась и
страдала из-за судьбы сына невероятно. Но когда поэтесса Анна Ахматова начинала
писать... Когда пишешь, то стараешься сделать это как можно лучше. То есть
подчиняешься требованиям музы, языка, требованиям литературы. А лучше - это не
всеВспоминая
Ахматову: осень 1981-зима 1986 245
гда правда. Или: это правда большая, чем правда опыта. То есть ты стремишься
создать трагический эффект тем или иным образом, той или иной строчкой и
невольно как бы грешишь против истины: против собственной боли.
Волков: Лев Николаевич Гумилев, сын Ахматовой, не раз упрекал ее в том, что она
о нем заботилась недостаточно - и в детстве, ив лагерные его годы. Помню, я
разговаривал со старым латышским художником, попавшим в лагерь вместе со Львом
Гумилевым. Когда я упомянул Ахматову, его лицо окаменело и он сказал: "От нее
приходили самые маленькие посылки". Я как будто услышал укоряющий голос самого
Гумилева.
Бродский: Это все, конечно, дела семейные, но что правда, то правда: он ее
упрекал. И он сказал ей как-то фразу, которая Ахматову чрезвычайно мучила. Я
думаю, эта фраза была едва ли не причиной ее инфаркта; уж во всяком случае,
одной из причин. Это не точная цитата, но смысл слов Гумилева был таков: "Для
тебя было бы даже лучше, если бы я умер в лагере". То есть имелось в виду - "для
тебя как для поэта". Даже если это было бы правдой и это сказал бы старый друг,
и то первая мысль была бы: "Ну и сволочь ты все-таки". Но ведь это сын говорит!
Что называется - додумался. Лев Николаевич в заключении провел восемнадцать лет,
и эти годы его изуродовали. Он, видите ли, решил, что после того, чего он там
натерпелся, - все ему можно, все наперед прощено. Такое происходит иногда с
побывавшими в лагерях. Но и отсидевшие, и никогда не сидевшие под тем же самым
человеческим законом ходят: "не рань". В случае со Львом Николаевичем, вероятно,
еще всякие психологические нюансы наслаиваются. Прежде всего он был - в
отсутствие отца - мужчиной в семье. А она, хоть и мать, и поэтесса, и Ахматова,
но тем не менее - женщина. И поэтому он как бы может сказать ей все, что ему
заблагорассудится. Это все, конечно, Фрейд для бедных, но так он свое мужское
начало, видать, проявлял. Я об этом довольно много думал в свое время, обо всей
этой истории и о "Реквиеме". Не по себе мне от всех этих разговоров наших об
этом - и Анна Андреевна первая мне бы не простила, что встреваю, - но сын тут не
на высоте оказался. Этой фразой про "тебе лучше" он показал, что дал лагерям
себя изуродовать, что система своего, в конце концов, добилась.
Волков: Я думаю, что попытки озвучить "Реквием" будут продолжаться.
Бродский: Музыка, боюсь, может сообщить этому тексту только аспект мелодрамы.
Его, "Реквиема", драматизм не в том, какие ужасные события он описывает, а в
том, во что эти события превращают твое индивидуальное сознание, твое
представление о самом себе. Трагедийность "Реквиема" не в гибели людей, а в
невозможности выжившего эту гибель осознать. Мы привыкли к идее о том, что
искусство как-то реагирует на события реальной жизни. Но не только на Хиросиму,
но и на более мелкие происшествия реакция исключена. Иногда удается
246 Диалоги с Иосифом Бродским
создать какую-то формулу, которая выражает состояние шока перед ужасом
действительности. Но это счастливое - и только для репутации автора -
совпадение. Какая-нибудь "Герника", например.
Волков: В 1910 году в Париже молодая Анна Ахматова познакомилась с Амедео
Модильяни. Она только начинала как поэтесса, он был уже зрелым художником. Но из
воспоминаний Ахматовой об их романе явствует, что понимание того, что делал
Модильяни, пришло к ней задним числом.
Бродский: Вы знаете, вполне возможно. Но так это и должно быть в любви. Это
гораздо лучше, гораздо естественнее, чем наоборот. В воспоминаниях Ахматовой о
Модильяни речи о живописи не идет. Это просто личные отношения двух людей.
Волков: Существует рисунок Модильяни (вероятно, 1911 года), изображающий
Ахматову. По словам Ахматовой, этих рисунков было шестнадцать. В воспоминаниях
Анны Андреевны о судьбе рисунков сказано не совсем понятно: "Они погибли в
Царскосельском доме в первые годы революции". Анна Андреевна говорила об этом
подробнее?
Бродский: Конечно, говорила. В доме этом стояли красногвардейцы и раскурили эти
рисунки Модильяни. Они из них понаделали "козьи ножки".
Волков: В ахматовском описании этого эпизода чувствуется какая-то уклончивость,
необычная даже для Анны Андреевны. Она понимала ценность этих рисунков? Может,
она сама их по ветру пустила?
Бродский: Ну с какой стати! Бумаги у нее в доме, я думаю, всегда хватало - в
конце концов, она стихи писала. Нет, видимо, это произошло в ее отсутствие.
Волков: Вам кажется, что отношения Ахматовой с Модильяни были для нее важны?
Бродский: Как счастливое воспоминание - безусловно. Анна Андреевна, после того,
как дала мне прочесть свои записки о Модильяни, спросила: "Иосиф, что ты по
этому поводу думаешь?". Я говорю: "Ну, Анна Андреевна... Это - "Ромео и
Джульетта" в исполнении особ царствующего дома". Что ее чрезвычайно развеселило.
Оценивать сейчас тогдашние отношения Ахматовой и Модильяни - дело сложное и,
скорее всего, ненужное. Юная Ахматова, заграничная жизнь. В ту пору о себе она
имела чрезвычайно смутные представления. Просто человек живет и мало ли чего
представляет себе про будущее. В бытность Ахматовой в Париже за ней не только
Модильяни ухаживал. Не кто иной, как знаменитый летчик Блерио... Вы знаете эту
историю? Не помню уж, где они там в Париже обедают втроем: Гумилев, Анна
Андреевна и Блерио. Анна Андреевна рассказывала: "В тот день я купила себе новые
туфли, которые немного жали. И под столом сбросила их с ног. После обеда
возвращаемся с Гумилевым домой, я снимаю туфли - и нахожу в одной туфле записку
с адресом Блерио".
Волков: Что называется не растерялся!
Вспоминая Ахматову: осень 1981-зима 1986 247
Бродский: Француз, летчик!
Волков: Вам не кажется, что в жизни Ахматовой сравнительно большое место
занимали иноземные мужчины: Модильяни, Юзеф Чапский, Исайя Берлин? Для русской
поэтессы это довольно-таки необычно.
Бродский: Ну какие же они иноземные! Сэр Исайя - родом из Риги (которая, кстати,
много замечательных людей дала миру). Чапский - поляк, человек славянской
культуры. Какой же он для русской поэтессы иностранец! Да и вообще отношения с
Чапским могли быть только очень осторожными. Ведь он, насколько я знаю,
занимался контрразведкой у генерала Андерса. О чем вообще могла идти речь,
особенно по тем замечательным знойным временам! В Ташкенте, я думаю, за их
каждым шагом следила целая орава. Большинство разговоров Ахматовой с сэром
Исайей сводилось, как я понимаю, к тому - кто, что, где, как? Она пыталась -
двадцать лет спустя -узнать о Борисе Анрепе, Артуре Лурье, Судейкиной и прочих
своих друзьях юности. Обо всех, кто оказался на Западе. За двадцать почти лет он
был первым человеком оттуда- и шесть лет из этих двадцати ушли на Вторую мировую
войну.
Волков: Сэр Исайя напечатал свои воспоминания о встречах с Ахматовой в 1943-1946
годах. Об этих же встречах говорится во многих стихах Ахматовой. Если эти две
версии сравнить, то создается впечатление, что речь идет о двух разных событиях.
В трактовке Анны Андреевны их встреча послужила одной из причин начала "холодной
войны". Да и в чисто эмоциональном плане, посудите сами: "Он не станет мне милым
мужем, / Но мы с ним такое заслужим, / Что смутится Двадцатый Век". Ничего
похожего у сэра Исайи вы не прочтете.
Бродский: Я думаю, что в оценке последствий ее встречи в 1945 году с сэром
Исайей Ахматова была не так уж далека от истины. Во всяком случае, ближе к
истине, чем многим кажется. Что до воспоминаний Берлина, то они тоже чрезвычайно
красноречивы, но вы не можете писать по-английски, расплескивая эмоции по столу.
Хотя, конечно, вы правы, что он не придавал встрече с Ахматовой столь уж
глобального значения.
Волков: В своих воспоминаниях Берлин настаивает, что шпионом - в чем обвинил его
Сталин - он никогда не был. Но его рапорты из британского посольства в Москве -
а ранее из британского посольства в Вашингтоне - вполне соответствуют советским
представлениям о шпионской деятельности.
Бродский: Советским, но не ахматовским. Хотя общение с дипломатом всегда опасно,
и Ахматова, думаю, догадывалась о служебных обязанностях Берлина. Я думаю, его
несколько скептическая оценка ахматовской версии вот еще на чем основана: как
дипломат на службе Британской империи Берлин имел дело с людьми, чья
государственная деятельность не подвержена капризам. В то время как поведение
Иосифа Виссарионовича диктовалось иногда совершенно посторонними соображениями.
248 Диалоги с Иосифом Бродским
Волков: Тот взрыв бешенства, с которым Сталин встретил известие о встрече
Ахматовой и Берлина, кажется сейчас совершенно иррациональным. По сведениям
Ахматовой, он ругался последними словами. Впечатление такое, что она задела
нечто очень личное в нем. Похоже, что Сталин ревновал Ахматову!
Бродский: Почему бы и нет? Но не столько к Берлину, сколько, думаю, к Рандольфу
Черчиллю - сыну Уинстона и журналисту; сопутствовавшему Берлину в этой поездке.
Вполне возможно, что Сталин считал, что Рандольф должен видеться с ним и только
с ним, что в России - он главное шоу.
Волков: Вся эта история чрезвычайно напоминает романы Дюма-отца. В которых
империи начинают трещать из-за неосторожного взгляда, брошенного королевой. Или
из-за уроненной перчатки.
Бродский: Совершенно верно, так это и должно быть, так это и должно быть. Ведь
что такое была Россия в 1945 году? Классическая империя. Да и вообще ситуация
"поэт и царь" - это имперская ситуация. Сегодня все это понемногу меняется даже
и в России. И все-таки там имперские замашки все еще сильны.
Волков: Ахматова описывала развитие событий примерно так. Ее встреча с Берлином,
затянувшаяся до утра, взбесила Сталина. Сталин отомстил ей особым постановлением
ЦК ВКП(б), которое, по твердому убеждению Анны Андреевны, самим же Сталиным было
и написано (как замечает Лидия Чуковская, "из каждого абзаца торчат августейшие
усы"). Это постановление, когда оно было опубликовано в 1946 году, произвело
шоковое впечатление на интеллектуалов Запада. До этого вполне благодушно
взиравших на Советский Союз. Атмосфера была испорчена - и надолго. Стартовала
"холодная война". Вы согласны с такой интерпретацией событий?
Бродский: Очень похоже. Конечно, я не думаю, что "холодная война" возникла
только из-за встречи Ахматовой с Берлиным. Но что гонения на Ахматову и Зощенко
сильно отравили атмосферу - на этот счет у меня никакого сомнения нет.
Волков: Уже здесь, на Западе, я выяснил, что по крайней мере в одном отношении
Анна Андреевна была абсолютно права: постановление 1946 года ошарашило
интеллигенцию Запада, точно гром с ясного неба. Всем им хотелось дружить с
Советским Союзом, а тут - нате... Кстати, вам цикл Ахматовой "Шиповник цветет",
посвященный Берлину, нравится?
Бродский: Это замечательные стихи. В них тоже есть это -Ромео и Джульетта в
исполнении особ царствующего дома. Хотя, конечно, это скорее "Дидона и Эней",
чем "Ромео и Джульетта". По своему трагизму цикл этот в русской поэзии равных не
имеет. Разве что "денисьевский" цикл Тютчева. Но в "Шиповнике" вы слышите нечто
новое по своей чудовищности: вы слышите голос истории.
Волков: Существует любопытная история о том, как Анна Андреевна узнала о
направленном против нее и Зощенко постановлении
Вспоминая Ахматову: осень 1981 -зима 1986 249
1946 года. Она в тот день газет не читала, но встретила на улице Зощенко,
который спросил ее: "Что же теперь делать, Анна Андреевна?" Ахматова, не
понимая, что Зощенко имеет в виду конкретно, но полагая, что он задает
метафизический вопрос, отвечала: "Терпеть". С тем они и разошлись. Это маленький
город - Петербург.
Бродский: Она очень его любила, Зощенко. Довольно много о нем рассказывала. Он в
последние годы не мог есть -боялся, что его отравят. Анна Андреевна считала, что
Зощенко потерял рассудок. И объясняла гибель Зощенко его собственной, если
угодно, неосторожностью. Им обоим устроили встречу с группой английских
студентов, приехавших в Ленинград. И кто-то из студентов задал весьма нелепый
вопрос о том, как Ахматова и Зощенко относятся к постановлению 1946 года.
Ахматова встала и коротко ответила, что с этим постановлением согласна, и все
тут. Зощенко же начал объясняться: "Сначала я постановления не понял, потом с
чем-то согласился, а с чем-то нет". В итоге Ахматовой дали возможность
существовать литературным трудом - переводами и так далее. А у Зощенко все
отобрали окончательно.
Волков: Ахматова любила повторять, что она к постановлению 1946 года была готова
хотя бы уж потому, что это была не первая касающаяся ее партийная резолюция:
первая была в 1935 году. И это действительно так, только об этом все забыли. Еще
она говорила, что Сталин обиделся на ее стихотворение "Клевета", не заметив даты
- 1921 год. Он воспринял его как личное оскорбление. Лишнее свидетельство того,
насколько Сталин "персонально" воспринимал свои отношения с поэтами. Они
разочаровывали Сталина в его лучших ожиданиях.
Бродский: Да, я думаю, что Мандельштам, например, тоже сильно его разочаровал
своей одой. Говорите что хотите, но я повторяю и настаиваю: его стихотворение о
Сталине гениально. Быть может, эта ода Иосифу Виссарионовичу - самые потрясающие
стихи, которые Мандельштамом написаны. Я думаю, что Сталин сообразил, в чем
дело. Сталин вдруг сообразил, что это не Мандельштам - его тезка, а он, Сталин,
- тезка Мандельштама.
Волков: Понял, кто чей современник.
Бродский: Да, думаю, именно это вдруг до Сталина дошло. И послужило причиной
гибели Мандельштама. Иосиф Виссарионович, видимо, почувствовал, что кто-то
подошел к нему слишком близко.
Волков: Четверостишие Ахматовой "О своем я уже не заплачу..." посвящено вам?
Бродский: Не знаю. Говорят, но я никогда не интересовался.
Волков: К стихотворению Ахматовой "Последняя роза" эпиграфом поставлена ваша
строка, обращенная к Ахматовой: "Вы напишете о нас наискосок". Вы помните
историю появления "Последней розы"?
Бродский: Ахматова очень любила розы. И всякий раз, когда я шел или ехал к ней,
я покупал цветы - почти всегда розы. В городе это было
250 Диалоги с Иосифом Бродским
или не в городе. Когда деньги были, конечно; хотя это были не такие уж большие
деньги.
Волков: А как вы узнали, что Ахматова выбрала эпиграфом вашу строку?
Бродский: Я не помню.
Волков: Что? Не помните вашей первой реакции?!
Бродский: Ей-богу, не помню! В этом смысле я, действительно, в сильной степени
не профессионал. Ну конечно, когда о таком узнаешь, это приятно. Но и только.
Строчка эта - "Вы напишете о нас наискосок" - взята из стихотворения, которое я
написал Ахматовой на день рождения. (Там было два стихотворения- оба в общем
довольно безнадежные, с моей точки зрения. По крайней мере, на сегодняшний
день.) Единственное, что я про это стихотворение помню, так это то, что я его
дописывал в спешке. Найман и я, мы ехали к Анне Андреевне в Комарове из
Ленинграда. И нам надо было нестись на вокзал, чтобы успеть на электричку.
Спешку эту я запомнил, не знаю почему. Не понимаю, почему такие вещи
запоминаются.
Волков: А что Анна Андреевна сказала, когда прочла ваше стихотворение?
Бродский: Не помню. Думаю, что ей эта фраза понравилась. Начало у стихотворения
беспомощное - не то чтобы беспомощное, но слишком там много экспрессионизма
ненужного. А конец хороший. Более или менее подлинная метафизика.
Волков: Анна Андреевна рассказала мне, что при первой, журнальной публикации у
нее спрашивали, не Иван ли Бунин автор эпиграфа, поскольку он был подписан
инициалами "И. Б.". Ахматова отмалчивалась. Но уже ко времени издания "Бега
времени" предположения о бунинском авторстве отпали. Эпиграф исчез.
Бродский: Ну, что ж "ноу хард филингс". Как говорится, я не в обиде.
Волков: Говорили ли вы с Ахматовой о расстреле Гумилева?
Бродский: Нет, специально об этом не было речи.
Волков: А вообще о Гумилеве?
Бродский: Мы говорили о нем как о поэте. Помню, последний наш разговор о
Гумилеве был связан с тем, что кто-то принес Ахматовой стихи, которые якобы были
написаны Николаем Степановичем в камере. И мы гадали - подлинные это стихи или
нет.
Волков: Анна Андреевна всегда говорила, что материал против Гумилева был
сфабрикован, что ни в каком заговоре он не участвовал. Она причисляла Гумилева к
величайшим русским поэтам XX века. Вы согласны с ней в этом?
Бродский: Гумилев мне не нравится и никогда не нравился. И когда мы обсуждали
его с Анной Андреевной, я - исключительно чтобы ее не огорчать - не высказывал
своего подлинного мнения. Поскольку ее сентимент по отношению к Гумилеву
определялся одним словом - любовь. Хотя я и не скрывал, что, с моей точки
зрения, стихи ГумилеВспоминая
Ахматову: осень 1981-зима 1986 251
ва - это не бог весть что такое. Помню довольно длинный разговор с Ахматовой про
микрокосм Гумилева, который к моменту его ареста и расстрела начал
стабилизироваться, становиться его собственной мифологией. Совершенно очевидно,
что уж кто был убит не вовремя - так это Гумилев. Что-то в этом роде я Ахматовой
и сказал. Уже после смерти Анны Андреевны я прочел четырехтомник Гумилева,
выпущенный в Соединенных Штатах. И не переменил своего мнения. Помню, я в те дни
зашел к Жирмунскому. И говорю ему: "Вот, Виктор Максимович, я получил книжки,
которые могут быть вам любопытны: полное собрание сочинений автора". Автора я не
называю и продолжаю: "Мне он не очень интересен, но вам, быть может, понадобится
для каких-нибудь академических разысканий. Так что я могу вам совершенно
спокойно эти книжки отдать". Жирмунский говорит: "Это кто ж такой?" Я отвечаю:
"Вы знаете, мне неловко, но это четыре тома Гумилева". На что Жирмунский мне:
"Здрасьте! Я еще в 1914 году говорил, что Гумилев - посредственный поэт!"
Волков: Когда говорят о Гумилеве, то иногда забывают, что он был в числе
нескольких русских поэтов, чья участь была решена непосредственно Лениным.
Бродский: Вы знаете, оттого, как узурпатор обращается с поэтом - благородно или
неблагородно - отношение у меня к нему не изменяется ни в коей мере. Человек,
который погубил такое количество жизней... Ну о чем там можно говорить? Даже
если бы он спас Гумилева от расстрела...
Волков: -...или выпустил больного Блока в Финляндию, как просил его об этом
Горький...
Бродский: Это все равно ничего бы не изменило. Луковок для этого господина нет,
к сожалению.
Волков: Гумилев проходил по делу так называемой "Петроградской боевой
организации". Расследованием занимался Яков Агранов, впоследствии близкий друг
Маяковского и Бриков. Лиля Брик вспоминала, что уже после смерти Маяковского
Ахматова иногда заходила к Брикам на обед. Я помню, как я удивился, об этом
услышав. Потому что Анна Андреевна о Бриках высказывалась довольно резко. Она
говорила, что в конце двадцатых годов, когда искусство в России, по ее словам
"отменили", власти оставили только салон Бриков "где были бильярд, карты и
чекисты".
Бродский: Это точно. Это очень похоже. К Брикам у Ахматовой отношение было
сугубо отрицательное Между нами на этот счет существовало определенное
единодушие. Но Анна Андреевна говаривала, что зачастую имеет смысл иметь дело с
явными негодяями, с профессиональными доносчиками в частности. Особенно если
тебе нужно сообщить что-либо "наверх", властям. Ибо профессиональный доносчик
донесет все ему сообщенное в точности, ничего не исказит - на что нельзя
рассчитывать в случае с человеком просто пугливым или неврастеником.
252 Диалоги с Иосифом Бродским
Волков: Говорили ли вы с Анной Андреевной о Борисе Пильняке, которому посвящено
ее стихотворение "Все это разгадаешь ты один..."?
Бродский: Был довольно короткий разговор - в связи с тем, что в Москве, в
"Национале", я встретился с человеком, который оказался сыном Пильняка: такой
восточного типа красавец. И, помню, я был несколько озадачен тем, что Анна
Андреевна относится к Пильняку с большой симпатией. Я по тем временам был такой,
знаете, злой мальчик. Все мы тогда утверждали вкусы за счет предшественников -
знаете, как это всегда делается? На Западе я перечитал Пильняка и не нашел
повода изменит
...Закладка в соц.сетях
