Жанр: Документальная
Диалоги с Иосифом Бродским
..., кстати?
Бродский: Нас с ним Надежда Яковлевна Мандельштам познакомила. В один прекрасный
вечер, помню, раздается от нее телефонный звонок из Москвы: "Иосиф, к вам зайдет
один мой знакомый, очень хороший человек". И появился Карлуша, с которым мы
подружились. Тотчас. И вот теперь он оказался в Ленинграде как раз в этот
примечательный день, зашел ко мне со своими детьми. Я ему говорю: "Ты знаешь,
Карл, какая интересная вещь - позвонили из ОВИРа, приглашают в гости!" И он
этому, надо сказать, тоже подивился. А в тот день у меня, действительно, дел
было навалом. Помню, какие-то переводы я должен был посылать в Москву - из
какой-то там югославской поэтессы. И еще что-то, еще что-то... Последнее дело
было на Ленфильме.
Волков: Вы для них сценарий писали?
Бродский: Нет, стихи подкладывал под какой-то мультипликационный фильм - уж не
помню, венгерский или армянский. Часов в пять Ленфильм закрывался. Мы выходим с
бабой, которая давала мне там эту работу (довольно славная девка была), и она
говорит: "Ты куда сейчас? Нам домой идти почти по дороге!" А я ей объясняю: "Не
могу, потому что мне сегодня с утра позвонили - представь себе! - из ОВИРа, чтоб
я к ним зашел. Но ничего при этом не объяснили. Не понимаю, макет быть, у меня
какой-нибудь американский дядюшка умер и оставил наследство?" Потому что какие у
нормального человека могут быть мысли на этот счет, да?
Волков: У нормального - никаких...
Бродский: Приезжаю я, значит, в ОВИР. Мусор стоит, отпирает дверь. Вхожу.
Естественно, никого. Прохожу в кабинет, где сидит полковник, все нормально. И
начинается такой интеллигентный разговор про дела и погоду, пока я не говорю:
- Вы ведь меня, наверное, не про погоду вызвали разговаривать? (Хотя понятия не
имею, зачем я им нужен!) Полковник говорит:
- Вы, Иосиф Александрович, получали вызов из Израиля?
- Да, получал. И даже не один вызов, а целых два, если уж на то пошло. А,
собственно, что?
- А почему вы этими вызовами не воспользовались?
- А с какой стати я ими буду пользоваться ? Прежде всего, я не знаю, от кого
они, а затем... Вы вот меня не пустили ни в Чехословакию, ни в Италию, хотя меня
туда тоже приглашали.
- Значит, вы не подали заявления на выезд, потому что предполагали, что мы вас в
Израиль не выпустим?
- Ну коли вы меня спрашиваете об этом - да, предполагал, что не выпустите. Но
это было совершенно ни первой, ни последней причиной.
Преследования. Высылка на Запад: осень 1981 -лето 1983 125
А полковник этот танец, вокруг да около, продолжает и задает такой
заинтересованный вопрос:
- Ну а какая же, скажем, была первая из причин?
- Ну Господи - любая! Прежде всего: чего мне там делать, в Израиле, в конце-то
концов? В гости съездить я бы не отказался, но насовсем? У меня тут свои дела...
И вдруг разговор поворачивается очень быстро и полковник говорит, оставляя всех
этих "Иосиф-Алексанычей" позади:
- Ну вот что, Бродский! Мы сейчас вам выдадим анкеты. Вы их заполните. В течение
самого ближайшего времени мы рассмотрим ваше дело. И сообщим вам об его исходе.
А дело происходит, между прочим, в пятницу, если я не ошибаюсь. Появляется дама
и приносит анкеты. Я говорю:
- Вы знаете, я лучше эти анкеты возьму с собой и заполню их дома.
- Нет, вы заполните их сейчас. Здесь.
Я начинаю эти анкеты заполнять, и в этот момент вдруг все понимаю. Понимаю, что
происходит. Я смотрю некоторое время на улицу и потом говорю:
- А если я откажусь эти анкеты заполнять? Полковник отвечает:
- Тогда, Бродский, у вас в чрезвычайно обозримом будущем наступит весьма горячее
время.
Это точная цитата... И я думаю: ну, значит, опять - то ли дурдом, то ли
тюрьма... И не страшно это нисколько, но уж больно скучно. Вызов из Израиля они
положили передо мной. Смотрю - он от Иври Якова. Что означает, вероятно, Еврей
Яков, да? Я спрашиваю: "Какую писать степень родства?" Полковник говорит:
"Пишите - внучатый племянник". Я пишу - "внучатый племянник". Он говорит: "Если
что, мы вам деньгами поможем". Я отказываюсь, заполняю эти анкеты и ухожу. Это,
как я уже говорил, пятница, шесть или семь часов вечера. В понедельник утром
раздается телефонный звонок "Иосиф Александрович, мы рассмотрели ваше заявление
на выезд в Израиль. По нему принято благоприятное решение. Зайдите оформить
документы на выезд и принесите свой паспорт". Вот так все это произошло,
поскольку уж вы меня спросили об этом.
Валков: А почему они так торопились от вас избавиться?
Бродский: Объективно, я думаю, у них было два или три соображения. Главное, в
это время Никсон должен был приехать в Москву. А у меня к тому времени уже
существовала репутация на Западе. То есть какая она там была - репутация! Но тем
не менее, до известной степени...
Волков: Но они, кажется, все равно не успели выставить вас до приезда Никсона?
Бродский: Да, хотя очень старались. Потому что звонили они мне в понедельник, а
уже в среду мне были выданы все бумаги. И я должен был поставить визы и
выматываться. Но тут я стал упираться:
- Нет, не могу, у меня дел много, вот архив должен привести в порядок..
126 Диалоги с Иосифом Бродским
- Да какой там архив?
- Я понимаю, что весь мой архив у вас, но тем не менее... И вообще, 24 мая мой
день рождения, я хочу его отметить с родителями.
- Какая же ваша дата?
- Ну где-нибудь в конце августа, во второй половине сентября...
- Нет, это исключено!
- Ну хотя бы в середине июля! Раньше я никак не смогу. Они отвечают:
- Четвертое июня - последнее число.
А это, представьте себе, 15 или 16 мая! Я говорю:
- А в противном случае?
- Не забывайте, что вы уже сдали свой паспорт. Без паспорта житье у вас будет
очень трудное...
Волков: И все-таки, высылка, да еще такая срочная, в тот период была
довольно-таки необычной акцией. Вы когда-нибудь пытались понять, что за ней
стояло?
Бродский: Вы знаете, я об этом не очень много думал, по правде сказать. Пытаться
представить себе их резоны, их ход мысли - мне это совершенно неохота. Потому
что направлять свое воображение по этому руслу просто не очень плодотворно. К
тому же многого я не знал. Но кое-что я выяснил, когда приехал в Москву ставить
эти самые визы. Вам будет интересно узнать.
Волков: Я весь внимание...
Бродский: Приезжаю я, значит, в Москву поставить эти самые визы и, когда я
закруглился, раздается телефонный звонок от приятеля, который говорит:
- Слушай, Евтушенко очень хочет тебя видеть. Он знает все, что произошло.
А мне нужно в Москве убить часа два или три. Думаю: ладно, позвоню. Звоню
Евтуху. Он:
- Иосиф, я все знаю, не могли бы вы ко мне сейчас приехать? Я сажусь в такси,
приезжаю к нему на Котельническую набережную, и он мне говорит:
- Иосиф, слушай меня внимательно. В конце апреля я вернулся из Соединенных
Штатов...
(А я вам должен сказать, что как раз в это время я был в Армении. Помните, это
же был год, когда отмечалось 50-летие создания Советского Союза? И каждый месяц
специально презентовали какую-либо из республик, да? Так вот, для журнала
"Костер", по заказу Леши Лифшица, я собирал армянский фольклор и переводил его
на русский. Довольно замечательное время было, между прочим...)
Так вот, Евтух говорит:
- Такого-то числа в конце апреля вернулся я из поездки в Штаты и Канаду. И в
аэропорту "Шереметьево" таможенники у меня арестовали багаж!
Преследования. Высылка на Запад: осень 1981 -лето 1983 127
Я говорю:
-Так.
- А в Канаде в меня бросали тухлыми яйцами националисты! (Ну все как полагается
- опера!) Я говорю:
-Так.
- А в "Шереметьево" у меня арестовали багаж! Меня все это вывело из себя и я
позвонил своему другу...
(У них ведь, у московских, все друзья, да?) И Евтух продолжает:
-...позвонил другу, которого я знал давно, еще с Хельсинкского фестиваля
молодежи.
Я про себя вычисляю, что это Андропов, естественно, но вслух этого не говорю, а
спрашиваю:
- Как друга-то зовут?
- Я тебе этого сказать не могу!
- Ну ладно, продолжай.
И Евтушенко продолжает: "Я этому человеку говорю, что в Канаде меня украинские
националисты сбрасывали со сцены! Я возвращаюсь домой - дома у меня арестовывают
багаж! Я поэт! Существо ранимое, впечатлительное! Я могу что-нибудь такое
написать - потом не оберешься хлопот! И вообще... нам надо повидаться! И этот
человек мне говорит: ну приезжай! Я приезжаю к нему и говорю, что я существо
ранимое и т.д. И этот человек обещает мне, что мой багаж будет освобожден. И
тут, находясь у него в кабинете, я подумал, что раз уж я здесь разговариваю с
ним о своих делах, то почему бы мне не поговорить о делах других людей?"
(Что, вообще-то, является абсолютной ложью! Потому что Евтушенко - это человек,
который не только не говорит о чужих делах - он о них просто не думает! Но это
дело десятое, и я это вранье глотаю - потому что ну чего уж!)
И Евтушенко якобы говорит этому человеку:
- И вообще, как вы обращаетесь с поэтами!
- А что? В чем дело?
- Ну вот, например, Бродский...
- А что такое?
- Меня в Штатах спрашивали, что с ним происходит...
- А чего вы волнуетесь? Бродский давным-давно подал заявление на выезд в
Израиль, мы дали ему разрешение. И он сейчас либо в Израиле, либо по дороге
туда. Во всяком случае, он уже вне нашей юрисдикции...
И слыша таковые слова, Евтушенко будто бы восклицает: "Еб вашу мать!". Что
является дополнительной ложью, потому что уж чего-чего, а в кабинете большого
начальника он материться не стал бы. Ну, на это мне тоже плевать... Теперь
слушайте, Соломон, внимательно, поскольку наступает то, что называется, мягко
говоря, непоследовательностью. Евтушенко якобы говорит Андропову:
128 Диалоги с Иосифом Бродским
- Коли вы уж приняли такое решение, то я прошу вас, поскольку он поэт, а
следовательно, существо ранимое, впечатлительное - а я знаю, как вы обращаетесь
с бедными евреями...
(Что уж полное вранье! То есть этого он не мог бы сказать!)
-...я прошу вас - постарайтесь избавить Бродского от бюрократической волокиты и
всяких неприятностей, сопряженных с выездом.
И будто бы этот человек ему пообещал об этом позаботиться. Что, в общем,
является абсолютным, полным бредом! Потому что если Андропов сказал Евтуху, что
я по дороге в Израиль или уже в Израиле и, следовательно, не в их юрисдикции, то
это значит, что дело уже сделано. И для просьб время прошло. И никаких советов
Андропову давать уже не надо - уже поздно, да? Тем не менее я это все
выслушиваю, не моргнув глазом. И говорю:
- Ну, Женя, спасибо. Тут Евтушенко говорит:
- Иосиф, они там понимают, что ты ни в какой Израиль не поедешь. А поедешь,
наверное, либо в Англию, либо в Штаты. Но коли ты поедешь в Штаты - не хорони
себя в провинции. Поселись где-нибудь на побережье. И за выступления ты должен
просить столько-то...
Я говорю:
- Спасибо, Женя, за совет, за информацию. А теперь - до свидания. Евтух говорит:
- Смотри на это как на длинное путешествие... (Ну такая хемингуэевщина идет...)
- Ладно, я посмотрю, как мне к этому относиться...
И он подходит ко мне и собирается поцеловать. Тут я говорю:
- Нет, Женя. За информацию - спасибо, а вот с этим, знаешь, не надо, обойдемся
без этого.
И ухожу. Но чего я понимаю? Что когда Евтушенко вернулся из поездки по Штатам,
то его вызвали в КГБ в качестве референта по моему вопросу. И он изложил им свои
соображения. И я от всей души надеюсь, что он действительно посоветовал им
упростить процедуру. И я надеюсь, что моя высылка произошла не по его
инициативе. Надеюсь, что это не ему пришло в голову. Потому что в качестве
консультанта - он, конечно, там был. Но вот чего я не понимаю - то есть понимаю,
но по-человечески все-таки не понимаю - это почему Евтушенко мне не дал знать
обо всем тотчас? Поскольку знать-то он мне мог дать обо всем уже в конце апреля.
Но, видимо, его попросили мне об этом не говорить. Хотя в Москве, когда я туда
приехал за визами, это уже было более или менее известно.
Волков: Почему вы так думаете?
Бродский: Потому что такая история там произошла. Ловлю я такси около телеграфа,
как вдруг откуда-то из-за угла выныривает поэт Винокуров.
- Ой, Иосиф!
- Здравствуйте, Евгений Михайлович.
Преследования. Высылка на Запад: осень 1981 -лето 1983 129
- Я слышал, вы В Америку едете?
- А от кого вы слышали?
- Да это неважно! У меня в Америке родственник живет, Наврозов его зовут. Когда
туда приедете, передайте ему от меня привет!
И тут я в первый и в последний раз в своей жизни позволил себе нечто вроде
гражданского возмущения. Я говорю Винокурову:
- Евгений Михайлович, на вашем месте мне было бы стыдно говорить такое!
Тут появилось такси. И я в него сел. Или он в него сел, уж не помню. Вот что
произошло. И вот почему я думаю, что в Союзе писателей уже все знали. Потому что
подобные акции обыкновенно происходили с ведома и содействия Союза писателей.
Волков: Я думаю, это все зафиксировано в соответствующих документах и
протоколах, и они рано или поздно всплывут на свет. Но с другой стороны, в
подобных щекотливых ситуациях многое на бумаге не фиксируется. И исчезает
навсегда...
Бродский: Между прочим, эту историю с Евтушенко я вам первому рассказываю, как
бы это сказать, for the record.
Волков: А как дальше развивались ваши отношения с Евтушенко?
Бродский: Дело в том, что у этой истории были еще и некоторые последствия. Когда
я только приехал в Америку, меня пригласили выступить в Куинс-колледже. Причем
инициатива эта принадлежала не славянскому департаменту, а департаменту
сравнительного литературоведения. Потому что глава этого департамента, поэт Пол
Цвайг, читал меня когда-то в переводах на французский. А славянский департамент
- куда же им было деваться... И мы приехали - мой переводчик Джордж Клайн и я -
сидим на сцене, а представляет нас почтенной публике глава славянского
департамента Берт Тодд. А он был самый большой друг Евтуха, такое американское
alter ego Евтуха. Во всех отношениях. И вот Берт Тодд говорит обо мне: "Вот
каким-то странным образом этот человек появился в Соединенных Штатах..." То есть
гонит всю эту чернуху. Я думаю: ну ладно. Потом читаю стихи. Все нормально.
"Нормальный успех, стандартный успех" - кто это говорил? После этого на
коктейль-парти ко мне подходит Берт Тодд:
- Я большой приятель Жени Евтушенко.
- Ну вы знаете, Берт, приятель ваш говнецо, да и от вас воняет! И пересказал ему
в двух или трех словах всю эту московскую историю. И забыл об этом.
Проходит некоторое время. Я живу в Нью-Йорке, преподаю, между прочим, в
Куинс-колледже. Утром раздается телефонный звонок, человек говорит:
- Иосиф, здравствуй!
- Это кто говорит?
- Ты уже забыл звук моего голоса?! Это Евтушенко ! Мне хотелось бы с тобой
поговорить!
130 Диалоги с Иосифом Бродским
Я говорю:
- Знаешь, Женя, в следующие три дня я не смогу - улетаю в Бостон. А вот когда
вернусь...
Через три дня Евтушенко звонит и мы договариваемся встретиться у него в
гостинице, где-то около Коламбус Серкл. Подъезжаю я на такси, смотрю - Евтух
идет к гостинице. Замечательное зрелище вообще-то. Театр одного актера! На нем
то ли лиловый, то ли розовый пиджак из джинсы, на груди фотоаппарат, на голове
большая голубая кепка, а в обеих руках по пакету. Мальчик откуда-то из Джорджии
приехал в большой город! Но, главное, это все на публику! Ну это неважно...
Входим мы в лифт, я помогаю ему с этими пакетами. В номере я его спрашиваю:
- Ну чего ты меня хотел видеть?
- Вот, Иосиф, люди здесь, которые раньше работали на мой имидж, теперь начинают
работать против моего имиджа. Что ты думаешь о статье Роберта Конквеста в
"Нью-Йорк Тайме"?
А я таких статей не читаю и говорю:
- Не читал, понятия не имею.
Но Евтушенко продолжает жаловаться:
- Я в жутко сложном положении. В Москве Максимов меня спрашивает, получил ли я
уже звание подполковника КГБ, а сталинисты заявляют, что еще увидят меня с
бубновым тузом между лопаток.
Я ему на это говорю:
- Ну, Женя, в конце концов, эти проблемы - это твои проблемы, ты сам виноват. Ты
- как подводная лодка: один отсек пробьют...
Ну такие тонкости до него не доходят. Он продолжает рассказывать как они там в
Москве затеяли издавать журнал "Мастерская" или "Лестница", я уж не помню, как
он там назывался, - и уж сам Брежнев дал "добро", а потом все застопорилось.
Я ему:
- Меня, Женя, эти тайны мадридского двора совершенно не интересуют, поскольку
для меня все это неактуально, как ты сам понимаешь... Тут Евтух меняет
пластинку:
- А помнишь, Иосиф, как в Москве, когда мы с тобой прощались, ты подошел ко мне
и меня поцеловал?
- Ну, Женя, я вообще-то все хорошо помню. И если говорить о том, кто кого
собирался поцеловать...
И тут он вскакивает, всплескивает руками и начинается такой нормальный Федор
Михайлович Достоевский:
- Как! Как ты мог это сказать: кто кого собирался поцеловать! Мне страшно за
твою душу!
- Ну, Женя, о своей душе я как-нибудь позабочусь. Или Бог позаботится. А ты уж
уволь... Тут Евтушенко говорит:
- Слушай, ты рассказал Берту Тодду о нашем московском разговоре... Уверяю тебя,
ты меня неправильно понял!
Преследования. Высылка на Запад: осень 1981-лето 1983 131
- Ну если я тебя понял неправильно, то скажи, как звали человека, с которым ты
обо мне разговаривал в апреле 1972 года?
- Я не могу тебе этого сказать!
- Хочешь, на улицу выйдем? На улице скажешь?
-Нет, не могу.
- Чего ж я тебя неправильно понял? Ладно, Женя, давай оставим эту тему...
- Слушай, Иосиф! Сейчас за мной зайдет Берт и мы пойдем обедать в китайский
ресторан. Там будут мои друзья и я хочу, чтобы ты ради своей души сказал Берту,
что ты все-таки меня неправильно понял!
- Знаешь, Женя, не столько ради моей души, но для того, чтобы в мире было меньше
говна... почему бы и нет? Поскольку мне это все равно...
Мы все спускаемся в ресторан, садимся и Евтушенко начинает меня подталкивать:
-Ну начинай!
Это уж полный театр!
Я говорю:
- Ну, Женя, как же я начну? Ты уж как-нибудь наведи!
- Я не знаю, как навести!
Ладно, я стучу вилкой по стакану и говорю:
- Дамы и господа! Берт, помнишь наш с тобой разговор про Женино участие в моем
отъезде?
А он тупой еще, этот Тодд, помимо всего прочего. Он говорит: "Какой разговор?"
Ну тут я опять все вкратце пересказываю. И добавляю:
- Вполне возможно, что произошло недоразумение. Что я тогда в Москве Женю
неправильно понял. А теперь, дамы и господа, приятного аппетита, но я, к
сожалению, должен исчезнуть.
(А меня, действительно, ждала приятельница.) Встаю, собираюсь уходить. Тут Евтух
хватает меня за рукав:
- Иосиф, я слышал, ты родителей пытаешься пригласить в гости?
- Да, представь себе. А ты откуда знаешь?
- Ну это неважно, откуда я знаю.. Я посмотрю, чем я смогу помочь...
- Буду тебе очень признателен.
И ухожу. Но и на этом история не кончается! Проходит год или полтора, и до меня
из Москвы доходят разговоры, что Кома Иванов публично дал Евтуху в глаз. Потому
что Евтух в Москве трепался о том, что в Нью-Йорке к нему в отель прибежал этот
подонок Бродский и стал умолять помочь его родителям уехать в Штаты. Но он,
Евтушенко, предателям Родины не помогает. Что-то в таком роде. За что и получил
в глаз!
Глава 7
У.Х. Оден: осень 1978 - весна 1983
Волков: Ко второй вышедшей в переводе на английский книге ваших стихов,
опубликованной в 1973 году, предисловие написал знаменитый поэт Уистен Хью Оден.
Меня очень привлекает этот автор. В России Оден практически неизвестен. Я начал
читать его стихи и прозу после слушания ваших лекций в Колумбийском
университете. Теперь я хотел бы узнать больше об Одене-человеке. Опишите мне
лицо Одена.
Бродский: Его часто сравнивали с географической картой. Действительно, было
похоже на географическую карту с глазами посредине. Настолько оно было изрезано
морщинами во все стороны. Мне лицо Одена немножко напоминало кожицу ящерицы или
черепахи.
Волков: Стравинский жаловался, что для того, чтобы увидеть, что из себя
представляет Оден, его лицо надо бы разгладить. Генри Мур, напротив, с
восхищением говорил о "глубоких бороздах, схожих с пересекающими поле следами
плуга". Сам Оден с юмором сравнивал свое лицо со свадебным тортом после дождя.
Бродский: Поразительное лицо. Если бы я мог выбрать для себя физиономию, то
выбрал бы лицо либо Одена, либо Беккета. Но скорее Одена.
Волков: Когда Оден разговаривал, его лицо двигалось? Жило?
Бродский: Да, мимика его была чрезвычайно выразительна. Кроме того, по-английски
с неподвижным лицом говорить невозможно. Исключение - если вы ирландец, то есть
если вы говорите почти не раскрывая рта.
Волков: Быстро ли Оден говорил?
136 Диалоги с Иосифом Бродским
Бродский: Чрезвычайно быстро. Это был такой "Нью-Йорк инглиш":
не то чтобы он употреблял жаргон, но акценты смешивались. Если угодно, это был
"british английский", но сдобренный трансатлантическим соусом. Мне, особенно по
первости, было чрезвычайно трудно за Оденом следовать; я никогда такого не
слышал. Вообще встреча с чужим языком - это то, чего, я думаю, русский человек
понять не то что не может - не желает. Он обстоятельствами жизни к этому не
подготовлен. Вот вы знаете, как приятно услышать, скажем, петербургское
произношение. Столь же приятно, более того - захватывающе, ошеломительно было
для меня услышать оксфордский английский, "оксониан". Феноменальное благородство
звука! Это случилось, когда мы приехали с Оденом в Лондон, и я услышал
английский из уст близкого друга Одена, поэта Стивена Спендера. Я помню свою
реакцию - я чуть не обмер, я просто был потрясен! Физически потрясен! Мало что
на меня производило такое же впечатление. Ну, скажем, еще вид планеты с воздуха.
Мне тотчас понятно стало, почему английский - имперский язык. Все империи
существовали благодаря не столько политической организации, сколько языковой
связи. Ибо объединяет прежде всего - язык.
Волков: Был ли разговор Одена похож на его прозу? То есть говорил ли он просто,
логично, остроумно?
Бродский: По-английски невозможно говорить нелогично.
Волков: Почему же нет? Вполне возможно говорить напыщенно, иррационально...
Бродский: Я думаю, нет. Чем английский отличается от других языков? По-русски,
по-итальянски или по-немецки вы можете написать фразу - и она вам будет
нравиться. Да? То есть первое, что вам будет бросаться в глаза, это
привлекательность фразы, ее закрученность, элегантность. Есть ли в ней смысл -
это уже не столь важно и ясно, это отходит на второй план. В то время как в
английском языке вам тотчас же ясно, имеет ли написанное смысл. Смысл - это
первое, что интересует человека, на этом языке говорящего или пишущего. Разница
между английским и другими языками - это как разница между теннисом и шахматами.
Волков: Как вы разговаривали с Оденом?
Бродский: Он был монологичен. Он говорил чрезвычайно быстро. Прервать его было
совершенно невозможно, да у меня и не было к тому желания. Быть может, одна из
самых горьких для меня вещей в этой жизни - то, что в годы общения с Оденом
английский мой никуда не годился. То есть я все соображал, что он говорит, но
как та самая собака, сказать ничего не мог. Чего-то я там говорил, какие-то
мысли пытался изображать, но полагаю, что все это было настолько чудовищно...
Оден, тем не менее, не морщился. Дело в том, что в настоящих людях - я не имею в
виду Мересьева - в людях реализовавшихся есть особая мудрость... Назовите это
третьим оком или седьмым чувством. Когда вы понимаете, с
У.Х.Оден: осень 1978-весна 1983 137
кем или с чем имеете дело - независимо оттого, что человек, перед вами сидящий,
вякает. Без разговоров. Это чутье, этот последний, главный инстинкт связан с
самореализацией и, как это ни странно, с возрастом. То есть до этого доживаешь -
как до седых волос, до морщин.
Волков: Мы оба видели много людей старых и совсем глупых...
Бродский: Совершенно верно. Вот почему я подчеркиваю важность самореализации.
Есть некие ее ускорители, и литература - это один из них. То есть изящная
словесность этому содействует.
Волков: Если в ней участвуешь...
Бродский: Да, совершенно верно, именно если в ней участвуешь. Я думаю, что
читатель, как это ни грустно, всегда сильно отстает. Чего он там про себя ни
думает, как он того или иного поэта ни понимает, он все-таки, как это ни горько,
всего только читатель. Я не хочу сказать, что автор - существо высшего порядка.
Но все-таки психологические процессы...
Волков: Протекают на разных уровнях...
Бродский: Главное - с разной скоростью. Я, например, занялся изящной
словесностью по одной простой причине - она сообщает тебе чрезвычайное
ускорение. Когда сочиняешь стишок, в голову приходят такие вещи, которые тебе в
принципе приходить не должны были. Вот почему и надо заниматься литературой.
Почему в идеале все должны заниматься литературой. Это необходимость видовая,
биологическая. Долг индивидуума перед самим собой, перед своей ДНК... Во всяком
случае, следует говорить не о долге поэта по отношению к обществу, а о долге
общества по отношению к поэту или писателю. То есть обществу следовало бы просто
принять то, что говорит поэт, и стараться ему подражать; не то что следовать за
ним, а подражать ему. Например, не повторять уже однажды сказанного...
В старые добрые времена так оно и было. Литература поставляла обществу некие
стандарты, а общество этим стандартам - речевым, по крайней мере - подчинялось.
Но сегодня, я уж не знаю каким образом, выяснилось, что это литература должна
подчиняться стандартам общества.
Волков: Это не совсем так. Общество и сейчас очень часто принимает правила игры,
предложенные литературой, или, шире, культурой в целом.
Бродский: У вас довольно узкое представление об обществе.
Волков: Посмотрите на то, что происходит вокруг нас. Иногда кажется, что сейчас
как никогда общество подражает тем образам, которые предлагаются, иногда даже
навязываются ему искусством.
Бродский: Вы имеете в виду телевидение?
Волков: Для которого, не забудьте, работают и писатели, и поэты. Диккенс писал
свои романы для еженедельных газеток с картинками; сегодня он, вероятно, работал
бы на телевидении. И элитарная, и массовая культура- это части единого процесса.
138 Диалоги с Иосифом Бродским
Бродский: Соломон, вы живете в башне
...Закладка в соц.сетях
