Жанр: Документальная
Различные материалы по общественной жизни России
...еских систем не
пережила Америка - и все при будто бы неизменной конституции.
Впрочем, сколь ни случаен, противоречив и бессмысленен
Основной Закон, это единственная оболочка, защищающая граждан
демократического государства от войны всех против всех.
Итак, мы живем при демократии, и ничего другого ни себе, ни
своим детям не желаем. Значит, мы признаем:
- существование Основного Закона, сомнение в котором не
поощряется;
- суверенитет этого Закона;
- разделение властей;
- представительная форма правления.
Подчеркну, что какую-то роль народа подразумевает лишь
институт представительства: все народовластие сводится к праву
граждан выбирать своих представителей.
Ну, и кто же имеет максимальные шансы быть избранным?
Забудем пока о грубой реальности и поговорим об ИДЕАЛЬНОЙ
ДЕМОКРАТИИ (надо думать, той самой, где ни о каком принуждении
граждан не может быть и речи, и самый последний земледелец имеет
не менее трех рабов). Пусть эта ВООБРАЖАЕМАЯ форма правления не
знает таких понятий, как подкуп изьирателей, клевета на
политических противников, обман народа, использование прессы для
создания соответствующего настроения толпы. Короче, сделаем вид,
что мы не только перепетий политической борьбы в России не
наблюдали, но и не читали Марка Твена. Итак, кто победит на
выборах в самом что ни есть распрекрасном демократическом
государстве?
Разумеется, достойнейший.
А кого умеренные умные великодушные избиратели назовут
достойнейшим? В нормальных странах (Росиию я к их числу пока не
отношу) голосуют не за программу - они, обычно, не слишком
отличаются друг от друга - а за человека. То есть, своим
представителем избиратель (напомню, рассматривается идеальный
случай) признает того человека, который продемонстрировал
способность хорошо выполнять свои обязанности. И в парламент
попадут люди, "доказавшие умение руководить провинциальными
пивными", несколько адвокатов, парочка фабрикантов, немного
уважаемых арендаторами землевладельцев. В наше время - еще
несколько журналистов...
Представьте себе на секунду, что блестящему собранию
народных депутатов предстоит - в рамках обычной парламентской
процедуры, тайным голосованием - выбрать из своей среды хирурга,
который должен будет сделать срочную операцию Вашему ребенку.
Представили? Теперь порадуйтесь, до такого безумия общество еще
не дошло. Депутатам предстоит всего лишь управлять страной,
решать вопроса мира и войны, модернизировать экономику, вникать
в сущность финансовых проблем...
Предложите избирать Ректора Университета всеобщим тайным
голосованием студентов. Реакцией слушателей будет смех, в России
возможно, несколько нервный. А вот идея всенародных выборов
Президента Страны обречена на общее одобрение...
Дело о грузовой марке.
Способность законодателей принимать решения хорошо
иллюстрирует история, произошедшая в Британском Парламенте в
конце золотого девятнадцатого столетия.
Судовладельцы "владычицы морей" нагружали корабли сверх
всякой меры. Запас плавучести (определяемый отношением объема
герметизированного надводного борта к общему объему корабля)
составлял буквально проценты... При минимальных повреждениях,
под действием "непреодолимых сил стихии" в виде легкого ветерка,
суда тонули с грузом, командой, пассажирами. Союз моряков и
кочегаров при помощи сильного лобби страховщиков требовали от
судовладельцев ограничения максимальной осадки корабля. Была
разработана специальная система "грузовых марок" (известная ныне
как "Диск Плимсоля") позволяющая регулировать загрузку судна в
зависимости от времени года и геграфических условий плавания.
Билль о грузовой марке - не без помощи ряда влиятельных,
богатых и энергичных людей - попал в Палату Общин в 1854 году. В
1890 году билль стал законом. За эти 36 лет Британия потеряла по
причине перегрузки около 15 тысяч судов. С ними погибло около
ста тысяч человек.
Заметим, что тридцать шесть лет проблема грузовой марки
решалась в Великобритании, близкой в то время к нашей модели
идеальной демократии. В США аналогичный закон вступил в действие
сорока годами позже.
2. Демократия в действии.
Я не буду занимать внимание читателя анекдотами о "гримасах
демократии" - вроде занимательной истории об американском
сенаторе, который удивлялся: почему это пассажиры "Титаника" не
спрятались в водонепроницаемых переборках. Интерес представляют
не подобные курьезы, но те особенности демократической системы
правления, которые связаны с самой сущностью ее.
Итак, народ выбирает депутатов. Депутаты утверждают
правительство и контролируют его деятельность. Правительство
осуществляет оперативное управление страной. Неизбежные
противоречия разрешаются в Верховном Суде. Теоретически, система
выглядит разумной и работоспособной.
Увы, министры получают власть из рук парламента и сохраняют
ее, только если парламенту это угодно. А это с неизбежностью
означает, что профессионалами они должны быть не в делах своего
ведомства, даже не в "науке управлять вообще", а в умении ладить
с законодателями: отвечать на запросы, сотрудничать с
разнообразными парламентскими комиссиями, выполнять (не всегда
осознанные даже) пожелания депутатов. Спору нет - это сложный,
квалифицированный труд, требующий специфических знаний, таланта
психолога, ораторского мастерства, но начисто не подразумевающий
каких-то навыков по профилю министерства.
С профессиональной неподготовленностью министров справляются
самыми разными способами. Иногда вводят институт постоянных
заместителей, которые, собственно, и осуществляют текущее
руководство (структурно, это, конечно же, не демо-, а бюрократия)
Обычно же, просто часто меняют кабинеты, памятуя, что за год
даже самый талантливый и трудолюбивый министр развалить свою
область окончательно не сможет.
Министрами могут быть самые разные люди, и в
демократических странах никто не удивляется, если вчерашний
руководитель почт и телеграфов сегодня оказывается во главе
военно-морского флота. Интересно, однако, что пpи любом раскладе
яркие неординарные личности на ключевые посты не попадают.
Тому есть несколько причин.
Во-первых, люди незаурядные обладают, как правило, скверным
характером и почти всегда - характером независимым. Этим они
восстанавливают против себя и парламентское "болото" и
"хлыстов"-руководителей фракций, имеющих сильное влияние среди
депутатов.
Во-вторых, палату пугает возможность больших перемен, а
такая возможность всегда есть при дерзком политике во главе
кабинета.
В-третьих, вызывает сомнение демократизм незаурядного
человека. Демократия - это "незаменимых у нас нет", а кто из
людей умных, сильных, способных не почитает себя незаменимым?
Во всяком случае, такие фигуры, как У. Черчилль, Ж.
Клемансо, М. Тэчер попадают на высшие посты лишь в ситуациях,
для страны критических, когда устойчивость системы уже нарушена,
и инстинкт самосохрания побуждает парламентариев вручить власть
тому, от кого можно ждать чуда. Когда чудо происходит,
"спасителей отечества" выкидывают на свалку. До следующего
кризиса.
Этот момент - ключевой для понимания феномена демократии.
"Чем столетье лучше для историков, тем оно несчастнее для
современников". Чем более ярок и незауряден политик, тем больше
перемен произойдет с обществом за время его власти. Но все
знают пословицу-пожелание: "Что б вам жить в эпоху перемен!.."
Так что, "простой средний человек" всегда желает жить при
самом, что ни есть, тихом и незаметном Руководителе (премьере,
императоре, президенте или генеральном секретаре). И нет формы
правления, более соответствующей его желаниям, нежели демократия.
(Это читая исторические романы, мы думаем, что поддержали
бы политику Перикла или Отто фон Бисмарка, если бы родились их
современниками. А на самом деле, живи мы тогда, считали бы
Бисмарка сумасшедшим реакционером и безмозглым милитаристом.
Голосовали бы против него по крайней мере до победы под Садовой.
А поддерживали бы какого-нибудь либерально настроенного
Августлебена.)
Если Вы полагаете, что "от добра добра не ищут", и "лучше
быть богатым и здоровым гражданином Швейцарии, чем бедным и
больным российским подданным", Вы выбираете демократию. Суть
дела именно в этом: при демократии силы, препятствующие системе
изменять свое состояние, носят уже не преобладающий , а
исключительный характер. Не будет ошибкой сказать, что при
данной форме правления вообще нет никаких процессов, кроме
гомеостатических.
Чисто структурно, это можно связать с количеством лиц, от
которых зависит принятие решения. Прежде всего "инновационное
предложение" должно появиться. Для этого нужен по крайней мере
один оригинально мыслящий министр. Чтобы предложение имело хоть
какие-то шансы "пройти", его должны поддержать все важнейшие
министерства. Их решение должно быть одобрено законодателями.
Как правило, в любой ситуации процентов 20 голосующих имеют
твердое мнение по обсуждаемому вопросу, остальные 80% - это
"болото", у которого четкая позиция отсутствует. При обсуждении
принципиальных вопросов требуется, обычно, абсолютное большинство.
То есть, необходимо убедить "болото". Известно, что основной,
если не единственной целью парламентариев является переизбрание.
Практически, если ты уже избран, и ничего не изменилось в худшую
сторону, тебя, скорее всего, переизберут. Соответственно,
депутаты "болота" озабочены отсутствием в стране перемен к
худшему... Кроме всего прочего, решение подлежит ратификации со
стороны высшего судебного органа, куда собирают, как правило,
исключительно лиц старше 50 лет.
В результате, шансы на то, что "инновационное предложение"
пройдет, можно грубо оценить через число депутатов болота. При
размерах современных парламентов - порядка 400 человек, они не
превышают 0,3%. "Если же шансов мало - не побеждают. Особенно же,
если шансов нет вообще..."
(С этой точки зрения интересен анализ "идеальной демократии"
Авроры, проведенный А. Азимовым. После "речного спора" структура
управления планетой была преобразована таким образом, чтобы
ликвидировать самую возможность значительных конфликтов.
Компромисс и только компромисс господствовал на Авроре.
Олицетворением его стала фигура Председателя, который
неофициальным путем определял соотношение сил и оказывал давление
на более слабую фракцию, обеспечивая при голосовании подавляющий
перевес одной из точек зрения. Политическая жизнь Авроры стала
совсем гладкой. Высоким был уровень жизни, военная и научная мощь
старейшего из "внешних миров". А следствием отсутствия
противоречий стала стагнация, мучительное умирание и жестокая
гибель авроровской цивилизации.)
Стремление демократической системы к равновесию проявляется
во всех областях жизни, прежде всего - в экономике. Демократия
тяготеет к глубокому государственному регулированию, которое
осуществляется через развитую налоговую систему. Утверждение о
соответствии демократии и рыночной экономики основано на
недоразумении, если не на прямом обмане. Соовременный капитализм:
шведский ли, американский ли, французский ли, - это хорошо
управляемый рынок. Можно сказать жестче: это ИГРА в рынок,
которая в любой момент может быть прекращена государством -
примером тому военная перстройка экономики европейских стран и
США в мировых войнах.
Развитая налоговая система, по сути, представляет собой
механизм отрицательной обратной связи, сглаживающий "рыночные
колебания" доходов и прибылей. При стремлении системы к
устойчивости (что закрывает возможность вкладывания средств в
структурную перестройку экономики, в науку, в экспансию, в
космос) прогрессивное налогооблажение приводит демократические
страны либо к социальной благотворительности (Швеция) либо - к
неадекватной милитаризации (США). В обоих случаях высока
структурная инфляция.
Поскольку демократические режимы по самой своей сущности
стремятся к сохранению статус-кво, никакой политики у таких
режимов нет, и ее приходится заменять псевдополитической
деятельностью. Для этого события, с любой точки зрения
тривиальные, раздуваются (прессой) до общенациональных масштабов.
Примером тому - Уотергейт. Как ехидно заметил болгарский
шпион Эмиль Боев: "Странные люди эти американцы. Они что - в
первый раз услышали о подслушивающих устройствах?" Примером
тому любой скандал, связанный с коррупцией. Идиотские кампании
типа "Вернем чистоту в политику". Анекдотические законотворческие
инициативы, ограничивающие подарки, получаемые государственными
чиновниками, пятьюдесятью долларами - это в США-то, где средняя
зарплата порядка 2 тысяч долларов! И прочие дела "Локхид".
99 процентов всей внутренней политики демократий за
последние 15 лет - дела, которые не стоили ломанного гроша.
Миллионы долларов тратились на выяснение и обнародование
обстоятельств, при которых третестепенный сотрудник
администрации получил стодолларовую взятку от какой-нибудь фирмы
по производству унитазов... При выборах президента скурпулезно
исследуется, имел ли кандидат во времена своего студенчества
любовниц, и если да, то сколько. Но если не заниматься подобными
проблемами, вообще никакой политики в стране не будет.
Столь пристальное внимание к скандалам повышает значение
прессы и иных форм массовой информации. Печать приобретает
значение "четвертой власти", никем, кстати, не избираемой и
никому не подотчетной. Позитивной стороной этого является
информированность тех граждан, которые по каким-то причинам
хотят быть информированными. (Соответственно, настоящая
коррупция, хододящая до десятков процентов совокупного
национального дохода, в демократической системе маловероятна,
равно как и массовые аресты, повороты рек и осушения морей.)
Негативной - стремление к грязной политике, обман.
Итак, при демократии невозможны массовые преступления, но и
яркие свершения невозможны тоже. Режим, с температурой 36,6. По
Цельсию. Тяготеющий к среднему, и потому представляющий собой
политический идеал среднего класса. Так что, как и сам средний
класс, демократия представляет собой отклик системы "цивилизация"
на возникновение хаотических инноваций - иначе говоря, на первую
и вторую промышленные революции.
Дело о "Бойне Нивеля".
К 1917 году руководство французским генеральным штабом
перешло от Жоффра к Нивелю. Последний являл собой образец
боевого офицера, сделавшего карьеру в ходе войны. Собственной
идеей Нивеля был возврат от "стратегии истощения" к "стратегии
сокрушения". Предполагалось прорвать фронт противника в самом
укрепленном пункте - районе Шмен-ден-Дам - и организовать
преследование к границе. План этот мог иметь какие-то шансы на
успех только при сохранении его в строжайшей тайне.
Французская модель демократии провоцировала широкие
согласования военных планов. (Некоторые из командиров воинских
частей были "по совместительству" депутатами парламента; получив
предварительные сведения о готовящейся операции, они обратились
в Национальное Собрание с протестом по поводу бесцельной траты
жизни французов.) Разумеется, с целью сохранения секретности
технические подробности плана обсуждались не в парламенте, а
лишь в комиссиях. Трудно сказать, была ли оттуда утечка
информации. Не подлежит, однако, сомнению, что план обсуждали
так долго и так обстоятельно, что его содержание во всех
подробностях узнали во всех странах мира, где имелась хоть
какая-нибудь армия. В конце-концов, парламент разрешил провести
операцию, но оставил за собой право прервать ее "в случае
чрезмерных потерь".
Наступление не имело успеха и вошло в историю под названием
"бойни Нивеля", хотя правильнее было бы назвать его
"парламентской бойней".
Дело о Мюнхенском сговоре.
Победа в Первой Мировой Войне имела для Англии и Франции
результаты, скорее отрицательные. Лозунг "десять лет без войны"
привел к прекращению гонки вооружений (прежде всего морских) и
значительному замедлению технического прогресса. Политические
деятели, способные мыслить перспективно, потеряли всякое влияние.
Естественные послевоенные трудности вылились в депрессию
экономики. Депрессия перешла в катастрофический кризис. Кризис
послужил началом "дьявольского десятилетия", как назвали позднее
тридцатые годы.
В Германии пришел к власти Гитлер, человек, поставивший
своей открытой целью ликвидацию Версальской системы. Сначала
скрытно, а затем все более явно пошла милитаризация Германии.
Англия спала. Франция заканчивала свою линию укреплений, не
имеющую никакого боевого значения.
Гитлер ввел войска в Рейнскую область. В этот момент
справиться с немецкой агрессией могли французские полицейские
силы. Но все кончилось обсуждением в парламенте.
Настал черед Австрии. Теперь Германия была готова к войне:
чтобы наказать ее союзникам понадобилось бы не менее дивизии.
Использование таких крупных сил, разумеется, противоречило
идеалам мира и демократии.
Наконец, год тысяча девятьсот тридцать восьмой. На повестке
дня - Чехословакия. Речь идет теперь о крупной войне, все шансы
в которой, впрочем, на стороне союзников. Однако, Чемберлен и
Даладье, олицетворение парламентской системы, выбирают
переговоры. В ходе переговоров Германия получает две трети
Чехословакии, ее заводы, ее оборонительную линию. Англия и
Франция лишаются в будущей войне помощи тридцати восьми
чехословацких дивизий. (Интересно, что оправдывается все это
исключительно с позиций общечеловеческих ценностей: английский и
французский премьеры заботились исключительно о сохранении мира
на земле и о торжестве неотъемлимого права судетских немцев на
самоопределение.
Через год "сохранение мира" обернулось самой кровопролитной
войной в истории человечества. Англию спасал Черчилль. Для
Франции спасителя не нашлось.
Важно отметить, что парламентарии Франции и Великобритании
- восторженно приветствовали Мюнхенские соглашения - "мир для
нашего поколения". Еще бы: необходимость что-то решать, что-то
делать, что-то менять была отложена еще на год, и система вновь
могла спокойно уснуть.
(Действия Чемберлена и Даладье в Мюнхене время от времени
оправдывают будто бы имеющимся у них планом столкнуть лбами
"красный" и "коричневый" фашизмы во имя торжества демократии. Что
же, если у них и вправду был такой план, то это позволяет нам
взглянуть на механизмы принятия решений при демократии с еще
одной стороны. Действительно, в начале двадцатых годов союзники
были неизмеримо сильнее, как Германии, так и Советской России.
Вся их политика в последующие годы сводилась к максимальному
усилению стран-противников - видимо, в целях достижения между
ними равновесия. В результате к началу Второй Мировой Войны
демократии-победители оказались слабее любого из своих
конкурентов. И все - по правилам, все при полном одобрении
парламентов и народов.)
3. "Комплексы" демократии.
Сторонникам демократии внешние особенности парламентской
системы известны не хуже, чем их противникам. А мы попытаемся
перейти на более глубокий - психологический - уровень анализа.
При беспристрастном рассмотрении демократических режимов
бросается в глаза их невероятная жестокость. Проще всего увидеть
это, занимаясь военной историей.
Практически все войны легитимных монархий (речь идет,
разумеется, о цивилизованных странах с развитой городской
культурой, а не о варварских нашествиях типа завоеваний Чингиза)
носили ограниченный характер. С точки зрения военного искусства
эти войны отвечали принципу минимума потери и требованию Б.
Лиддел-Гарта: целью войны является мир, более выгодный, нежели
довоенный. Иными словами, войны имели локальную цель и
заканчивались, если их стоимость начинала превышать ценность
возможной добычи. Такие войны прогнозируемы, ограничены во
времени и пространстве, ведутся, как правило, профессиональными
войсками. Потери в них невелики, поскольку "хорошо обученные
войска стоят слишком дорого, чтобы их терять".
Напротив, войны демократий, как правило, не ограничены.
Жертвы в них исчисляются миллионами, милитаризация экономики
доходит до 70 - 75%. Стоимость войны велика, и послевоенный мир
оказывается хуже довоенного практически для всех граждан
противостоящих сторон. Войны демократий заканчиваются обоюдным
поражением и, часто, оказываются преддерием многолетнего
экономического и социально-психологического кризиса ("дьявольские
тридцатые").
(Не следует связывать эти особенности войн демократий с
прогрессом вообще. Ограниченная Крымская война была на целую
Промышленную Революцию позднее, нежели войны Наполеона.)
Псевдомарксистская историческая наука связывала затягивание
войн, особенно мировых, с интересами экспуататоров - то есть,
имущих слоев общества. Косвенный анализ мемуарной литературы
указывает, однако, что именно правящие классы выступали с
попытками ограничить войну, ввести ее в какие-то разумные рамки.
Напротив, народные массы, рупором которых служили пресса и
парламент, требовали "победного конца". В меньшей степени это
касалось армий, которые несли миллионные потери. Тыловики,
однако, с удовольствием ловили шпионов, били пацифистов и
боролись с дезертирами и укрывающимися от призыва. Разве не
вручали молодые девушки Великобритании белые гвоздики всем
мужчинам призывного возраста? Разве их поведение не считалось
образцом патриотизма? А ведь в Англии не было традиции воинской
повинности.
Причина состоит, на мой взгляд, в том, что именно в
демократическом государстве народ представляет собой граждан.
Гражданин же считает себя защитником страны: ее границ, ее
достоинства и чести. Понятно, что чем меньшей опасности данный
гражданин подвергается, тем менее он склонен к компромиссу.
В классической абсолютистской монархии война - дело
сюзерена. В классической демократии это - дело народа. Твое и
мое. Отсюда - привнесение в политику эмоциональных моментов.
Толпа граждан - это все равно толпа. Она эмоционально
неустойчива, склонна к истерии и образованию коллективных
эгрегеров. В начале войны это свойство используют руководящие
круги для борьбы с антивоенными настроениями. Однако, пропаганда,
вернее эффект ее воздействия поразительно быстро выходит из под
контроля. Коллективное бессознательное толпы начинает
воспринимать врага, как "чужого" - иррациональное воплощение зла,
выродка , с которыми невозможен какой-либо контакт. Раз
начавшись, милитаризация общественного сознания прекращена
"сверху" быть не может. В стране развивается массовый психоз.
Сказанное можно проиллюстрировать на примере современной
Армении. Стоимость войны давно и заведомо превысила цену
оспариваемой области - Нагорного Карабаха. С точки зрения любого
нормального человека (и любого нормального политика, если
подобное сочетание слов имеет право на существование) вопрос о
границах этой провинции не стоит даже одного убитого. В
особенности, если этот убитый - близкий вам человек. Однако же,
армянские матери посылают детей, а девушки - возлюбленных, чтобы
те защищали страющих карабахских "сестер и братьев". Подумайте
секунду, какое дело им до этих "сестер", которые, кстати, от
войны страдают много сильнее, чем от азербайджанской "оккупации".
Видимо, есть дело, если война идет уже пятый год, а страна живет
без газа и электроэнергии. То есть, война стала для армян
(естественно, и для азербайджанцев) сверхценностью, основой
существования. Ежели такое происходит с отдельным человеком, ему
поставят диагноз: "Шизофрения". А с социумом? Есть вещи,
поважнее, чем мир?
Продолжим, однако, разговор о демократической жестокости.
Человек, будучи хищником по природе, вообще жесток.
Биологически, в нем закреплен эгоизм: на уровне личности -
индивидуальный, на уровне социума - групповой. Стремление
общества к выживанию вынуждает Homo Sapiens ограничивать свою
природную агрессивность. В результате, часть ее вытесняется в
подсознание, часть - проецируется на "чужих". "Чужие" - не люди.
(Во многих языках это закодировано лингвистически: "человек"
эквивалентен "своему", "варвар" не есть человек.)
Со временем понятие "своего" расширяется. Поскольку к тому
же любое убийство "чужого" является с точки зрения психоанализа
замещением убийства "своего" (строго говоря, своего тотема), то
л ю б о е сколь угодно разрешенное моралью данного социума
убийство, неизмежно вызывает у убийцы чувство вины.
Естественно, сопротивление, которое возникает при мысли об
убийстве, зависит от ситуации. Одно дело - убить постороннего,
другое - убит
...Закладка в соц.сетях
